Самый сложный экзамен

Алиса просыпается в семь. В школу сегодня не нужно, последняя консультация будет только в понедельник. Она прикидывает, что идти в гости ещё рановато, и рассеянно пролистывает любимую книжку. Минуты тянутся бесконечно медленно, строчки сливаются воедино, и Алиса не выдерживает, решив найти другое занятие. Вооружившись тряпкой и ведром, она отмывает квартиру. Обычно Алиса добровольно занимается уборкой чуть реже, чем никогда. Но сегодня с энтузиазмом трёт полы, заглядывает в комнату матери, протирая пыль, и чистит кухонную плиту. Все пустые бутылки Татьяна Васильевна сложила в большой мусорный пакет, но не успела вынести: видимо, торопилась на работу. Алиса находит в холодильнике полупустую бутылку с янтарным содержимым и отправляет её в тот же пакет. У неё даже не возникает мысли попробовать, что там. И это… необычное развитие событий. Она встаёт на подоконник кухонного окна и протирает стёкла — в первый раз с прошлого года. Ступает на наружный карниз. Внизу под окнами проходят две узбекские девчонки из соседнего подъезда, младше её на несколько лет. Они глупо хихикают и щебечут на своём птичьем языке, но сегодня её даже это приводит в восторг. Заметив её, они приветливо машут, и Алиса, намертво вцепившись в створку, машет рукой с зажатой тряпкой им в ответ. У неё вызывает эйфорию всё в них: чёрные змейки косичек, голые загорелые коленки, отпечатавшийся красный след от ручки пакета на сгибе локтя. Она провожает их взглядом, домывает окно и спрыгивает с подоконника в комнату. Обнаружив, что уже половина десятого, Алиса быстро заглядывает в телефон. Генки в сети, и она пишет ему: «Я приду?». Ответа долго, мучительно долго нет. Наконец на экране появляется: «В любое время. Жду». Несмотря на то, что в реальной жизни он часто улыбается, в переписке не ставит смайлики, и это странно диссонирует с его образом. Возможно, поэтому тон сообщения ей кажется суше, чем хотелось бы. Тем не менее она облегчённо выдыхает, переодевается в простые синие джинсы и белую футболку. Подходит к зеркалу, стирает с щеки грязную полосу и решает не краситься. «На случай, если я опять буду рыдать». Алиса берёт со стола большое румяное яблоко, кусает и торопливо выходит из квартиры, вынося звенящий мусорный пакет. По пути закидывает его в бак. Огрызок яблока бросает окружившей её толпе голубей. «Я надеюсь, что синильная кислота из яблочных косточек вас не убьёт, маленькие попрошайки».

***

Перед дверью нужного подъезда Алиса неожиданно паникует и долго стоит, не решаясь позвонить в домофон. Какой-то парень выходит из подъезда, и она быстро вбегает в открывшуюся дверь, радуясь, что эта проблема решена. Затем поднимается пешком по лестнице, на втором этаже замечает нужный номер 42. И стоит теперь уже перед другой дверью, обуреваемая теми же чувствами. Дверь деревянная, обитая тёмным дермантином. Номер ярко выделяется медным начищенным пятном. Она прислушивается, но внутри тихо. Алиса преодолевает искушение просто сесть на коврике и подождать, пока кто-нибудь выйдет. Почти протягивает руку к кнопочке звонка, но затем отдёргивает её. Она достаёт из кармана телефон и набирает «Я здесь». Меньше чем через минуту дверь открывается. Генки умудряется осветить собой весь тёмный коридор. — В следующий раз не стесняйся звонить. Я предупредил маму, что ты можешь прийти. — Она дома? — Алиса страдальчески сдвигает брови. С мамами всех мальчиков, к которым она приходит домой, отношения у неё обычно не особенно ладятся. — Да. Мы можем поздороваться или сразу пойти ко мне в комнату, как хочешь, — он смотрит на неё, на ощупь включая свет. В коридоре загораются небольшие оранжевые светильники. Алиса думает, что даже если она сейчас откажется, ей всё равно может понадобиться выйти в туалет или ещё куда-нибудь, и тогда теоретическое столкновение будет более неловким. — Уж представь меня, — решается она. — Твоя мама должна оценить возможную опасность перед тем, как оставить нас наедине. Генки смешно фыркает: — Я думаю, ты её недооцениваешь. Если она начнёт показывать тебе мои детские фотографии и грамоты, начиная с первого класса — беги и не возвращайся. Они проходят по коридору до конца. Алиса мысленно отмечает количество дверей. «Трёхкомнатная квартира, неслабо». Генки толкает последнюю дверь, и Алиса чувствует резкий запах краски. Ослеплённая ярким светом из окна, расположенного напротив входа, она не сразу разглядывает женскую фигуру. Мама Генки оказывается абсолютно полной противоположностью тому образу, который возник в голове у Алисы. Она ожидает увидеть спокойную женщину со светлыми волосами и глазами, возможно, пухловатую, с милыми ямочками на щеках. Вместо этого перед ней оказывается худая смуглая гибкая… девушка, по-другому не назвать. Тёмные, почти чёрные волнистые волосы убраны под красную бандану. Такие же тёмные глаза из-под густых бровей впиваются в неё цепким взглядом. Она откладывает кисть и дощечку, которая исполняет роль палитры, а затем стремительно отходит от мольберта к ним. Алиса пытается оценить обстановку, но одним взглядом окинуть комнату не удаётся. В ней почти нет мебели, зато повсюду расставлены и развешены полотна, какие-то драпировки. Яркие пятна красок повсюду на полу и стенах. Алиса вздрагивает, когда понимает, что из-за оконной занавески выглядывает нарисованный прямо на стене ухмыляющийся клоун с ярко-красным ртом. Генки говорит: — Мама, это Алиса. Алиса, это Валентина Григорьевна, можно просто Валентина. Мама Генки ослепляет её белозубой улыбкой, уверенно протягивает руку и говорит: — Глаза, как небо грозовое. Типаж вакханки молодой. «Она меня сейчас шлюхой назвала?! Обычно у других мам на это уходило больше времени». Генки отмахивается: — Не пугайся. Мама любит рисовать девушек. И ещё больше она любит их смущать. Увидишь, скоро она предложит тебе попозировать ню. «Что???» Валентина убирает с лица улыбку и притворно серьёзно говорит: — Предложение только для совершеннолетних. — Мы с тобой в безопасности, так что пойдём. И да, мам, открой окно, — морщится Генки. — После твоей преждевременной кончины токсикологам придётся устраивать консилиум. — К моему великому сожалению, эта краска даже не содержит галлюциногенных веществ, — Валентина сладко потягивается, на носочках подходит к окну и распахивает его. — Ты уверена в этом? — Генки кивает на незаконченную картину. В верхнем углу нарисована лошадь, во всяком случае если бы лошадь могла состоять из искристых спиралей и вихрей. В нижнем углу тоже лошадь — но тёмная, обрисованная плавными завитками. — Моя новая работа по мифологии Шотландии. Интересно? — она смотрит на них. Алиса кивает. — Идея в том, что келпи из воды завистливо смотрит на звёздную лошадь, скачущую по небесным просторам. У неё нет ограничений, она не привязана к одному озеру, как её речная сестра. Келпи и ревнует, и любит, и ненавидит ту, но дотянуться не может. Поэтому вымещает злобу на случайных путниках, заманивая их в воду. И в то же время она думает — а что если бы я была хорошей и не делала этого? Что если бы я тоже стала тогда звёздной серебристой лошадью, а не жила среди тины и водорослей? — мама Генки прерывается и машет рукой. — В общем-то, ничего нового или интересного, обычный дуализм, просто пришло в голову. Алиса по-новому смотрит на картину. Ей кажется, что она улавливает выражение мучительной тоски на морде чёрной кобылы. Серебристая лошадь даже не смотрит на неё, наслаждаясь свободным бегом по облакам. У Алисы почему-то сжимается сердце, и она переводит взгляд на маму Генки, пытаясь определить, сколько же ей лет. На самом деле впечатление юности скорее создаётся порывистостью движений и стройностью. Вблизи она замечает морщинки в уголках глаз и на шее. Но Валентина всё равно кажется скорее старшей сестрой Генки, чем матерью. Причём приёмной. — Мне нравится, но я бы на твоём месте подумал, зачем лошади, скачущей по облакам, подковы? — Генки поворачивается к Алисе. — Официальное знакомство состоялось. Пойдём разбираться с математикой. Художница шутливо салютует и отворачивается к мольберту. Они выходят, прикрывая дверь. Генки заходит в первую от входной двери комнату. Разворачивается и разводит руками: — Ну как-то так. Надеюсь, ты ещё не пожалела, что пришла. Комната не очень большая, но светлая. После буйства красок в студии Алисе кажется, что здесь немного серо. Письменный стол, тёмный диван, кресло с небольшим столиком, шкаф. Обои и пол стандартно безликие. Всякого пестрящего хлама, которого полно в её комнате — постеров, статуэток, разных безделушек, да и просто разбросанных вещей — здесь нет. Единственные яркие пятна — книжная полка, коробки с настольными играми и компьютер. Системный блок выглядит как то, что Алиса обычно видит в популярных летсплеях — яркая подсветка, космические формы и беззащитно открытые железные внутренности. Плоский монитор занимает всю длину стола. Она собирается спросить, любит ли он игры, но вместо этого неожиданно выпаливает: — Сколько твоей маме лет? — Тридцать три, — спокойно отвечает Генки. Алиса пытается вычесть его семнадцать с лишком лет, затем ещё 9 месяцев, и получает цифру около 15. Она вздрагивает. — Да, она влюбилась в моего отца, когда ей было тринадцать. Он был старше её на пять лет и поначалу всячески отказывался с ней общаться. Но она ждала его из армии, писала письма и часами простаивала под его окнами, когда он вернулся. Наконец её упорство его сломило, и в шестнадцать, как только это стало разрешено законом, они поженились. Родители с обеих сторон не протестовали, думаю, не в последнюю очередь потому, что она уже была беременна. Генки протягивает фотографию в рамке — на ней абсолютно счастливая щуплая девчонка в белом платье не по размеру и светловолосый широкоплечий молодой парень. Тот серьёзно смотрит в камеру. — Я практически ничего не взял от матери, пошёл весь в отца. Хотя все пророчили, что буду «цыганёнком». Но в роду у матери были какие-то то ли викинги, то ли англичане, и получилось вот так. Генки прикрывает глаза: — Хотя на этой фотографии он мне не нравится. Я запомнил его вечно улыбающимся. В коридоре, ближе к ванной, висит его портрет, который рисовала мама. Посмотри, если выпадет шанс. Она зачарованно его слушает. — Веришь ли, отец тоже помогал маме с учёбой, — улыбается Генки. — Она ушла после девяти классов в художественное училище, но даже там на первых курсах была математика. А он тогда был студентом инженерного факультета. И, по маминым воспоминаниям, здорово не любил отвлекаться на её простенькие задачки. Просил испечь пирог в обмен на каждое решение. А сейчас давай всё-таки приступим к занятиям, а то я могу говорить бесконечно. Алиса присаживается в кресло и кладёт на столик тетрадь с решениями. Она тыкает пальцем в выделенные вчера места. — Вот это то, на чём я спотыкаюсь чаще всего. Он садится на диван, внимательно перелистывает страницы и кивает: — Они все укладываются буквально в две-три темы. Возможно, ты их пропустила. «С моей статистикой посещения вполне вероятно». Генки открывает учебник и начинает говорить. Он пишет строчки уравнений ровным мелким почерком и, она должна признать, действительно понятно объясняет. Он решает несколько примеров, подробно расписывая каждый этап и отвечая на её вопросы. Затем даёт ей учебник и отправляет за письменный стол. — Попробуй решить вот эти, — он обводит карандашом несколько номеров заданий. Логарифмы одним своим видом вгоняют её в тоску. Но, поглядывая в тетрадку, где Генки писал примеры, она понемногу умудряется распутать клубок даже самого сложного последнего уравнения. И ощущает себя счастливой, когда Генки, проверив решения, сияет: — Ты учишься ещё быстрее, чем я мог представить. Он заставляет её решить ещё несколько уравнений на всякий случай. Всё это время, что она сидит за столом, он на диване не отрывается от телефона. Подходя к нему для проверки, она косится на экран, но там всего лишь открыта электронная книга. — Чайна Мьевиль, — протягивает он телефон, заметив её интерес. — Я больше люблю классику, но это в своём роде тоже занимательно. Алиса громко зачитывает: — Айзек смотрел, как огромный радужный жук-скарабей, который был головой его возлюбленной, поглощает свой завтрак. Он проследил за глотком, увидел, как вздрагивает гортань в том месте, где бледное насекомое брюшко плавно переходит в человечью шею… Она останавливается. Генки хмыкает: — Возможно, не лучшая пара предложений для начала знакомства с автором. Но теперь ты примерно знаешь, чего ожидать. Я бы сказал, что-то среднее между Нилом Гейманом и Лавкрафтом. Там довольно много мутировавших и переделанных существ. И межвидовые контакты тоже встречаются. «Малыш Генки — ксенофил?». Она мысленно хихикает и отдаёт телефон обратно. — Я обожаю у Геймана «Этюд в изумрудных тонах». Там тоже лавкрафтовская стилистика, — говорит она. — Я тоже. По-моему, сам Конан Дойл был бы доволен, прочитав эту переделку своей повести. Он вопросительно прищуривается: — Ты ведь знаешь, что это часть антологии? Вся она посвящена приключениям Шерлока Холмса во вселенной Лавкрафта. Алиса отрицательно мотает головой. Он оживляется: — «Тени над Бейкер-стрит», так она называется. Правда, перевода вроде бы нет, я читал на английском. И, честно признать, остальные работы сильно уступают «Этюду». Генки подходит к коробкам с настольными играми и вытаскивает одну: — У меня даже есть игра по мотивам. Алиса смотрит на коробку. На ней действительно написано «A study in emerald». Гигантское чудовище с крыльями и щупальцами парит над Лондоном. Он с нежностью в голосе произносит: — Эта игра с доставкой стоила столько, что пришлось выбирать: она или новый телефон. Поэтому я тогда ходил без смартфона ещё полгода. Английский она тоже знает на отлично, и, открыв коробку, читает описания на мрачных карточках. Затем разворачивает игровое поле, зачарованная знакомыми образами. — Мы можем сыграть как-нибудь, если захочешь. В неё можно играть и вдвоём, — Генки встаёт рядом с ней и тоже влюблённо разглядывает карточки. Он оказывается так близко, что её рука почти касается рукава его клетчатой рубашки. В этих нескольких разделяющих их миллиметрах внезапно сосредотачивается столько напряжения, что она еле дышит. — Я… Я на самом деле никогда не пробовала играть в настолки, — пересохшим ртом выдавливает Алиса. Больше всего она боится сейчас, что всё испортит, и Генки отвернётся, потеряет интерес и уйдёт. И эта магия прекратится. Но ей действительно ни разу не доводилось играть. Интересы её знакомых обычно были более жидкими и высокоградусными. Он моргает золотистыми ресницами и радостно восклицает: — Но это же чудесно! Теперь я ещё больше хочу с тобой сыграть. Первый раз всегда запоминается, несмотря на то, что многое бывает непонятным. Но с грамотным партнёром даже новичок может сразу войти во вкус и получить массу удовольствия. «Мы точно о настольных играх сейчас говорим?» Он хлопает по коробке и неожиданно громко смеётся: — Останови меня. Останови! Больше всего на свете я сейчас хочу разложить… «Меня?» - …игровое поле и начать всё показывать. «О, кое на что я бы посмотрела». — Или затащить тебя… «В постель». - …в игровой клуб и найти компанию, чтобы тебе не было скучно только со мной. «Групповые развлечения для меня в новинку». Алиса сжимает кулак, до боли вонзая ногти в ладонь. К её великому недовольству, это нисколько не заглушает дурацкий внутренний голос. Самое главное, она никак не может понять, почему её мысли вдруг переключились на эротическую волну. «Это только гормоны. Запоздалый пубертатный период. Я точно не могу хотеть Генку Ильина». — Я не хочу, чтобы ты останавливался, — с вызовом бросает она. Пусть понимает, как хочет. Генки растерянно смотрит на неё, видимо, уловив странную интонацию в голосе. Он облизывает губы и нерешительно произносит: — Математика не ждёт. Он оставляет коробку с игрой на столе и возвращается к дивану, где берёт тетрадь и начинает проверять. Алиса уже без прежнего интереса продолжает перебирать игровые карточки. Затем садится рядом, стараясь держаться подальше. — Всё отлично, — тихо обращается он к ней спустя некоторое время. Генки открывает учебник и начинает объяснять другую тему. Но прежний комфорт, с которым плавно лился его голос, пропадает. В воздухе повисает напряжение. Они кое-как осиливают производные с первообразными, в этот раз Алисе приходится выслушать несколько разборов ошибок перед тем, как она наконец начинает выдавать правильные ответы. Генки радуется за неё и возвращается в своё обычное спокойно-позитивное состояние. — Ты, наверное, есть хочешь? — обеспокоенно спрашивает он, взглянув на часы. — Уже два. Я что-нибудь приготовлю. Сейчас Алиса хочет есть только себя изнутри. Но Генки уже не остановить — он закатывает рукава. Подумав, небрежно скидывает рубашку, оставшись в светлой футболке, и исчезает за дверью. Рубашка лежит на диване, и Алиса сначала искоса на неё поглядывает, потом словно невзначай тянется к ней. Ощутив под пальцами мягкую ткань, вздыхает. Ей до боли хочется зарыться в неё лицом и узнать, чем рубашка пахнет, но она сдерживается. Алиса решает выйти в коридор и поискать ванную. Наудачу тянет дверь с нарисованным водопадом. Помещение за ней действительно оказывается ванной комнатой, совмещённой с туалетом. Закончив свои дела и вымыв руки, Алиса выходит и сталкивается взглядом с большим портретом на противоположной стене. Мужчина на портрете широко улыбается. Он не позирует, а смотрит даже слегка в сторону, как будто его случайно сфотографировали. Фон тёмный, и даже половина его лица в тени, но от лица и волос исходит еле заметное сияние. Внизу большими красными мазками подписано «Мой Миша! 2010». Алиса стоит перед ним, в буквальном смысле открыв рот. Её поражает это лицо, резко выступающее из темноты. Она замечает, что портрет оформлен в строгую широкую чёрную раму, но с первого взгляда она не бросается в глаза, потому что почти сливается с фоном. Наконец она достаёт из кармана телефон и пытается отойти в узком коридорчике так, чтобы захватить в кадр всю картину. Смотрит на сделанный снимок, но на экране почти вся магия светотени пропадает. — Не получится, — Валентина подходит к ней сбоку. — Я пробовала много раз, почему-то на фото не выходит такого эффекта. Она держит в руках зажжённую сигарету и окутывает дымом Алису, затем, спохватившись, тушит прямо о стену. Алиса теперь замечает, что на тёмной стене ещё немало таких меток пепла и копоти. Все они концентрируются вокруг портрета. Хм. — Я люблю говорить Гене о том, почему сразу влюбилась в его отца. Не было даже никакого «почему». Я просто увидела в нём единственное светлое пятно посреди окружающей тьмы. И пошла за ним, не раздумывая. В этом портрете я попыталась изобразить, как я его вижу. Как я его видела все эти годы. — Тьмы? — шёпотом спрашивает Алиса. — Отчим, — короткое слово хлещет, словно хлыстом. Валентина невыносимо спокойно говорит: — Когда мы с Мишей познакомились, мне было тринадцать, и я уже очень давно не была невинной девочкой, которой он меня считал. Мать мне не верила и не верит до сих пор. Отчим умер через год после этого, так что я больше стараюсь не поднимать эту тему. Её брови сдвигаются: — Я бы его убила сама, но кто-то успел раньше. Нашли с проломленным черепом. Сейчас я боюсь только одного — что это были родственники какой-нибудь другой несчастной девочки. Я не задумывалась тогда о том, что могли быть и другие. Мне не верили, и я замолчала, а надо было кричать. «Что у них за семейная манера вываливать сразу всё на первого встречного? — в панике думает Алиса. — Даже персонажи короткометражек так быстро свою мотивацию не раскрывают». — Мише я всё рассказала. Именно после этого он и сделал мне предложение. Правда, я немного не дотерпела до свадьбы. Он подрабатывал охранником, и я пришла к нему ночью в сторожку. Сопротивлялся он долго, но не бесконечно. Алиса чувствует себя неловко и опускает взгляд в пол. — В Генке тоже есть этот свет, — Валентина улыбается, глядя на портрет. — Миша был моим солнцем, а он как лучик. Какой-то надломленной девчонке рано или поздно повезёт. Она перестаёт улыбаться и переводит на Алису пугающий взгляд чёрных глаз: — Но лучик гораздо легче погасить, чем целое солнце. Особенно если солнца уже нет. И тогда мир погрузится во тьму. Валентина подходит ближе. Алиса замирает. Её сердце бешено колотится. Спасает её Генки, выныривающий из кухни с подносом в руках. — Мам, я тебе на столе порцию оставил. Когда ты голодна, тебя заносит в гримдарк. Он весело смотрит на них и уходит в комнату. Алиса почти бежит за ним.

***

Генки ставит поднос на стол. Он опускает одну огромную тарелку на столик перед креслом. Алиса подходит, нерешительно садится и смотрит на еду. Омлет, порезанный помидор, ломтик сыра, лист салата. На серой цельнозерновой булочке творожный сыр, зелень и кусочек слабосоленого лосося. Выглядит всё ярко, полезно и непривычно. — Как будто в инстаграме страницу фуд-блогера просматриваю, — вслух замечает Алиса. — «Organic, whole, vegetarian». Кажется, мне сейчас начнут рекламировать ягоды годжи или семена чиа. Генки улыбается: — У меня есть и то, и другое, если хочешь. — Скажи мне, что ты шутишь, — Алиса закатывает глаза. — Я не знал, что ты будешь пить. Я заварил чайник зелёного чая, но если ты хочешь что-то другое, я принесу. — Чай подойдёт. Генки наливает в чашку дымящийся напиток. Судя по аромату, не просто зелёный чай, а молочный улун. Её любимый. Очередное совпадение вкусов её почему-то злит. Она пробует омлет и совсем падает духом. На вкус он оказывается лучше всего того, что она может сделать из яиц и молока. Возможно, такое впечатление производят какие-то неизвестные ей специи. — Я готова предложить тебе руку и сердце, — шутит она. — Есть вообще что-то, что ты не умеешь делать? Генки передвигает офисный крутящийся стул от письменного стола к её столику и садится напротив. Кое-как он умудряется втиснуть свою тарелку рядом с другой. Для его чашки места уже не остаётся, и он ставит её на подоконник. Откусывая от булочки, перечисляет: — Петь. Рисовать. Танцевать. Все виды спорта, кроме шахмат, — не моя стихия. Вообще я очень много чего не умею. Генки задумывается: — Не умею ругаться матом. — Серьёзно? — Алиса давится чаем и закашливается. — Я могу стать твоим репетитором по этому предмету. Он смеётся: — Я подожду, пока не введут обязательный экзамен. Алиса удивительно быстро для себя опустошает тарелку. Генки убирает её на стол вместе со своей. В его тарелке больше половины еды остаётся нетронутой. Он берёт с подноса ярко-оранжевый апельсин. Умело чистит от кожуры и протягивает половину ей. — Обожаю апельсины, — признаётся он. — Лучшие из цитрусовых. Мандарины слишком сладкие, лимоны кислые, грейпфруты горькие. Гибридные сорта водянистые. У апельсина же идеальный вкусовой баланс. Она не совсем разделяет его восторг, но отправляет дольку за долькой в рот. — Любишь компьютерные игры? — вспоминает она о незаданном вопросе. — Не все, конечно, но многие. В основном стратегии, РПГ, некоторые симуляторы. — Diablo? Darkest Dungeon? Sunless Sea? Arcanum? — перечисляет она кое-что из того, что нравится ей самой. Он кивает в ответ на каждое название. — Когда ты вообще учиться успеваешь? — удивляется она. — Я на одного ведьмака двести часов убила. Месяц в школе не появлялась. Алиса прищуривается: — Нет, знаю, сейчас я должна спросить: «И давно тебе семнадцать?» Генки секунду не понимает, о чём она, потом фыркает: — Боже. Я не думал, что ты смотришь такие фильмы. — Я не думала, что ты узнаешь цитату, — парирует она. — У меня часто бывает бессонница. И нет друзей. Эти два фактора освобождают мне довольно много времени, — он улыбается, но как-то кривовато. Алиса задумывается. Она обводит руками комнату, показывая на завалы коробок с настолками: — Но ты же с кем-то играешь? Во всё это? Он невесело говорит: — Обычно сам с собой. Мне хватает воображения продумывать действия за других игроков, но это занятие теряет большую часть смысла. Иногда с мамой, но в сложные игры она играть не любит, быстро теряет концентрацию. Когда я устаю от одиночества, то прихожу в местное антикафе — там чаще всего находится компания. Но это почти всегда случайные люди, я не поддерживаю с ними отношений. Генки усмехается: — Там, впрочем, любят, когда я прихожу и приношу игры, которых нет больше ни у кого в нашем городе. Поэтому мой приход, обычно пару раз в месяц, — это целое событие. Даже можно найти группы в соцсетях, где они выкладывают расписание встреч со мной. Он подмигивает: — И ещё я — Мастер. Он произносит это как будто бы с большой буквы, и Алиса переспрашивает: — Кто? — Вожу партии в Dungeons and Dragons. Если коротко: игроки бросают кубики, а я им рассказываю, к какому результату это привело. Продумываю и описываю комнаты, монстров, сокровища. — Ты разбудил Газебо. Оно ловит и съедает тебя, — хмыкает Алиса. Она ни разу, конечно, не сталкивалась с такими играми, но пару общеизвестных шуток знает. Генки ещё шире расплывается в улыбке: — Ты уловила суть. Руководство клуба говорит, что скоро придётся продавать на меня билеты, потому что народу обычно набивается столько, что все желающие не успевают сыграть. Хороших мастеров в городе немного. Он чистит второй апельсин. Его пальцы перепачканы ярким жёлтым соком. Он снова протягивает Алисе половинку, но она тянется и выхватывает ту, которая у него в другой руке. Ей почему-то кажется, что она должна быть вкуснее. — Я пообещал Антону и Жене, которые занимаются клубом, что завещаю им всю свою коллекцию. Если я вдруг неожиданно умру, ты знаешь, кого в этом винить, — смеётся он. Он стряхивает каплю сока с пальцев и поднимается. — Я на минуту. Возвращается уже с чистыми руками и берёт учебник: — Итак, математика. Алиса обречённо вздыхает. Они принимаются уже за геометрию, разбирают последнюю тему, вызывающую у неё сложности. За окном постепенно темнеет. Алиса внезапно вспоминает кое-что и охает. Она виновато смотрит на Генки. — Мне нужно в парикмахерскую. Перекрасить этот ужас до завтрашнего праздника, — она крутит в руках длинную прядь волос. Почти смывшаяся краска местами придаёт её волосам грязный зеленоватый оттенок. — С твоими волосами что-то не так? — он задумчиво смотрит на неё, и вдруг Алиса понимает, что он действительно не видит в этом ничего страшного. Скорее всего, он не замечает и шелушащегося носа, и обкусанных губ, и облупившегося лака на ногтях. Это вызывает у неё облегчение, смешанное со злостью. «Он вообще не воспринимает меня как существо противоположного пола?» — Предполагается, что они должны быть одного цвета, — она со стоном отбрасывает тетрадь и закрывает лицо руками. — Я просто так не хочу туда идти. Это занятие часа на два минимум. — По собранным мною эмпирическим данным, особи женского пола обычно любят проводить время в местах, посвящённых уходу за волосами и другим косметическим процедурам, особенное внимание уделяя групповым обсуждениям, касающимся особей мужского пола, — он шутливо поправляет воображаемые очки. — Именно в обсуждениях и проблема. Я не особо люблю о себе разговаривать, так что обычно успеваю узнать всё о парикмахере. Или послушать полную коллекцию русских хитов 90-х. Не могу даже выбрать, что приводит меня в больший восторг. Генки решительно откладывает учебник и встаёт с места: — Пойдём вместе. Я побуду с тобой. Если ты не устала от моего общества, конечно. Алиса понимает, что хотя бы из вежливости должна отказаться и что для него это бесполезная трата времени. Но на лице, которое она всё ещё прячет в ладонях, расплывается широкая улыбка.

***

В маленькой парикмахерской, расположенной в подвале, её встречает уставшая женщина. Вместе с Алисой они довольно быстро решают убрать длину по плечи и выкрасить оставшееся в её родной тёмно-рыжий цвет. Пока Алиса сидит на вращающемся кресле с уже нанесённым на волосы химическим составом, Генки развлекает её, зачитывая предложения из модных журналов, которые лежат рядом на столике. — «Неизмеримую красоту Ольги гордо несли тринадцатисантиметровые шпильки от Маноло Бланик». И тут же ссылка на магазин, где их можно купить. Как думаешь, авторы сотрудничают с пунктом травматологии? Алиса смеётся. Парикмахер тоже улыбается, подходя к ней и проверяя цвет пряди. — Хороший у тебя парень, — одобряет она. Алиса нервно сглатывает и ничего не отвечает. Она надеется, что Генки этого не услышал. Он на секунду внимательно смотрит на них, затем снова начинает перелистывать журнал. — «Фиолетовые губы — ваш пропуск в счастливое будущее», — цитирует он. — Ну вот, теперь мы знаем, чего тебе не хватает для сдачи экзамена. После того, как парикмахер смывает краску, сушит и укладывает её волосы, Алиса оставляет на столе все деньги на неделю, выделенные ей матерью. «Завтра должна быть зарплата, так что продержусь как-нибудь», — думает она. Отражение в зеркале ей нравится. Генки, впрочем, кажется, так и не замечает разницы. Они выходят, и Алиса, увлечённая разговором, даже не сразу замечает, что они дошли до её дома. — У тебя правда никогда не было кошки? Генки качает головой. — Когда-то в детстве я сильно привязался к хомячку Снежку. Как и все эпические истории любви, эта кончилась трагически, — улыбается он. — Мама не решилась больше никого заводить. Ну и кроме того, она крайне чувствительна к своему творческому беспорядку в студии, так что свободно гуляющее животное точно не подойдёт. Он мечтательно смотрит в небо, на котором уже появились первые звёзды. — А ведь я люблю кошек. И собак. И вообще всех животных. Даже пауков. — У меня есть кошка, — выпаливает Алиса. — Хочешь, зайдём, я тебя познакомлю? Генки смотрит на неё с сомнением. — Ну… Если ты уверена, что сейчас не слишком поздно. Только на минуту. Не хотелось бы беспокоить твою маму. — It's adventure time, — Алиса открывает подъездную дверь. Она очень переживает из-за бедной обстановки в своей квартире, из-за ободранных обоев, потёртого линолеума. Входя в квартиру, она нервно косится на него, отслеживая реакцию. Но Генки, кажется, не замечает ничего, кроме Кильки, вышедшей встречать гостей. Он аккуратно гладит кошку, а когда та расслабляется, подхватывает её на руки и утыкается лицом в пёструю шерсть. Килька громко мурлычет. Алиса ей смутно завидует. Татьяна Васильевна, вышедшая на шум, хохочет, когда Генки начинает неумело вальсировать с Килькой на руках и потом склоняется перед ней в шутливом поклоне. Она предлагает им чай, и все втроём садятся за стол на кухне. Разговаривают в основном об учёбе, и в основном только двое. Алиса преимущественно молчит. Генки не выпускает кошку из рук, умудряясь при этом периодически делать глотки из чашки. Когда становится совсем поздно, Генки уходит. Алиса хочет обнять его на прощание, но так и не набирается смелости и медленно закрывает дверь. Мама сочувственно улыбается и обнимает её. «Сплошной сахарный сироп».