Stigma

Прошло два года. Сеул всё так же не спал. Он менял вывески, лица, маршруты, владельцев ночных клубов, имена тех, кто ещё вчера считал себя неприкосновенным. Он шумел под окнами пентхауса, лез в небо стеклом небоскрёбов, горел дорогими машинами на перекрёстках, сиренами, чужими долгами и страхом. Чонгук тоже не спал. Точнее, он почти не спал. Сон приходил к нему только тогда, когда Юнги лежал рядом. Живой. Тёплый. Его. Чонгук знал каждый звук в этой квартире. Лёгкое шуршание простыней. Тихий вдох Юнги, когда тот поворачивался на бок. Едва слышный щелчок часов на прикроватной тумбе. Шум вина, когда оно касалось стенок бокала. Он знал всё, что принадлежало их ночам. И всё равно каждый раз, когда Юнги касался его первым, Чонгук будто заново терял остатки разума. Сейчас Мин сидел на нём верхом, в его чёрной рубашке, расстёгнутой почти до конца. Белые волосы падали на лицо, губы были припухшими от долгих поцелуев, взгляд тёмный, спокойный, опасный. Бледные бедра медленно раскачивались, влажная дырочка натужно принимала весь объект члена Чонгука, нежно обволакивая плоть. Теснота и жар тела Юнги разжигали пламя в Чоне, но он держал своего зверя на поводке. Сейчас главным был Мин. Врач ввёл их чувства и ощущения в заданном собой темпе. Он больше не был тем студентом, который пытался уйти из кафе с чужим пистолетом в кейсе. Он больше не был тем сломанным человеком, который смотрел на собственные запястья так, будто там прятался ответ. Он стал врачом. Стал человеком, которому клан Чон открывал двери без приказа. Стал тем, кого охрана провожала взглядом не из-за страха перед Чонгуком, а из-за понимания простой вещи: если с Мин Юнги что-то случится, город захлебнётся кровью. Чонгук поднял руку и провёл пальцами по его шее. Медленно. Слишком бережно для человека, который убивал без дрожи в голосе. Юнги склонился ниже. Их губы встретились без спешки. Поцелуй вышел глубоким, жадным, с тем напряжением, которое не исчезло даже через годы. Чонгук сжал его талию, притянул ближе, заставил опуститься к себе, будто одного расстояния между телами уже было достаточно, чтобы вывести его из себя. Юнги тихо выдохнул ему в рот. Чонгук услышал этот звук и закрыл глаза. Вот она. Его слабость. Его наказание. Его спасение. Всё в одном человеке. Он целовал Юнги так, будто хотел стереть все годы боли. Так, будто каждый поцелуй был извинением, которое нельзя произнести словами. Так, будто если он остановится, прошлое снова разорвёт им грудь и вытащит наружу всё, что они похоронили с таким трудом. Юнги не отстранялся. Он давно перестал дрожать от его рук. Теперь он сам вёл этот огонь. Пальцы Мина скользнули по плечам Чонгука, задели его шею, поднялись к волосам. Он сжал их у корней, заставляя старшего поднять голову. Чонгук усмехнулся. В его глазах сразу вспыхнуло что-то хищное. — Смелый стал. — Ты жалуешься? — Я наслаждаюсь. Юнги чуть наклонил голову. — Тогда молчи. Чонгук рассмеялся тихо, низко, почти беззвучно. Ему нравилось это. Нравилось, когда Юнги говорил с ним так, будто не боялся последствий. Нравилось, когда этот голос, ровный и ленивый, ломал его власть одним словом. Нравилось понимать, что весь мир перед ним опускает глаза, а Юнги смотрит прямо. Его Юнги. Единственный человек, которому Чонгук позволял держать нож у своего горла и всё равно думал только о том, как красиво у него дрожат ресницы. Он снова потянулся к его губам, но Мин отстранился. Недалеко. Ровно настолько, чтобы Чонгук не получил желаемое сразу. Жестокий. Прекрасный. Живой. — Сегодня ты слишком тихий, — сказал Юнги. — Я смотрю. — На что? Чонгук провёл ладонями по его бокам и остановился на спине. Там, под тканью рубашки, прятались шрамы. Он не видел их, но знал каждую линию. Каждый неровный участок кожи. Каждый след своей ошибки. Каждый сантиметр боли, которую сам туда вписал. Его пальцы замерли. Юнги заметил это сразу. В комнате стало тише. Даже город за стеклом будто отступил. — Не начинай, — сказал Мин. Чонгук поднял взгляд. — Я ничего не сказал. — Ты сказал руками. Чонгук медленно убрал ладони со спины и вернул их на талию. — Я помню. — Я тоже. Ответ был ровным. Без злости. Без прощения. Так они и жили. Не забывая. Не стирая. Не делая вид, что любовь всё исправила. Любовь не исправила ничего. Она просто осталась. Упрямая, тяжёлая, живая. Осталась там, где любой другой человек давно бы сбежал, сломался, сгорел или возненавидел окончательно. Юнги накрыл его лицо ладонями. — Смотри на меня, Чонгук. Он посмотрел. Мин был близко. Его дыхание касалось губ. Взгляд был твёрдым. — Я здесь. Чонгук сжал его сильнее. — Знаю. — Нет. Не знаешь. Юнги наклонился и коснулся губами уголка его рта. — Я здесь не потому, что у нас была метка. Ещё один поцелуй. Ниже. В подбородок. — Не потому, что ты меня удержал. Ещё один. В шею. — Не потому, что ты можешь уничтожить любого, кто подойдёт слишком близко. Чонгук выдохнул через зубы. Юнги поднял голову. — Я здесь потому, что выбрал это сам. Эти слова ударили сильнее любой пули. Чонгук не любил слабость. Он выжигал её из себя с детства, вырывал с мясом, давил гордостью, деньгами, властью, чужим страхом. Но рядом с Юнги слабость возвращалась. Садилась у него в груди и смотрела прямо в глаза. Он не мог запереть её. Не мог убить. Не мог купить. Он мог только держать Юнги в руках и молиться тому, во что давно не верил, чтобы этот человек снова не исчез. — Не говори так, если хочешь, чтобы я держал себя в руках. Юнги улыбнулся. Слабо. Почти нежно. — А кто сказал, что я этого хочу? Вот и всё. Тонкая нить контроля порвалась. Чонгук резко перевернул их, прижимая Юнги к постели. Простыни сбились под ними. Рубашка распахнулась шире. Мин не сопротивлялся, только обхватил его за шею и притянул к себе. Поцелуй стал другим. Грубее. Горячее. В нём не было осторожности первых месяцев после реабилитации, когда Чонгук боялся тронуть его лишний раз. Не было той болезненной паузы, в которой каждый жест спрашивал разрешения. Теперь между ними жила другая близость. Выстраданная. Неровная. Настоящая. Юнги знал, что Чонгук хочет владеть всем. Его временем. Его дыханием. Его голосом. Его утрами после смены в больнице. Его молчанием у окна. Его раздражением, когда охрана снова шла за ним до входа в операционный корпус. Его смехом, который Чонгук слышал редко и поэтому хранил в памяти как пароль от сейфа. А Чонгук знал, что Юнги никогда не принадлежал никому полностью. Даже ему. Особенно ему. И именно это сводило с ума. Он целовал его шею, плечи, ключицы. Мощные бедра с сильной и темпом вбивались в задницу Мина, присваивая вас естественно парня зверю. Член Юнги истекал соками между их животами. Юнги отвечал ему так же жадно, цеплялся пальцами за его спину, то притягивал ближе, то отталкивал, играя с тем краем, за которым Чонгук превращался из человека в голод. — Ты специально, — прошептал Чонгук. — Да. — Дрянь. — Твоя. Чонгук замер. Одно слово. Всего одно. А в груди будто кто-то открыл дверь в комнату, где он годами держал всё самое страшное. Твоя. Он не заслужил этого слова. Не после подвала. Не после огня. Не после того, как Юнги месяц лежал неподвижно, а Чонгук сидел рядом и впервые в жизни боялся дышать слишком громко. Но Юнги сказал это сам. Сознательно. Ясно. И Чонгук принял это, как приговор. Он опустился к нему снова. Уже без усмешки. Без игры. С той тёмной нежностью, которую показывал только в этих стенах. — Повтори. Юнги смотрел на него долго. Потом провёл большим пальцем по его нижней губе. — Твоя. Чонгук закрыл глаза. Ему хотелось забрать это слово под кожу. Спрятать туда, где раньше жила метка. Вшить в кости. Закрепить так глубоко, чтобы ни один человек, ни один Бог, ни одна проклятая вселенная не смогли отнять. — Мой, — ответил он. — Чонгук. — Мой. — Я слышал. — Ещё услышишь. Юнги фыркнул, но смех сорвался, когда Чонгук снова поцеловал его. Дальше ночь распалась на дыхание, прикосновения, сорванные фразы и сбитый ритм. На пальцы, сцепленные слишком крепко. На имя Юнги, произнесённое так, будто это молитва и угроза сразу. На голос Чонгука, низкий, хриплый, потерявший всю власть над собой. За окном Сеул жил своей бессонной жизнью. Внизу кто-то заключал сделки. Кто-то предавал. Кто-то умирал. Кто-то уже готовил новый удар по клану Чон, не зная, что этой ночью глава картеля был опаснее обычного. Потому что утром он снова наденет костюм. Снова спустится в свой чёрный автомобиль. Снова станет Дьяволом, которому клан подчиняется без вопросов. Но сейчас его власть лежала в чужих руках. В руках врача с холодными пальцами, белыми волосами, шрамами на спине и голосом, который умел приказать Чонгуку остановиться. И умел приказать не останавливаться. Когда ночь наконец стихла, Юнги лежал на груди Чонгука, тяжело дыша. Рубашка валялась у края кровати. Простыни сбились. Бокал на тумбе остался нетронутым. Чонгук гладил его волосы. Медленно. Почти осторожно. — Завтра у тебя встреча с людьми из Пусана, — сонно сказал Юнги. — Уже сегодня. — Не умничай. — Прости, доктор. Юнги приподнял голову и посмотрел на него с усталой насмешкой. — После смены заеду в клинику к детям. Потом к отцу. Потом домой. Чонгук сразу напрягся. — С охраной. — С двумя людьми. — С четырьмя. — С двумя. — Юнги. — Чонгук. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Чонгук проиграл первым. — Три. — Два и водитель. — Водитель тоже мой человек. — Вот и договорились. Мин снова улёгся ему на грудь, будто спор был пустяком. Чонгук смотрел в потолок. Его рука лежала на чужой талии. Он считал удары сердца Юнги. Один. Второй. Третий. Раньше он думал, что любовь делает человека слабым. Теперь он знал точнее. Любовь делает слабое место видимым. А потом заставляет построить вокруг него империю из крови, денег, клятв и страха. Чонгук построил. И всё равно каждую ночь проверял, дышит ли Юнги рядом. — Ты опять не спишь, — пробормотал Мин. — Сплю. — Врёшь. — Угу. Юнги ущипнул его за бок. Чонгук тихо рассмеялся и накрыл его руку своей. — Люблю тебя. Мин молчал. Пару секунд. Потом поднял их сцепленные руки к губам и поцеловал костяшки его пальцев. — Знаю. Для Юнги это всегда значило больше, чем ответ. Чонгук понимал. Он наклонился, поцеловал его в макушку и наконец позволил себе закрыть глаза. Но сон не успел забрать его полностью. Телефон на тумбе завибрировал. Один раз. Второй. Третий. Юнги открыл глаза первым. Чонгук уже смотрел на экран. Сообщение пришло с закрытого номера. Всего одна строка. «Ты плохо спрятал своё сердце, Дьявол». Чонгук медленно сел. Юнги тоже поднялся, сон сразу исчез из его лица. — Работа? — спросил он. Чонгук улыбнулся. Холодно. Совсем не так, как улыбался ему минуту назад. — Нет, любовь моя. Он потянулся к ящику прикроватной тумбы и достал пистолет. — Это кто-то решил умереть красиво.