Сборник конкурсных работ

«Когда Двуликая обагрится кровью, а Земля вздрогнет от грохота сечи и воя павших воинов, придёт тот, кто вонзит в твоё сердце кинжал». Сигрин отняла от земли руки. Встала, отряхнула подол у коленей. Земля больше не отвечала ей, значит, на сегодня сказано достаточно. Сигрин скрестила пальцы, сомкнула ладони, сделала движение, будто омыла руки — последние крупицы чёрной пыли упали вниз — и отправилась дальше. Засветло нужно было перейти границу Острата, и там, в лесах и горных пещерах, схорониться на время: воды и пищи ей найдётся — Земля подскажет. Пока она снова не учует запах его следов... Земля заговорила с Сигрин, как только та отдала свою первую кровь и нареклась девой. От прабабки к бабке, от матери к дочери — этот дар шёл за нею след в след. Слыщащие всегда ценились при дворе. Услышать ненастье, засуху, почувствовать дыхание скорой смерти, узнать, с какой стороны света подходят вражеские войска и сколько до них лиг — Слышащим под силу было и это. Князь Ясмен держал при себе её, мать и сестру, и жили они не хуже княжьих дочерей. Пока не случилась война. Чтобы ослабить княжество, вражеские лазутчики убили мать, сестра же, не желая сдаваться и после служить врагам, проткнула себя кинжалом. В тот день, когда мраморные плиты дворца обагрила чёрная, как Земля, кровь сестры, Сигрин решилась на бегство. Земля не желала, чтобы за клочки её дрались, Земля не желала войны и не желала захлёбываться кровью, война была против её естества, потому Сигрин, Слыщащая Землю, бежала от войны. Бежала туда, где ещё было спокойно. *** «Когда Зарево взглянет тебе в глаза, когда коснётся твоей шеи палачья сталь и все деяния твои, Отмеченный, восстанут из крови и дыма пред твоими очами, придёт та, чья рука дарует тебе спасение, а после погубит твоё сердце». — Она нужна мне живой, Аррон. Князь Ерин топнул подбитым сталью башмаком, из-под его каблука взвилась пыль, и крыса пискнула под лавкою за тонкой перегородкой стены. Наёмник резко, по-звериному выгнул шею, втянул ноздрями воздух. Крыс он не любил. Крысьи зубы, словно пропитанные ядом, оставляли на коже пылающие болью следы. Этих тварей было множество в Крепости Отмеченных, а Верховный Отмеченный любил устраивать своим ученикам испытания — крысиные свары, но однажды Аррон нашёл и перебил их всех. Всех до единой. — Хорошо же ваше ремесло, что ты так жаждешь его оставить. Князь фыркнул, будто насмехаясь над тем, кто перед ним. Бахвалясь и силясь раздавить свой страх, словно капустного слизняка. Об Отмеченных ходили легенды — они были искусными воинами, дикими в бою, словно берсерки, они были превосходными ловчими и следопытами, только вот не были они свободными. За каждого такого воина уплачено Зареву и Крепости. Золотом или кровью. Каждый Отмеченный носил вдоль лба шрам — Клеймо. Свой шрам Аррон скрывал под глубоким капюшоном. — Думаешь, не слышал? Крепость Отмеченных. Зарево. Оно строго следит за своими детьми и строго наказывает тех, кто предаёт его. Ты бежишь от того, чему был научен. Возомнил, что сам делаешь выбор. Но будь по-твоему. Я дам тебе столько золота, что ты сумеешь исчезнуть. И никто не призовёт тебя к ответу. Только приведи мне её живой. — Зачем? Грубый, словно свинцом налитой голос прорезал тишину дворца. Князь вздрогнул, уставился на наёмника, словно глупая свинья на руку хозяина с занесённым над её жирной тушей ножом. — Зачем живой? Аррон повторил вопрос. — Она одна из тех, — Князь Ерин воздел палец к потолку. — Слыщащая. Слыщащая шёпот Земли. Я соберу под крышей своего дворца всех их, всех до единого, и стану недосягаем для своих врагов. Я буду знать, кто и зачем ступает на тракты моих владений, я буду знать, где в моей земле зарыты алмазы, а где текут живительные ручьи. Это магия. Дикая древняя магия, и я обуздаю её во славу своего княжества. Царства. Я стану царём. Царём Острата, Ковеена и Асада. А потом двинусь на север. Аррон прикрыл глаза, терпеливо пропуская мимо ушей пылкие речи своего нанимателя, а перед глазами у него плыли горы, поросшие мхом, древние, непроходимые леса и заливы рек. Жуки-плавунцы над зеркальной поверхностью озёр. Чёрные утки. Чёрные козлы, скачущие по отвесным скалам. Чёрный замок в горах. На фоне звёздного неба его единственная башня была, словно кривой, сморщенный перст жадного старца, указующий на Двуликую — двурогое светило, разгоняющее ночную тьму. Жадный старец хотел Двуликую, как хочет сухой, воняющий нечистотами и гнилью изо рта богатый старик юную деву себе в постель, чтобы насладиться жизнью перед скорой смертью. Хотел, как хотел тупой, зажравшийся, обрюзгший не по годам князь половину континента. Аррон же хотел свободы. Свободы от преследования братства Отмеченных, клятву верности которому он нарушил. А свобода стоила денег. *** Ночью Сигрин привиделось Зарево — огонь, пылающий в чёрной башне. Огонь, всевидящий и всечувствующий. Дающий надежду и карающий предателей. В том её сне он взвился, лизнув Двуликой рог, взвился и разбушевался, разметался словно в ярости, словно пытался броситься кому-то вслед. Словно был живым... В тот день Крепость Отмеченных покинул один её преданный воин. Покинул, чтобы не вернуться никогда. Сигрин видела его чёрного коня и чёрный, взвивающийся, словно Зарево, плащ, и часть грубого лица, скрытого капюшоном. Она чувствовала, он опасен, ведь в Крепости Отмеченных из молодых мужчин взращивают убийц, диких зверей, не знающих пощады, а потом продают в княжеские армии всего континента. Он был один, а одинокий зверь вдвойне опасен. Особенно, когда учует след. «За нас платят. Золотом, а иной раз жертвой. За меня князь асадский прирезал на алтаре свою вторую жену». Иногда дар — это проклятье. Сигрин услышала ответ на свою мысль, ответ этот пролетел мимо дуновением ветра, коснулся её щеки и рыжей, словно лисья шуба, пряди волос и рассеялся в долине. Она услышала через Землю чужую, близкую мысль. Она проснулась, вскинулась, словно кто-то ткнул её в бок. Собрала росы, трав и ягод, и, утерев платком лицо, двинулась в путь. Сон виделся ей не просто так. Сны никогда не шли к ней просто так, и Отмеченный, который привиделся ей, ступал по земле вслед за нею. У неё оставалось мало времени. Сигрин не прошла и половины лиги — встав на колени, она прижала ладони к земле, наклонилась, припала к ней. Земля шептала. Земля давала ей услышать. Стук копыт. Звон сбруи. Тихий свист, подгонявший и без того взмыленного жеребца. — Сколько у меня времени? «Не больше часа». Сигрин, не успев поблагодарить Землю, подхватила юбки и ринулась к лесу. Словно дикая косуля, она ступала так, чтобы не сломать ветки и не оставить следов на мягком мху. Она надеялась схорониться под сенью могучих деревьев, под покровительством природы и гармонии, которой исправно служила. Она надеялась, что её дар отведёт от неё Отмеченного. Человека со шрамом на лбу и чёрной душой. *** Аррон понимал, почему на поиски Слышащей послали именно его — ни один простой воин или следопыт не сумел бы учуять её. Она была быстра, тиха и искусно таилась, но она была напугана. Страх её и выдал. Аррон резко, по-звериному выгнул шею и пошевелил ноздрями. Страх пах по-особенному, он был горек и кисл. К запаху страха примешивался запах женского естества, тонкий и волнующий, но не такой, как у других дев. В этой девушке текла иная кровь — чёрная, словно горючий сок земли — и пахла эта девушка огнём, словно Зарево... Слышащая. Раньше Аррон не сталкивался с такими. Отмеченный тоже умел обращаться тенью, он тоже умел шагать так, чтобы не тревожить хрустом веток тягучую тишину леса, чтобы не спугнуть ни единой птахи. Он чувствовал, что добыча прекратила свой бег и замерла в ожидании. Аррон замер тоже. В руках у девчонки было оружие — кинжал, и Аррон не мог предугадать, применит она его против него или против себя. «Нужна живой». Один шаг. Ещё и ещё, пока среди еловых ветвей не привидится зелёный дорожный плащ и копна рыжих волос. Всего два десятка шагов до цели. Аррон закрыл глаза: то, что ему нужно было сделать, требовало немалых сил и сосредоточенности. Этому учили в Крепости на последних этапах Посвящения и только лучших своих адептов. Аррон был лучшим. Один вдох — и тело распалось на дымную взвесь и, проплыв сквозь время и пространство, снова собралось в твёрдое вещество прямо за её спиной. — Тихо. Едва рука его, явившись из пепла и дыма, обрела свою силу и вес, он схватил её за запястье, больно сжал, заставил выронить кинжал. — Кто ты и что тебе нужно? Она отшатнулась, поражённая. Отмеченный из её видений явился ей, словно наказание Земли за то, что она, поторопившись, не возблагодарила её за помощь. — Я должен доставить тебя ко двору князя Ерина, госпожа Сигрин. — Нет. Её голос дрогнул. Сигрин глядела прямо перед собой, на огромного, чёрного — от перчаток и оружия до подбитых железом сапог — человека в плаще. Он внушал ей страх и отвращение, как и всё то, что противно природе. Как смерть, как насилие, голод, упадок. Как война. Как война, для которых Отмеченных и создавали. — Я не стану орудием. — Когда он всё завоюет, война прекратится. И ты будешь жить в мире, — с насмешкой произнёс Аррон. Он не верил в это, и знал, что и она не поверит. Но этот разговор был необходим, как часть этикета — пресловутые переговоры — после которых он кинет её поперёк лошади и помчит за своим золотом. А после к свободе. — Не такой ценой. Сигрин рванулась прочь. Раздирая лицо о колючие кусты, она бежала от него, зная, что далеко не уйдёт. Она петляла, словно заяц, как только чувствовала, что его цепкие пальцы вот-вот схватят её за ворот плаща. Она бежала молча, стискивая зубы и прогоняя непрошенные слёзы по сестре, по матери, по своему дому и по мирному времени. Она бежала, зная, что сегодня Двуликая обагрится кровью, и рога её сольются в единое, и предстанет она в виде полного круглого Цикла. И сбудется её пророчество. Он поймал её у кромки ручья, перехватил ей руки, обнял за талию, чтобы она не упала в воду. Сигрин стукнула его лбом в лицо, капюшон спал, и она увидела грубое, хищное, скуластое лицо, с вязью шрама вдоль лба, лицо Отмеченного — того, кто волею пророчества Земли погубит её. Где-то за двести лиг от них грянула битва. Земля под её ногами содрогнулась. Засмотревшись Сигрин в глаза, Аррон отпустил руки. Слышащая осторожно протянула ладонь, дотронулась до его лба. И увидела всё. Топор палача в его руках, эфес боевого меча в его ладони, обломок клинка, нож, бутылочное стекло: всё в крови. Всё в крови тех, кого ему приказывали убить. Бравых воинов, княжичей, чьих-то детей, чьих-то женщин… — Убийца… Тебе не убежать от своего наследия. — Тебе тоже, госпожа Сигрин. — Это тебе не поможет… За неё уплачено и уплачено дорого, это ясно, как день, но золотом не омыть душу от злодеяний, в изгнании не заставить мысли замолчать. Неужели ему непонятны простые истины мироздания?! Хотя ему, Отмеченному сталью и кровью, они должны быть чужды… — Разговоры не помогут и тебе, госпожа. Иди за мной или я перекину тебя через плечо, как мешок с зерном. Сигрин в отвращении дёрнулась от него, но позади был ручей и скользкие камни — бежать некуда, проклятый Отмеченный настигнет в два счёта. В нём, этом проклятом Отмеченном своя магия, чёрная, как сама смерть, и своя боль, её Сигрин ощутила тоже. Ведомая этой болью, смешанной с собственной, такой похожей — болью потерь — она двинулась за ним, борясь с отчаянием, силясь сохранить надежду на побег. Аррон проехал с ней десять лиг до первого привала, и за десять лиг не проронил ни единого слова, Сигрин лишь чувствовала, как мерно бьётся сердце в его крепкой груди и как сильно его огромные руки стискивают поводья, зажимая её хрупкий стан меж ними, словно в медвежьем капкане. Чувствовала, что Отмеченный — не дух, не плоть зверя, и не тень, а человек: он был горяч телом, и дыхание его обжигало ей ухо и шею. На первом привале она увидела, как он омывал свежую рану на плече, оставив её спящей у костра. Взглянула на его сияющее в свете Двуликой сильное тело и смутилась. Смутилась, но подошла, ополоснула свежую тряпицу в отваре, присела рядом. У него было множество шрамов, за каждым из них скрывалась история, и Сигрин могла бы прочесть каждую, если бы могла дотронуться… — Убери руки. Он хлопнул её по запястью, сделал больно. Тряпица упала наземь, испачкалась в пыли. Земля молчала, а Сигрин так хотела от неё знака. — Так ты не обретёшь свободу. Оно всегда будет с тобой, Аррон. — Как ты узнала моё имя?! — он грубо схватил её, двинул ближе, почти прижал к себе грудью и к земле спиною. Земля молчала. — Услышала…. Сигрин задрожала, взволновалась — никогда рядом с ней не был так близко раздетый по пояс мужчина. Никогда ещё не были так близки их лица. Она видела его глаза, светло-голубые, подёрнутые дымкой непроходящей печали, она глядела на отметину, изуродовавшую ему лоб, на губы, сухие, сжатые в тонкую линию и почувствовала, как касается её сердца холодная сталь кинжала. Сигрин посмотрела на небо — над ними ярко светила полная Двуликая, красная, словно кровь. Аррон взглянул на неё. Мягкая, тягучая, словно свежий цветочный мёд. Её тонкие руки пахли землёй и свежей травой, одуряюще, душно, и «…придёт та, чья рука дарует тебе спасение, а после погубит твоё сердце» всплыло в памяти. Пророчество. Пророчество, которое даёт Зарево каждому из своих сыновей. — Пора в путь, госпожа Сигрин, скоро рассвет. — Помоги мне. И ты обретёшь то, что так страстно желаешь! Забвение и свободу ото всех оков. Там, в мирных землях. Там, где ещё нет войны… Она смело схватила его за голые плечи, смело взглянула в глаза. Аррону хотелось сжать это хрупкое тело в объятиях, испробовать её на вкус, её — Слышащую с чёрной кровью и гибким, выносливым телом. Её, порождение Земли и магии, гармонии мироздания, света, добра и искренней заботы — всего того, чего он сам был лишён и к чему так отчаянно его тянуло. Тянуло всю дорогу… Но он отстранился, встал, потянулся за рубахой. — Война будет везде, госпожа Сигрин. Война будет везде, где есть хотя бы маленький, засохший клочок земли. Поверь мне, уж я-то знаю… — Аррон в последний раз взглянул в её светлые, как мёд, глаза. В глаза, которые взволновали где-то там внутри что-то давно забытое, пылкое, мальчишье. Желание стать кем-то то большим, вылившееся в то, что есть сейчас: слуга чужой воли, без прошлого, без семьи, без будущего. Одна лишь кровь. — Пора в путь, госпожа Сигрин. Сигрин, обречённо опустила голову. Аррон долго смотрел на её хрупкие плечи и на выбившиеся из-за ворота плаща рыжие локоны, на спину, гордо выпрямленную струной в знак того, что она не покорилась — она чувствовала это. Земля молчала. За кромкою леса их ждал вороной жеребец и много лиг впереди. И время, за которое всё ещё может измениться. Сигрин слышала это.