Драпетомания

Звук стучащего поворотника, на удивление, успокаивает. Мэй без особой концентрации следит за проезжающими мимо автомобилями и терпеливо ждет, когда поток остановится, чтобы она смогла спокойно проехать. Время на часах восемь вечера, самый разгар заката и пробок. В любой другой день она бы начала бубнить себе под нос проклинания каждому водителю, но сегодня на это нет ни сил, ни желания. Ей было достаточно рабочего дня для этого, все ее ресурсы там и исчерпались, поэтому проезжающим мимо водителям сегодня повезло, даже если они никогда об этом не узнают. — На днях с детьми у родителей были. — раздается привычно бодрый голос сквозь динамики в салоне машины. Может, поэтому Мэй спокойна, — Папа много спрашивает о тебе. — У них все хорошо? — откидывает голову на сиденье, отбивая пальцами в такт поворотнику. — Вполне. Ты же знаешь, когда внуки рядом их счастью нет предела. Видимо, Сокджин на том конце провода улыбается, это можно различить по тональности его голоса. Впрочем, брат ее всегда такой: приветливый, энергичный. Даже если устает никогда не раздражается, срываясь на других. Как и сейчас, например, находясь в больнице совершенно спокойно общается с сестрой, хотя наверняка предпочел бы провести это время с пользой для работы. — Боюсь, если я приеду, не выдержу их распроса. — устало вздыхает Мэй и выпрямляется в спине, когда поток машин наконец исчезает, позволяя ей повернуть, — Даже тату на лбу не требуется, чтобы понять, что я не в самом лучшем распоряжении духа в последнее время. — Это заметно. — звучит непринужденно в ответ. На его фоне никакого шума, должно быть, он сидит один в своем кабинете. — Но мы с тобой давно не виделись. — лицо ее хмурится. — А мне и видеть не нужно. По голосу все слышно. Звонить реже стала. — на секунду повисает тишина, — Что-то случилось? Мэй молчит. Сжимает крепче руль и просто смотрит на исчезающую дорогу, по которой ездит уже в автоматизированном режиме. Издалека начинает виднеться несколько небоскребов, в одном из них элитный пентхаус, в котором она живет. Теперь мысль об этом совершенно никак не влияет на нее. — Ничего не случилось. Все как обычно: работа, дом, иногда мотоцикл. Даже с Луисом давно не ругались. — грустная усмешка, — Сама не знаю в чем дело. — Обычно в таком состоянии ты находишься из-за Луиса. — вслух размышляет Сокджин, постукивая ручкой по столу, — Но с ним, ты говоришь, ссор давно не было. — Не было. — задумчиво соглашается Мэй. — Тогда может дело не в ссорах? Брови девушки сводятся к переносице. Она давит на педаль тормоза и переводит взгляд на медленно идущих пешеходов: дело может быть не в ссорах? — А в чем? — Не знаю. Это тебе нужно у себя спросить, если, конечно же, ты не умалчиваешь о чем-то. На фоне раздается скрип стульчика и тихий зевок брата. Мэй представляет его широкие плечи в белом халате и задумчивое лицо с очками на переносице — должно быть, он устал. Мэй, впрочем-то, ни о чем не умалчивает, она действительно не знает в чем проблема. Все ведь хорошо, даже лучше чем обычно, жизнь наконец-то стала чуточку спокойнее. Единственное в чем она уверена, это то, что это неясное состояние связано неким образом с мужем. Каким именно — неясно. Сокджин, вполне ожидаемо, это хорошо понимает. Кажется весь мир понимает ее лучше, чем она саму себя. — Разберемся. — вздыхает она, вновь возвращая движение машине, — Ты долго еще на работе будешь? Звучишь очень усталым. Переводить темы Мэй умеет уже на профессиональном уровне. Ни раз спасало. — Это если выражаться мягко. — от бодрого тона в его голосе ничего не остается. Это радует. Ей не нравится, когда он притворяется ради нее, — Мне кажется, если я хоть на две секунды прикрою глаза, открыть их больше не получится. Хожу здесь почти двое суток. — Говорю же, мазохист. Хочешь найду тебе местечко в Маккуори? С такими темпами до могилы недолго, я переживаю. Миен, наверное, еще больше. — Миен уже смирилась. — тихая усмешка, — Сама ждет, когда малышка подрастет, чтобы на работу выйти. — Еще бы. — А мне ничего не надо, меня все устраивает. Уж больно люблю я свою работу, иначе не тратил бы столько лет своей жизни на обучение. Даже усталость эта приятная, понимаешь, что изматываешь себя не зря. — Весь труд окупается? — вопрос звучит по-риторически, но ответа Мэй все равно ждет. — Безусловно. — не раздумывая, отвечает Сокджин, — Дело даже не сколько в деньгах, сколько в моральном удовлетворении. Не знаю, как объяснить. Раньше Мэй считала, что если работа высокооплачиваемая и имеет реалистичные требования, то большего ей для счастья, в принципе не нужно. Но сейчас, наблюдая то за Сокджином, то даже за Сэллиной, которая еще только не спит в обнимку с научными статьями (хотя это не точно), она начинает понимать, что, возможно, дело действительно не только в деньгах. — Можешь не объяснять. — прерывает она повисшее молчание, — Я все равно не пойму. Моральное удволетворение — это что-то за пределом границ ее разума. Ее ведь не просто так с детсва называли девочкой с неутолимой жаждой — ей всегда чего-то не хватало. Оттуда и постоянные угрызения совести со стороны других, а после, от самой себя из-за, так называемого, неблагодарного естества своего характера. Даже сейчас, казалось бы, все есть, все хорошо, а она все равно ходит как мрачная туча и снова пытается понять, что не так. Проблема, значит, не в других, а в самой себе — все ее размышления всегда приходят к этому выводу. Банальное «если хочешь изменить мир, начни с себя», только у Мэй ни черта не получается. Где она ошибается известно лишь одному господу, но это не точно. Уверена она лишь в одном: проблему в других она перестала искать давно. — Арым. — тон Сокджина внезапно меняется, из-за чего плечи девушки невольно сжимаются, — Ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне? К горлу подступает твердый ком, который она упорно сглатывает, крепко сжав руль в ладонях. — Знаю. — шмыгает носом, — Спасибо за это. Я всегда доверяю тебе. — Мне нужно идти, но все равно не забывай об этом, договорились? — Разговариваешь со мной как с ребенком. — Мэй обидчиво надувает губы. — Потому что ты и есть ребенок. — улыбается тот, — Просто большой. Мэй, услышав его довольный голос, сама не сдерживает улыбки на лице. — Ладно, договорились. — театрально цокает она, — Постараюсь заехать к вам на днях. — Буду ждать. Сокджин все знает. Знает, когда ей хорошо, когда ей грустно, когда она загружена. Мэй все еще не до конца понимает каким образом ему это удается, но от этой мысли спокойнее. С доверием к людям у нее никогда проблем не было, как и необходимости выносить все в одиночку. Будь то Сэллина, Сокджин или Луис — она никогда не боится за то, что в трудную минуту ей придется справляться самостоятельно. Пусть и с последним с недавнего времени дела идут туго, но фактически он есть и он рядом — большего ей не нужно. По крайней мере, Мэй пытается себя в этом убедить. Удручающие мысли не оставляют ее в покое ни на минуту. Они рядом, пока она поднимается сорока этажами выше в этом пустом лифту, пока она устало стягивает с себя офисную одежду и убеждается в том, что Луис еще не дома. Ей тяжело расслабиться даже когда она принимает душ и готовит ужин, несмотря на полное отсутствие аппетита. Вокруг так красиво и чисто, дорогая мебель, успокаивающий дизайн, сумасшедший вид из огромных панорамных окон на вечерний Мельбурн, но все как-то ускользает из ее внимания и больше не вызывает прежнего восхищения. Только головная боль и неприятная пустота. Неужели, задается вопросом Мэй, действительно так сложно удерживать в голове значимость ценности или проблема только в самой себе? Когда с коридора доносится звук открывшегося замка, девушка делает протяжной выдох, устало прикрывает глаза и выпрямляет спину, посчитав, что предстать перед мужем в таком унылом состоянии, когда он и так, наверняка, уставший и нервный после работы — не самая лучшая идея. В конце концов, если он спросит причину, ответа она не найдет, потому что сама совершенно ничего не понимает. Лучше не быть слишком очевидной. К счастью, Луис приходит домой с неплохим настроением. Первым делом проходит на кухню, где за плитой стоит его жена, традиционно дарит поцелуй в щеку и в предвкушении заглядывает на содержимое сковородки, в которой Мэй готовит свое фирменное овощное рагу с рисом. Выдавить из себя улыбку оказывается не так уж и сложно. Гораздо сложнее делать вид, что с аппетитом никаких проблем нет, когда на деле от одного вида на еду к горлу подступает тошнота. Но Мэй съедает почти всю порцию за ужином, попутно выслушивая малоинтересующие рассказы Луиса с работы, и надеется, что не создаст повода для его беспокойства. Неясно лишь одно: хочет ли она таким образом защитить его или себя? Особой внимательностью ее муж никогда не выделялся, замечать мелочи и улавливать непривычные детали — это не про него. С одной стороны, думает Мэй, хотелось бы, чтобы все было наоборот, чтобы ей не нужно было выжимать из себя остатки нервов и сил для объяснений, и чтобы им было достаточно взгляда или вздоха, чтобы понять друг друга. С другой стороны, это только бы усложнило их отношения: конфликты стали бы просто частью рутины. Если бы он улавливал каждую деталь, это вызывало бы в нем тревогу или негодование, которые он умеет выражать только через злость. Сэллина объясняла этот феномен как страх выражения внушенной слабости: эмоции, которые в окружении ребенка воспринимаются как слабыми подавляются и вместо них в качестве самозащиты выходят противоположные, сильные эмоции. Из разряда «сильный мужик не ревет и держится твердо» — Луиса воспитывали именно так. — Может отдохнешь? — Мэй внезапно появляется за спиной мужа, который после ужина сразу уселся за компьютером в своем кабинете, и, приобняв его за плечи, кладет стакан виски со льдом рядом с клавиатурой. У самой в руке то же самое, но в одиночестве она выпивать не любит. Лучше попритворяться, чем пить наедине со своими мыслями. — Почти закончил. — не отрывая нахмуреного взгляда от экрана, отвечает Луис, — Пару минут. Выдавив улыбку, Мэй понимающе кивает и отходит в сторону, чтобы не отвлекать его в лишний раз. Подходит к книжной полке у стены напротив его стола и изучающе окидывает ее взглядом, медленно отпивая холодный виски — расслабляет. На полке, впрочем, ничего интересного: пособия по бизнесу, менеджменту и финансам, пара книг из классики и истории. Нужны они здесь исключительно для вида, на деле Вильсон на дух не переносит чтение. Сама Мэй, по правде говоря, тоже ярым фанатом не является, очень изредка, если найдется что-нибудь интересное. Когда разговор заходит о книгах, в голову кроме Сэллины никто не приходит. Ее четыре шкафа набитые книгами никогда не перестанут удивлять, несмотря на то, что такую нудятину Мэй никогда бы не стала читать — одни философы да психологи перемешанные с жуткими детективами о серийных убийцах. Уж как-нибудь можно обойтись без этого. — По какому поводу пьем? — внезапно раздавшийся голос мужа вырывает ее из мыслей. Она поворачивается обратно к нему и вновь сгибает губы в улыбке, наблюдая за тем, как он отъезжает от стола на стуле и, устало зевнув, стягивает с глаз очки. — Без повода. — отвечает она, сокращая расстояние между ними, — День напряженный был, не могу расслабиться. — Очень понимаю. — грустно усмехается он, сделав первый глоток, — Подойди ко мне. С вечерними объятиями вряд ли сравнится какой либо виски. Мэй откладывает стакан на рабочий стол и, наконец, почувствовав расслабление, усаживается на колени мужа, который так заманчиво тянет к ней руки для обьятия, и улыбается уже искренне. За такие редкие моменты она многое готова отдать. — Правда усталой выглядишь. — Вильсон проводит пальцем по скуле. — Терпимо. Надо просто перетерпеть этот месяц. — С этим банком совсем времени друг на друга не остается. — невольно хмурится он, сокращая расстояние между их лицами, — Когда мы уже сможем позволить себе свободный график? — Тебе, думаю, недолго осталось. — уголки ее губ все еще не опускаются. Что будет дальше — она не знает. Вся работа Луиса сейчас сосредоточена исключительно на продвижении в должности, роль заместителя ему кажется почти оскорбительной. Но если однажды он все-таки добьется желаемого, в чем Мэй не сомневается, что будет мотивировать его дальше? На что сместится его фокус? Действительно ли он способен уталить свою жажду и, наконец, начать жить спокойной жизнью, или сыграет правило «чем выше стандарты, тем меньше удовлетворения»? В последнее хочется верить меньше всего. Луису, вполне ожидаемо, нравится слышать похвалу от жены, наверное, в такие моменты можно даже заметить искры в его глазах. Он улыбается широко, пробегаясь глазами по чертам ее лица, после чего, подцепив пальцами подбородок, приближается к ее губам и накрывает своими, из-за чего девушка прикрывает глаза и, сама того не замечая, обхватывает руками его шею. И правда времени друг на друга катастрофически мало. Может поэтому ее грызут сомнения? Мэй отстраняется от его лица первой, чуть прищуривается и внимательно изучает его глаза, словно выискивая там ответ на этот вопрос. Должно быть, так и есть, ей просто не хватает больше эмоций и прикосновений. Дыхание у обоих постепенно учащается, но девушка все равно выискивает ответ в его зрачках в последний раз и вновь вовлекает его в поцелуй, более жадный и глубокий. Надежда, как говорится, умирает последней, поэтому она хочет верить. Поэтому она не сопротивляется, когда Луис сплетает их языки и забирается холодными пальцами под футболку, когда спускается поцелуями к шее и ключице, заставляя откинуть голову назад. Да, она очень устала и едва держится на ногах, ей больше всего на свете хотелось бы просто завалиться в кровать, закрыть глаза и не открывать их в ближайшие десять часов, но Мэй отчаянно отгоняет эти мысли и позволяет мужу взять полный контроль над своим телом. Эти сомнения ведь просто временные, с ними можно справиться, уделив больше времени друг другу, не так ли? Руки Луиса изучают ее тело под футболкой, задирая ее все выше, губы вновь возвращаются к ее губам, забирая последние остатки воздуха. Мэй дышит прерывисто и удовлетворенно прикрывает глаза, обхватив его лицо ладонями. Щетина на его подбородке и челюсти раздражает ее кожу, но от этого только хорошо. Она тянется пальцами к пуговицам его рубашки и медленно одну за другой отстегивает их, открывая вид на его грудь. Замечает, как часто начала она вздыматься и мысленно подмечает, что возбуждение выбивает из Луиса все терпение, в чем через минуту она и убеждается. Он рывком поднимается со стула, усаживая девушку на рабочий стол, и стягивает с нее эту порядком надоевшую футболку, из-за чего стакан с виски едва не падает, разлив все содержимое на поверхность. Зачастую Мэй думает о том, что было бы здорово попробовать все более медленно и нежно, но дальше головы эти мысли никуда не выходят. Луису нужен результат, сам процесс его мало чем интересует, и она с этим давно смирилась. В конце концов, без оргазма никто не остается, поэтому жаловаться ей не на что. Раздвинув ее ноги бедрами, Вильсон притягивает девушку ближе к себе и продолжает терзать ее опухшие губы, попутно поглаживая ее кожу на бедрах. Мэй, в свою очередь, никуда не торопится, лишь отстегивает последнюю пуговицу на его рубашке, освобождая торс, и упирается на ладони за спиной, когда он перемещает губы к груди. Все ненужные мысли испаряются моментально, кроме внезапной жары и напряжения внизу живота невозможно думать о чем-то другом. — Может поэтому мы такие напряженные ходим? — ухмыляется Луис, выравнивая дыхание, — Уже почти две недели мы не проводили так время. — Обычно ты говоришь напрямую, когда хочешь. — Мэй вновь обнимает его за шею. — Ничего. — он внезапно поднимает ее со стола, — Сейчас компенсируем. — тихо усмехается и осторожно кусает за подбородок, выбивая такую же реакцию от девушки. В гостиной по прежнему включен кондиционер, Мэй чувствует это голыми участками тела, пока они перемещаются из рабочего кабинета в их просторную спальню. Там все идеально чисто и убрано, свет достигает комнату только через панорамные окна высотой в потолок. За ними огромный ночной мегаполис с бесчисленными огнями, но сейчас это их совершенно не интересует. Луис укладывает девушку на аккуратно заправленную постель, из-за чего та тут же мнется, со вздохом стягивает с себя рубашку и расслабляет ремень, который уже несколько минут так неприятно сдавливает таз. Делает все быстро и нетерпеливо, потому что желание накатывает с неконтролируемой силой. Он нависает над женой и раздвигает коленями ее ноги, поглаживая пальцами внутреннюю часть бедра. Мэй под ним теряет контроль над пульсом окончательно, выгибается в спине и еле слышно стонет в его губы, когда он касается промежности. Казалось бы, как на самом деле легко забыть о всех проблемах. — Луис, подожди. — Мэй внезапно приподнимается на локтях, заставив мужа остановиться и невольно нахмуриться. Лицо у нее непривычно встревоженное, — Нужно достать презерватив. Бровь Вильсона недоуменно выгибается: — Зачем? — Я не принимала противозачаточные. — она принимает сидячую позу и, откинув мешающиеся волосы, тянется к тумбочке, но он тут же перехватывает ее запястье, заставив поднять взгляд на него. У Мэй дыхание учащенное, только теперь не только от возбуждения. — Может не надо? — уже тише произносит он, усаживаясь рядом с женой. Его ладонь соскальзывает с запястья и перехватывает ее, скрестив пальцы между собой, — Давай попробуем, Мэй. — смотрит прямо в ей глаза и выжидает повисшую тишину. Зрачки девушки расширяются моментально, пульс подступает к горлу в виде твердого кома и не дает нормально вдохнуть. Мэй пугается, хотя Луис говорит совершенно спокойно и осторожно, и отчаянно пытается скрыть это, бегая взглядом по комнате. Смотреть нужно куда угодно, только не в его глаза. — Я… — голос предательски дрожит, — Может стоит позже, мы ведь… — Уже три года, Мэй. — свободная рука перемещается к ее лицу, только от этого теперь еще беспокойнее, — Мы вместе уже три года, думаю, нам пора всерьез задуматься над этим. «Нет, нет, нет» — Мы подумаем над этим, но только ни сейчас. — едва слышно подает она голос. Вильсон, заметив внезапное напряжение и страх жены, обеспокоенно разглядывает ее лицо, после чего опускает руки на ее плечи и заставляет ее направить свой взгляд прямо ему в глаза. Страшно. — Ты боишься? — склоняет голову на бок, внимательнее изучая ее взгляд, — Или не хочешь? — Нет, Луис, дело не в этом. — судорожно мотает головой она, — Я просто… — прикусывает губу, — я просто не могу. — Что ты имеешь ввиду? — задвигает выбившуюся прядь за ухо. — Я не могу. — отчаянно повторяет она. — Послушай, мы просто попробуем. Я ведь тоже не хочу, чтобы ты так пугалась, Мэй. — Нет, Луис, ты не понимаешь. — голос ее окончательно срывается, руки начинают подрагивать, — Я не могу. Он в замешательстве, это легко сказать по его интонации и взгляду. Разговор о детях у них заводился далеко не единожды, но у Мэй никогда не было подобной реакции. Однако теперь ее встревоженный взгляд беспрерывно мечется по сторонам, а голос звучит так, словно готов в любой момент сорваться. Неужели эта мысль действительно так сильно пугает ее? — Все будет в порядке, я обещаю. — осторожно поглаживает ее по плечам. — Я не могу. — она внезапно поднимает на него покрасневшие глаза, из-за чего Луис окончательно теряется. Он выжидающе наблюдает за ней, заметив как она царапает свои ладони, и начинает пугаться сам. — Даже если я забеременю, я никогда не смогу вынести этого ребенка, Луис. Мэй кажется, что ее душат голыми руками прямо здесь и сейчас, потому что она действительно задыхается. Несмотря на отчаянный контроль, она чувствует, как по щекам начинают скатываться обжигающие слезы, от чего посмотреть мужу прямо в глаза кажется еще страшнее. Девушка плотно зажмуривает глаза, обхватив себя руками за плечи, и прислушивается к звукам рядом, чтобы в итоге в ужасе осознать, что Луис отстраняется и молчит. Только не это. — Что ты сказала? Пожалуйста, только не это. — Полтора года назад у меня был выкидыш. — переходит на едва слышний шепот, — У меня бесплодие, Луис. Я… — Только сейчас? — неверяще выдает Вильсон, — Ты говоришь мне об этом только сейчас? Ты с ума сошла, Мэй? — не выдерживает он, резко поднимаясь с кровати. Мэй, чувствуя как больно ударяется сердце о ребра, крепко сжимает простыни меж пальцев и срывается на слезы окончательно. — Я хотела сказать, но ты с таким энтузиазмом говорил о детях, что я просто не смогла. — воздуха катастрофически не хватает, — Прости, пожалуйста. — Какая разница? — Луис хватается за голову и начинает нервно шагать по комнате, — О чем вообще идет речь? Какой к черту энтузиазм? Как тебе вообще взбрело в голову умалчивать об этом? Голоса он пока не повышает, но Мэй слышит и знает, что он зол. И Мэй всегда знала, что этой реакции от него и следует ожидать, но все равно почему-то чувствует, как от каждого его слова в груди невыносимо больно сжимается сердце. Не в такой обстановке она хотела сказать об этом, совершенно не в такой. Но разве у нее был выбор? — Поэтому я постоянно выслушивал это идиотское «всему свое время», «подумаем об этом позже»? — раздражение в его голосе становится все более очевидным, — У тебя был выкидыш и я ничего не знал. Ты в своем уме? — Я сама не знала, что была беремена. — она пытается успокоить поток слез, но выходит с трудом, — Это произошло слишком неожиданно, я… — судорожно выдыхает, — Я сама была жутко напугана. — Напугана! — ударяет он ладони, все же срываясь на повышенный тон. Мэй сильно вздрагивает, но взгляда так и не поднимает, — И сколько людей уже об этом знает? Небось я тут единственным идиотом остался? — Нет. — отрицательно мотает головой она, до крови прикусив губу. — Значит ты еще и своих, и моих родителей идиотами выставила. — нервный смешок, — Какого хера тогда мы раскидывались этими обещаниями, подскажи мне? Как я теперь объясню им твое «обязательно, миссис Вильсон, мы понимаем, что вам важны внуки»? Мэй раскрывает глаза и до боли стискивает зубы, смяв почти всю простынь под ладонями. Хочется закрыть уши и исчезнуть. Куда угодно, только бы не выслушивать все это. — Ты об этом сейчас переживаешь? — наконец поднимает на него взгляд, — О своих родителях? — А чего ты ожидаешь, Мэй? — он внезапно поворачивается к ней и наклоняется ближе к ее лицу, из-за чего она инстинктивно сжимается, — Полтора года выставляла всех идиотами и теперь думаешь, что я буду слезами сочувствия тебя поливать? — Меня? Меня слезами поливать? — молча выслушивать катастрофически трудно, вместо чувства вины теперь накатывсет злость с неконтролируемой силой. У всего есть свой лимит, — Ничего со мной делать не нужно, черт тебя побери, у тебя умер ребенок! Это тебя совершенно не волнует? Мэй лучше промолчит о том, как она все это пережила, Луис об этом ничего знать не хочет и не собирается — в этом сомнений нет. — Может быть и волновало бы, если бы ты сказала об этом сразу, а не через полтора года во время секса! В комнате внезапно повисает тишина, прерываемая тяжелым дыханием Вильсона и шмыганьем носа Мэй. Он вновь начинает измерять комнату шагами, зарываясь лицом в ладони и едва контролирует весь этот всплеск эмоций. От предвкушения приятного вечера совершенно ничего не осталось. — Ты бы все равно отреагировал также. — Мэй, вдруг отворачивается и понижает тон. В голосе слышится обида смешанная с разочарованием, и это только сильнее выводит из себя, — Потому что тебя волнует не сам ребенок, а твой статус отца. Плевать ты хотел на то, что есть ли в этом моя вина или нет. — Что? — на грани срыва, произносит он. — Думаешь я счастлива быть бесплодной? — по щеке вновь скатывается слеза, но на этот раз бесшумно, — Думаешь я вот так просто могу объявлять каждому о том, что у меня умер ребенок, не успев даже родиться? Наверное было глупо с ее стороны ожидать сочувствия от него, в конце концов, страх рассказать правду с самого начала не взялся из ниоткуда. И Мэй, по правде говоря, даже не ожидала, но ей все равно до дрожи в теле обидно. — Мне действительно плевать, Мэй. Совершенно плевать. — выплевывает ей в спину, — Ты должна была сказать об этом сразу, и мне все равно, могла ли ты говорить об этом каждому или нет. Должна была! Я твой муж и ребенок был тоже моим, я уже не говорю о других. — он внезапно начинает ходить по комнате, собирая свои разбросанные вещи, — Даже сейчас пытаешься сделать из меня идиота. Или для тебя я и был таким все эти три года? — Перестань, Луис. — уже умоляющим тоном просит она. Ей невыносимо больно. До ее ушей доносится шуршание одежды и по-прежнему сбитое дыхание — выслушивать ее он больше не намерен. И не пытался, в принципе, этого следовало ожидать. Только все равно в груди все сжимается до скрежета зубов от его слов. — Перестану. — затягивает ремень на брюках, — Все равно для тебя это ни черта не значит. — и громкий хлопок дверью. Через секунду такой же звук доносится и с коридора, именно тогда Мэй понимает, что осталась одна, во всех возможных смыслах. Девушка прислушивается к непробиваемой тишине еще несколько минут, после чего поджимает колени ближе к себе, и чувствует, как тело начинает невольно подрагивать. Она пытается успокоиться, приобняв себя за плечи, но слезы вновь, одна за другой, скатываются к подбородку и прикрывают весь доступ к воздуху. Мэй совершенно одна. Мэй ненавидит одиночество, но теперь осознание громко ударяет в голову и напоминает, что рядом теперь только воспоминания, которые она таила в себе эти полтора года. Внезапная боль с тошнотой, огромное количество крови, обеспокоенная Сэллина, вызывающая скорую, а затем все как в тумане: врач, несколько медсестер, снова непрекращающаяся кровь, собственные крики, а затем черно по белому «у вас случился выкидыш» — об этом Мэй не забудет никогда, даже если бы сильно захотела. Теперь это выцарапанно чернилами у нее под сердцем. Она опускает голову на колени и тихо всхлипывает, из-за чего плечи начинают подрагивать. Шепчет беспрерывные извинения, но сама не знает кому. Ребенок их все равно никогда не услышит, а Луису плевать. Луису просто плевать.

***

— Доброе утро, миссис Ким. — бодро слышится голос одного из сотруднииков, но Мэй, идущая с опущенной головой, не совсем разбирает кого именно. Судя по количеству пар обуви, мимо нее проходят около четырех человек, которые словно по цепной реакции также здороваются. Она лишь молча кивает в ответ, натянув козырек кепки как можно ниже, и невольно ускоряет шаг, мечтая как можно скорее оказаться в своем кабинете. Наверняка ничего не понимающие коллеги недоуменно переглядываются, но это не сильно заботит ее, потому что лиц их она так и не увидела. Кажется, там был Джереми, большего уловить она не смогла — слишком глубоко погрузилась в свои мысли. Завернув в скрытый от лишних глаз коридор, Мэй наконец поднимает голову, оглядываясь по сторонам и, убедившись в том, что Аманда как положенно сидит на своем рабочем месте, нервно выдыхает. — Здравствуйте, миссис Ким. — заторможенно здоровается помощница, заметив начальницу в довольно непривычном виде: опущенные по плечам волосы, кепка, скрывающая половину глаз и кожанка. Первая мысль, которая приходит ей в голову — это, наверное, из-за дождя. Сегодня погода в Мельбурне, для кого-то наконец-то, а для кого-то к сожалению, пасмурная и прохладная. Но когда девушка приближается к ее столу и кладет пакет со Старбакса на стол, открывая вид на свое лицо, Аманда начинает серьезно беспокоится. — Доброе утро. — натягивает улыбку Мэй, но тон голоса совершенно не выдает и намека на радость, — С фундуком не было, взяла сладкий латте с корицей, надеюсь понравится. — Что-то случилось миссис Ким? Выглядите неважно. — сотрудница на пакет с напитком даже не обращает внимания. У Мэй заметно опухшее лицо и почти бордовые круги под глазами, на коже ни грамма макияжа, который обычно она носит на работу на постоянной основе за редкими исключениями. — Случилось. — устало выдыхает она. От Аманды смысла скрывать нет, она целыми днями рядом, — Поэтому, будь добра, можешь сегодня проконтролировать, чтобы заходили в кабинет только если что-то экстренное? — Конечно. — растерянно кивает она, — Если вам будет что-то нужно, обращайтесь. — Спасибо, Аманда. — вновь сгибает губы, после чего разворачивается, направляясь к двери кабинета. Даже со спины выглядит теперь совершенно иначе: нет этой идеально прямой осанки и уверенного стука каблуков. — Вам спасибо за кофе. Глубокий вдох и выдох. Самое сложное испытание на сегодня пройдено — Мэй наконец-то в своем кабинете, подальше от чужих глаз. Она осторожно захлопывает дверь, чтобы не дай бог привлечь чье-нибудь внимание, окидывает взглядом вымытый кабинет и, устало откинув голову, прислоняется спиной к двери. Долгожданная тишина. Кроме приглушенной суеты за дверью и собственного пульса ничего не слышно. Время на часах половина десятого, она опоздала на полчаса — это уже может послужить причиной беспокойства для других. Мэй стягивает с себя кепку, откидывая ее на диван, вешает кожанку на вешалку, прячет ее в шкаф и невольно устремляет взгляд на свое отражение, сглотнув твердый ком в горле — вот так выглядит человек, ночь которого даже не предоставила шанса для сна, только слезы и головная боль. И одиночество, которое она так ненавидит. Она стягивает с запястья резинку в надежде убрать волосы в низкий хвост, но стоило ей только собрать их в ладони, как желание тут же отпало — все прелести заплаканного лица стали только очевиднее. Вновь уложив волосы по плечам, Мэй поправляет вмятины на рубашке, слегка трясет головой, чтобы собраться с мыслями и, наконец, усаживается на рабочее место с невыносимым желанием загрузить себя делами так, чтобы сил на какие-либо эмоции совершенно не осталось. Нужно только разобраться с тем, как выбросить из головы Луиса — с остальным справиться вполне несложно. — Аманда, — нажимает на кнопку телефона, — у нас случайно нет Рэд Булла? — В кафетерии продается, могу сходить. — Если не затруднит. Буду безмерно благодарна. Если дело доходит до энергетиков, значит Мэй настроена серьезно — думать о Луисе строго запрещается. Домой он так и не вернулся, и это мало чем удивляет. Хотелось бы, чтобы от этого стало спокойнее, ведь ей не пришлось выслушивать каждое его слово на протяжении всей ночи, но чем позднее становилось, тем больше сомнений ее начинало грызть: «Куда он пошел? Что он сейчас делает? А если с ним что-то случилось?». Мэй ненавидит себя за то, что даже в такие моменты не может позволить себе злиться на него, черт бы побрал этого Вильсона. Но теперь на одно беспокойство стало меньше: приехав на работу, девушка первым делом проверила наличие его машины на парковке — на своем месте. Легче правда от этого совсем не стало, если вовсе не наоборот. Мэй чувствует себя виноватой, и в то же время ей кажется, что она имеет полное право злиться на Луиса, он ведь совершенно не хочет понимать ее. Но чем больше она представляет себя на его месте, тем меньше позволяет себе обвинять его. Обернулось бы все также, если бы она рассказала о выкидыше сразу? — Миссис Ким, — раздается голос Аманды через трубку, — тут к вам с вопросами по новому проекту, говорят срочно. Мэй переводит взгляд на угол экрана и слегка удивляется — уже двенадцать. Отвлечься все-таки получилось, только теперь голова болит в разы сильнее. — Кто? — в голосе слышится напряжение. Только ответ до нее так и не доходит, потому что ручка двери внезапно дергается, заставив девушку подпрыгнуть на стуле от испуга и тут же опустить голову, прикрыв глаза ладонями. Мэй прикрывает глаза, мысленно матерясь, и слышит как на фоне встревоженно возмущается помощница, которую, судя по тишине в ответ, полностью игнорируют, а после и вовсе захлопывают дверь прямо перед ее носом. Глаза она по прежнему не открывает, лишь скрещивает ноги под столом, чувствуя, как больно участился пульс. Должно быть, это Луис, потому что проходит почти две минуты, а вошедший так и не произносит ни слова. Пугает, до жути. Неужели он ждет инициативы с ее стороны? Абсолютно в его стиле, ему ведь действительно плевать. — Мэй. — наконец подает голос он, — Долго прятаться собираешься? Девушка медленно раскрывает глаза, расслабив ноги, и невольно моргает от удивления, когда понимает, что голос этот не принадлежит Луису. — Можешь не поднимать голову, если так спокойнее. — продолжает он, стуча подошвой обуви, звук которой постепенно приближается к столу, — Но я все равно вижу, что что-то случилось. Мэй ничего не говорит. Судорожно выдыхает через нос, пытаясь успокоить пульс, но волнение вновь пробирает с ног до головы, и в этот раз от страха и осознания того, что он видит ее в таком состоянии. И, что еще хуже, понимает это. Черт бы побрал этого Чон Чонгука. — Держи. — на стол вдруг падает кепка, из-за чего начальница испуганно вздрагивает. Даже до этого додумался. — На что ты расчитываешь? — она прожигает взглядом головной убор, но так и не надевает его: никто не должен видеть ее слабую сторону. Личная жизнь и работа не должны совмещаться. — На то, что ты перестанешь выносить все это в одиночку. — Я в порядке. — очевидная ложь. — Видел. — стоит прямо над душой, — То, как ты избегала нас утром видел, и то, как Луис разносит сотрудников видел. Сам попал под его горячую руку. — Всмысле? — Мэй тут же хмурится и неожиданно для самой себя поднимает голову, что доходит до нее не сразу. Вышло на уровне рефлексов, еще только чувствовать себя виноватой перед Чонгуком не хватало. А у Мэй лицо с детства такое: если у нормальных людей отеки и покраснения после слез проходят в течении часа, то у нее этот процесс занимает почти сутки, по совершенно неясным, но раздражающим причинам. Вот и сейчас, она смотрит на программиста, и понимает, что он теперь видит все до каждой детали, начиная от опухших глаз и заканчивая покрасневшей кожей на щеках из-за соленых слез — если коснуться, жжет невыносимо. Поэтому, когда его взгляд цепляется прямо к ее глазам, она тут же дергается и моментально натягивает на голову кепку, опуская козырек так, чтобы вид на лицо начинался с кончика носа. Как же жалко она себя чувствует. — Ничего серьезного, я просто помешал ему пройти. Кроме удара в плечо ничего не получил, к удивлению. — заторможенно поясняет Чонгук, все еще прокручивая лицо начальницы в своей голове. Кажется, все гораздо хуже, чем он представлял, хотя готовился он к худшему. Тишина, повисшая после его слов, лишь подтверждает эти опасения. — Ты пришел с вопросами по проекту. — Мэй прочищает горло, выпрямляется в спине и отчаянно пытается завести разговор соотвующий обстановке. — Проект закончился почти три недели назад, Мэй. Точно. — Тогда иди работай. — вновь переводит все свое внимание к компьютеру, — Не трать время впустую. Молчание, тяжелый вздох, и вновь стук подошвы, из-за которого пульс повторно взлетает. Чонгук раздражен и недоволен, и от этого приходится сильнее напрячься. Когда она видит, как пара черных классических туфель останавливается прямо перед ее стулом, способность делать вдохи и выдохи исчезает окончательно. Но, стоит признать, одеколон у него сногсшибательный. — Я ничего от тебя не жду. — голос его вдруг становится тихим и глубоким, настолько, что по ее телу медленно проползают мурашки, — Заставлять тебя рассказывать обо всем — наглость с моей стороны, я не для этого здесь, хоть мне и хочется узнать. Я здесь, чтобы узнать, могу ли я чем-нибудь помочь, потому что вижу, что тебе тяжело. Твои слова возле мотеля я запомнил, поэтому я здесь. Выгонишь — я уйду. «Я могу справиться со всем, пока рядом есть кто-то. В одиночку я бы давно сдалась». — Ты мне достаточно помог. — девушка отводит взгляд, избегая зрительного контакта, — Да и офис, не лучшее место для подобных разговоров. Так что все под контролем, не отвлекайся и лучше… — Можно пойти в другое место, менее формальное, если тебя это напрягает. Тяжелый вздох. — Чонгук. — Как раз время обеда. — голос его взбадривается, пока он проверяет время на часах, — Давно не ходил в кафе. Упрямый. В хорошем смысле этого слова, но упрямый. Он знает, что если Мэй не делится, то начинает подавлять неприятные эмоции, которые позже, если верить Тэхену, проявят себя в виде неконтролируемой жажды адреналина. Чонгук это понимает, хотя сама начальница никогда не говорила об этом настолько детально и открыто. Если бы она действительно хотела остаться одна, он не стоял бы здесь сейчас, и это поражает. Почему он понимает ее лучше чем она сама себя? — Я с таким лицом не выйду. — она поворачивается на стуле в противоположную от него сторону, скрестив руки на груди. Чонгук не сдерживает едва заметной улыбки на лице, она впервые кажется ему милой. — Ты наверняка не ела со вчерашнего дня, не так ли? А вот этот способ нечестный. Мэй опускает взгляд на свой живот и прикладывает руку к нему, вспоминая, что она действительно давно не ела. Кажется, подобное происходит с ней впервые. — Не ела. — заторможенно отвечает она, прокручивая вчерашний день. — И все еще собираешься противиться? Невыносимо упрямый. — Ладно. — обреченно вздыхает она, — Только спустимся по аварийной лестнице. Не хочу никому показываться. Чонгук понимающе кивает, стирает с лица улыбку и обеспокоенно смотрит девушке в спину, когда та, по-прежнему пряча глаза, встает с места и направляется к двери. Смотреть на нее в таком состоянии крайне непривычно, но в то же время становится спокойнее от осознания того, что рядом с ним она не скрывает этого. Доверие со стороны других для Чонгука всегда бесценно. Всю дорогу до кафе Мэй молчит, не обронив и слова. Шаги ее быстрые и неуверенные, плечи сжаты, глаза, спрятанные под кепкой, направлены на ноги и подниматься, очевидно, не собираются. На фоне затянувшегося тучами неба и мелкого дождя смотреть на нее еще больнее, но Чонгук продолжает идти позади нее, зная, что ей наверняка крайне некомфортно сейчас, и перебирает в голове огромную кучу мыслей, чтобы не делать поспешных выводов. Только получается у него это с трудом. Эти мысли начали охватывать его с самого начала рабочего дня, когда он только увидел Мэй, быстро шагающей по коридору. Да, ее лица увидеть было практически невозможно, но даже несмотря на это казалось, что тучи упали с неба прямо на ее голову и не собирались покидать ее. Поэтому он пошел за ней. Стоял там у стены, слушая ее диалог с Амандой, слышал, как дрожит ее голос, видел, как трясутся ее руки и невольно стискивал челюсти от собственного бессилия. А потом основная часть пазла в виде разъяренного мистера Вильсона нашлась, и Чонгуку этого было вполне достаточно, чтобы отвращение к этому человеку умножилась вдвое, если не больше. Правильно ли делать выводы, не имея понятия о ситуации еще и будучи третьим лицом? Нет, абсолютно неправильно. Правильно ли предполагать исходя из прошлых событий? Возможно. По крайней мере, никто не может ему этого запретить. Правильно ли переживать за дорогого тебе человека и хотеть защитить его без какого-либо контекста? Да, совершенно. И остальное Чонгука беспокоит меньше всего. Это нормально думать в пользу дорогого человека, когда видишь его разбитое лицо, из-за которого впадаешь в ступор. Нормально хотеть помочь человеку, которого боль поглотила настолько, что даже его ярый страх показывать свою слабую сторону оказался бессильным. И, наверное, это нормально, что за такой короткий срок Чонгук считает Мэй своим дорогим человеком. Одно он знает точно: для него она не просто начальница или коллега, и он хочет, чтобы она тоже понимала это. Вздохи за столом у них выходят поочередно: у Мэй из-за полного отсутсвия аппетита и паранойи на взгляды, у Чонгука из-за полного отсутствия аппетита у Мэй и ее паранойи на взгляды — ничего удивительного. Он держит меню перед собой уже несколько минут, но все равно смотрит на девушку сквозь козырек кепки, мысленно молясь, чтобы она съела хоть что-нибудь. Он никогда не видел кого-либо, кто любит еду настолько же сильно, как она, и от того эта ситуация совершенно не укладывается в его голове. Что, черт возьми, натворил этот гребанный Луис? — Что будете заказывать? — неуместно бодро звучит голос официантки, на который Мэй совершенно не реагирует. Чонгук повторно вздыхает, осознавая, что его молитвы не были услышаны, кладет меню в сторону и поднимает почти жалобный взгляд на девушку. — У вас есть суп с мускатной тыквой? Чонгук, впрочем-то, сам забыл посмотреть на меню. — Конечно. — неловко улыбается официантка, заметив поникшую атмосферу за столом, — Две порции? — Да, — кивает он, — и имбирный чай для девушки, а мне капучино, пожалуйста. Голова Мэй медленно поднимается, когда официантка исчезает за поворотом. Она старается не открывать вид на свои глаза, но все равно задирает голову так, чтобы было видно Чонгука. Профиль у него, оказывается, тоже привлекательный, как и впрочем все остальное. Нос с высокой горбинкой, чуть сощуренные глаза со складкой между бровями, сжатые в тонкую линию губы, под которыми красуется едва заметная родинка, и острая линия челюсти, которая из-за напряжения выделяется еще сильнее обычного. Мэй поднимает голову чуть выше и с трудом подавляет удивление, когда замечает, что программист сегодня пришел на работу с собранными в хвост волосами. Да, она впервые посмотрела на него сегодня. Да, ей по-прежнему безумно нравится, когда он собирает свои волосы и носит черные рубашки. А еще, оказывается, ей нравится, когда Чонгук становится серьезным и наблюдает за дождем через окно, задумавшись о чем-то и скрестив ладони перед своим лицом. Благо, музыка в кафе спокойная и не назойливая, можно насладиться редкими для Мельбурна звуками разбивающихся о поверхность капель. — Надеюсь, ты любишь его. — прочистив горло, произносит коллега, когда официантка кладет перед ними две тарелки супа из мускатной тыквы, — Мне часто его готовили, когда не было аппетита. Мэй бегает глазами от тарелки к парню, и слегка изгибает губы в улыбке. Удается с трудом. — Американца из тебя все же не вытащишь. — тихо усмехается она, помешивая ложкой суп. Ради Чонгука придется есть, — Но почему имбирный чай? — Пить кофе после энергетика не вариант. А имбирный чай, потому что его пьют, когда болеют. Все замечает, даже гребанную жестяную банку из-под Ред Булла, про которую она сама уже забыла. — Но я не болею. — без энтузиазма подмечает начальница. — А выглядишь именно так. — доносится до нее разочарованный тон коллеги. Мэй на секунду замирает, перестав помешивать суп, после чего вновь поднимает взгляд на Чонгука и до побеления поджимает губы. Он выглядит напряженным и расстроенным из-за нее, и это совершенно не радует. Чувство вины всегда преследует ее, когда он находится рядом, и в последнее время, он делает это каждый раз, когда она оказывается на грани. Чонгук всегда появляется рядом в такие моменты. — Чонгук. — она опускает ложку, все же устремив на него свой взгляд, — Почему ты это делаешь? Чонгук, сцепившись своими глазами с ее, шумно сглатывает и невольно стискивает челюсти. Лучше бы он не разглядывал ее лицо. Оно совершенно разбито. — Что? — Почему ты всегда пытаешься помочь мне? Глаза у Мэй краснеют, словно вот-вот оттуда вытекут слезы, но она, вполне ожидаемо, сдерживается. Только Чонгуку от этого больно, намного больнее, чем он мог себе представить. Тот факт, что минимальное проявление заботы и внимания с его стороны пробивает ее на слезы совершенно не успокаивает его. Потому что человек, который получает их на постоянной основе, не стал бы плакать из-за этого. Потому что человек, который должен делать это для нее, в очередной раз становится причиной ее страданий. «Мне несложно» — хочет ответить он, но тут же отдергивает себя. — Потому что мне не безразлично твое состояние. И мне больно смотреть на тебя, когда тебе плохо. Чонгук хочет, чтобы она понимала, что он искренне о ней заботится. И что он делает это не от скуки и банальной возможности, а потому что она далеко не чужой ему человек. — Без причины? — задумчиво протягивает она. — Без причины. — Не верю. — ложка со звоном приземляется на стол, что заставляет программиста заметно напрячься, особенно, когда Мэй со вздохом откидывается на спинку дивана и отводит взгляд к окну, чтобы скрыть свои эмоции от него, — Правда не верю. Ему ведь даже с причинами совершенно плевать. — голос ее предательски подрагивает, — «Мне действительно плевать, Мэй. Совершенно плевать». — эти слова как заноза засели в голове, — Как я после этого могу верить твоим словам? Если моему мужу все равно на все это, почему тебе нет? — девушка поворачивается к нему лицом, наполовину скрыв глаза под козырьком, — Я выгляжу настолько жалкой? Ложка с супом так и застывает у рта коллеги, а затем вовсе возвращается обратно в тарелку. Чонгук застывает после каждого произнесенного ею слова и чувствует, как сжимается каждая мышца на его теле, стоит ему только внимательнее вглядеться в ее лицо. — Ты выглядишь как человек. — выдержав недолгое молчание, отвечает он, — Как любой другой человек, который испытывает эмоции и периодически плачет. В этом нет ничего жалкого. Дождь усиливается, отбивая громкий ритм по стеклу. Не самая лучшая погода для и без того паршивого настроения. — И мне не нужны причины, чтобы переживать за тебя. — продолжает он тихим голосом, — Думаю, в этом вся суть межличностных отношений. У искренних чувств не бывает причин. Мэй чувствует, как к горлу подкатывает твердый ком, едва не заставивший ее сорваться на слезы. Она тут же судорожно смахивает их с уголков глаз и как-то грустно усмехается себе под нос, осознавая до чего она докатилась. Сидит в кафе с сотрудником, не контролирует себя и вновь пытается выговориться. Зачем? Зачем она продолжает обременять Чонгука? — Прости. — она шмыгает носом, опуская кепку как можно ниже, и с дрожащими руками тянется к ложке, — Прости, что втягиваю тебя во все это. Я не… — Я настоял на этом, ты ничего не делала. — не позволяет договорить он, чем вводит ее в ступор, — Просто не держи все в себе. И покушай, — кивает на тарелку с супом, — хотя бы немного. Мэй все в себе ненавидит. Свою беспомощность, свою безнадежность и эмоциональность. Ненавидит, что у нее едва хватает сил держать в себе слезы от, казалось бы, банальных слов, ненавидит, что ей тяжело сдерживать себя, чтобы не рассказать все Чонгуку как есть и поплакать в плечо. Разве это справедливо, что он тратит свое время на человека вроде нее? — То, чего я боялась больше всего на свете произошло вчера. — начальница начинает помешивать суп, внимательно наблюдая за этим, и говорит очень тихо, чтобы внезапно повисшее молчание между ними не обрывалось слишком резко. Кажется они кушали (точнее, пытались впихнуть в себя еду) около десяти минут и так и не обронили ни единого слова. У Мэй слишком много мыслей в голове, которые выбивают ее из реальности, у Чонгука неконтролируемое волнение, из-за которого он способен отрывать взгляд от нее лишь на несколько секунд, словно вот-вот что-то упустит. — Я молчала об этом полтора года, из-за этого страха. — в детали она не вдается, но и молчать обо всем перед ним она не может, он ведь сидит здесь ради нее, — Вчера пришлось рассказать. Я не планировала этого. В лучшем случае, не хотела, чтобы Луис вообще когда-либо узнал об этом. Но пришлось. — наконец оставляет столовый прибор в покое, и в отчаянии сгибает губы, — Как видишь, все прошло не очень гладко. Даже хуже, чем я могла себе представить. У Чонгука напрягаются плечи и шея, хоть он и пытается не показывать этого. Что может быть хуже ее представления? — Он же не ударил тебя? — с осторожностью спрашивает он, но сам чувствует, как закипает кровь в венах. Если он действительно сделал это, то… — Нет. — мотает она головой, — Он ушел. Просто ушел из дома посреди ночи и не вернулся. Прозвучит странно, но было бы спокойнее, если бы он продолжал кричать и замахиваться. Но он ушел, и теперь мне страшно. Чонгук сводит брови к переносице и неосознанно поддается вперед. — За что? — За то, значу ли я для него теперь хоть что-нибудь. Недосказанность пугает и напрягает, но Чонгуку приходится мириться и быть благодарным за то, что Мэй делится хотя бы этим. Глупо, но он опять осуждает. Осуждает Луиса и не понимает, как человек вроде Мэй может отдавать столько чувств ему, не получая и капли от этого взамен. Возможно ли, что она действительно не понимает этого или, что самое страшное, осознанно закрывает на это глаза? Неужели она настолько сильно любит его? Программист отодвигает тарелку с супом в сторону, и напряженно выдыхает, облокачиваясь о спинку сиденья. Глаза его бегают от окна к столу и вновь возвращаются к девушке, лицо которой по-прежнему невозможно разглядеть. Быть слишком прямолинейным он не любит, потому что таковым, в принципе, не является, но этот вопрос уж больно крепко засел у него в голове и не дает ему покоя. А может, Мэй сама никогда им не задавалась? — Мэй, — все же решается он, придав серьезный оттенок голосу, — скажи мне, ты правда… — Стой. — внезапно обрывает его речь. — Что? — Ничего не говори. То, как девушка внезапно выпрямляется в спине и заметно вздрагивает полностью выбивает Чонгука из колеи. Однако, через секунду на его вопрос, сказал ли он что-то не так, находится ответ в виде тревожного взгляда Мэй в окно, за которым он внимательно следит и, осознав происходящее, почти до скрежета стискивает челюсти. — Чонгук. — начальница заметно понижает тон, из-за чего голос начинает подрагивать, — Ничего не говори, хорошо? Что бы ни случилось. — видит появляющийся гнев в его глазах, из-за чего уже с мольбой в голосе добавляет, — Пожалуйста. Дверь в кафе шумно открывается, после чего по помещению раздается громкий стук подошвы — даже оборачиваться не надо, чтобы понять, что идущий человек явно прибывает не в лучшем распоряжении духа. — Не обещаю. — почти с закрытым ртом отвечает он, после чего обреченно прикрывает глаза и медленно выдыхает: все-таки Луис пришел сюда именно из-за них. Стук подошвы затихает прямо перед их столом, дыхание Вильсона ощущается отчетливо и ни о чем хорошем не предвещает. Чонгук поднимает на него свой взгляд, встречаясь с его полыхающими глазами, и пытается как можно отчетливее дать понять, что при хоть одном лишнем движении сидеть вот так он не собирается. Он, по правде говоря, уже готов встать с места и сделать с ним все, что так давно вызывает нестерпимый зуд в его кулаках и языке. Нет, Чонгук совершенно не вспыльчивый человек, и даже не импульсивный. Это Луис — редкая порода, выбивающая из него все моральные принципы. — Вставай. — тон его сдержанный, но явно раздраженный. Он резко дергает Мэй за руку и без каких-либо объяснений разворачивается обратно в сторону выхода, из-за чего Чон тут же вздрагивает, но останавливает себя, когда замечает, что девушка не сопротивляется, от слова, совсем. Запястье снова жжет, больно. Очень больно. Мэй стискивает челюсти, подавляя в себе внезапный приступ эмоций, и едва не спотыкается, пока Луис тянет ее за собой. Тому, очевидно, все равно. В голове у нее только одна мысль: только бы Чонгук ничего не сделал. Сейчас она переживает за него в первую очередь, о себе даже не вспоминает. О Луисе ей хотелось бы даже не думать. И Луису, кажется тоже, судя по тому, как резко он отдергивает свою руку, стоило им только выйти на улицу, и совершенно не беспокоится из-за того, что его жена едва не падает уже во второй раз, из-за него. Наблюдающий за происходящим через окна Чонгук, хоть и с трудом, но сдерживает себя. Стоит, сдвинув брови к переносице, и внимательно следит за каждым движением. Хочется подорваться и выйти за ними, увести Мэй подальше от него, но он думает о ее просьбе и сдерживается. Только потому что она попросила. Однако, чем больше проходит времени, тем сильнее он входит в ступор, не отрывая взгляда от окна. Чонгук ожидал ссору и крики, слезы, чего угодно из спика возможных сценариев, но никак не обездвижено стоящую Мэй, которая с абсолютно пустыми глазами выслушивает Луиса. Кажется, она даже не воспринимает громкую речь мужа, просто стоит, прожигая невидимую точку стеклянными глазами, и совершенно не реагирует. Ни на его злость, ни на повышенный тон, ни на разлетающиеся по сторонам руки — совершенно ничего. Импульсивная и эмоциональная Мэй просто стоит, позволяя ему вымещать все свои эмоции. Это пугает, до мурашек по коже пугает. Она стоит так все четыре минуты, в течении которых Луис высказывает каждую свою мысль. Он не переживает о том, насколько грубо звучит их содержание, не думает о том, насколько больно ей слушать это, не переживает из-за оглядывающихся на них людей — у него просто вырубается рычаг самоконтроля, а Мэй по прежнему молчит, так и ни разу не моргнув. Молчит до тех пор, пока он не выкрикивает что-то напоследок прежде чем развернуться, после чего смотрит в ту же точку, где он стоял секундой ранее, еще несколько секунд и внезапно падает на мокрый асфальт, больше не найдя в себе сил держать свое тело. В эту же секунду подрывается с места Чонгук, послав всю свою сдержанность куда подальше. Дождь на улице стал еще сильнее, перебивает все звуки вокруг и заливает каждую яму, а Мэй совершенно не реагирует. Сидит посреди всего этого на коленях, и по-прежнему не моргает, прокручивая каждое услышанное слово в голове, словно они все еще эхом доносятся до нее — ей кажется, словно Луис пришел и вырвал из ее души все, что только можно, оставив только эту удушающую пустоту изнутри. Ком в горле не позволяет дышать настолько, что она даже не обращает внимание на взмокшую одежду с волосами и холод, пробирающийся прямо под тонкую рубашку. Холод она тоже ненавидит, ровно также, как и одиночество. — Мэй. — вдруг доносится мягкий голос над головой, — Давай зайдем. Чонгук, по правде говоря, сам с трудом вспоминает о том, что нужно дышать. Он никогда не знал, что можно испытывать столько боли просто смотря на человека, от того и теряется. Особенно, когда голос этого человека начинает выдавать все подавленные эмоции. — Это не самое страшное. — слова коллеги Мэй так и не разбирает. Лишь продолжает смотреть перед собой и говорит практически шепотом, из-за чего Чонгуку приходится сесть рядом на корточки, осторожно уложив ладонь ей на плечо. Заглядывает ей в глаза и теряется окончательно, следя за тихо скатывающейся по щеке слезой, — Самое страшное было бы, если бы он все-таки родился. — голос ее подрывается от накатывающихся волной эмоций, — Этот ребенок никогда бы не стал счастливым в такой семье. Может это и к лучшему, что я не смогла вынести его. Тело девушки начинает дрожать. Она наконец отрывает взгляд от невидимой точки, судорожно выдыхает, оглядываясь по сторонам, после чего столкнувшись взглядом с Чонгуком, замирает и, едва сдерживая срыв, как можно тише обращается к нему: — Это ведь моя вина, Чонгук. — дышать из-за слез становится трудно, — Я во всем виновата. — Мэй, — осторожно хватает ее за плечи. — Луису больно из-за меня, — выговаривает с трудом, из-за дрожи в теле, — ребенок погиб из-за меня, это я все испортила. Почему ты сидишь рядом, Чонгук? Это же моя вина, — контроль над эмоциями теряется окончательно, из-за чего глаза застилаются пеленой слез, — это ведь я, я не смогла, я… Чонгуку больше не хватает сил выслушивать. Поспешно сдернув с себя пиджак, он накрывает им дрожащее тело девушки и не выдержав, притягивает ее к себе и обнимает. Крепко, чтобы не замерзла, и искренне, чтобы ответить на «почему ты сидишь рядом, Чонгук?». И этого достаточно, чтобы все сдержанные эмоции Мэй вырвались наружу — это невыносимо. Она чувствует, как он прижимает ее ближе к своей груди, ощущает тепло его дыхания и срывается окончательно, наконец позволяя себе заплакать. Громко и отчаянно. Цепляется руками за его рубашку и больше не понимает, как остановиться. Слишком больно, слишком много, чтобы справиться самой. Мэй слишком слаба для этого. — Не держи все в себе, пожалуйста. — его шепот и поглаживающая затылок рука пробивает до дрожи, — Хотя бы рядом со мной, Мэй, поплачь рядом со мной.