Драпетомания

      Все-таки темный дизайн с приглушенным освещением от подсветки на потолке успокаивает, у Мэй впервые за долгое время нет желания возмущенно бубнить о том, как в такой обстановке возможно не выколить глаз и не погрязнуть в вечной тоске. Как оказалось, порой это даже бывает необходимо, чувствует она себя сейчас комфортно. Девушка окидывает кухню изучающим взглядом, останавливается на погруженной в чтении подруге и, едва заметно улыбнувшись, выкладывает последний продукт на стол и убирает теперь пустой бумажный пакет в выдвижной ящик — Сэллина даже там умудряется сохранять идеальный порядок. Квартира у подруги небольшая, но отделана детально, любой вошедший сюда сразу бы понял, что здесь живет никто иная как Квон Сэллина, даже если бы не знали о ее существовании. У нее всегда есть свой определенный почерк, который отображается во всех деталях, начиная от фотографий и музыки, и заканчивая интерьером квартиры. Стены однотонные, базового цвета по всей квартире, однако мебель темная, тусклое освещение не помогает этому — она ненавидит яркие лампочки. Местами неясные картины, в которых Мэй не разбирается совсем в отличии от Сэллины, книжные полки в каждой комнате с этой нудной литературой, все очень сдержанно, но не банально. Мэй невольно улыбается, вспоминая, с каким энтузиазмом подруга мечтала о собственной квартире еще со школьных времен. — Скоро апокалипсис, о котором я не знаю? — раздается тихий и глубокий голос подруги, внимания от книги она так и не отрывает. — Нет, скоро время нормального питания, о котором ты действительно не знаешь. Мэй кладет пакет с авокадо на полку холодильника рядом с апельсиновым соком, расставляет в ровный ряд несколько жестянных банок с охлажденным кофе, убирает в морозильник несколько упаковок замороженной еды, выпечки и овощей, после чего выпрямляется в спине и с расслабленным вздохом выгибается — было бы здорово сходить на массаж или сделать расстяжку. В комнате едва слышно играет музыка из колонок, Мэй слышит ее впервые, но вкус Сэллины в нем ощущается отчетливо: придает атмосфере своеобразное спокойствие и, если прислушаться к лирике, заставляет задуматься. Из-за погружения в текст книги девушка слышит песню лишь поверхностно и изредка шевелит губами, неосознанно повторяя вызубренные слова, нога, устроенная на подножке барного стула, дергается в такт. Все таки прийти сюда было хорошей идеей, расслабиться удается моментально. — Не удивлюсь, если полки супермаркета теперь пустуют из-за тебя. — усмехается Сэллина себе под нос, — Я же буду это полгода доедать. — Уж лучше так, чем существовать на кофеине. — Мэй забирает барный стул и притягивает его на противоположную сторону стола, усаживаясь напротив подруги, — У тебя буквально было только охлажденное американо в холодильнике и несколько фруктовых пюре для детей. — Оно вкусное. — возмущается та в ответ, на секунду переведя взгляд на девушку, — И сытное. — Конечно, поэтому на твоем теле можно без проблем изучить всю анатомию. И так каждый раз, когда Сэллина пускает ее к себе домой (на самом деле Мэй просто заявляется на ее пороге, покручивая запасной ключ от квартиры в пальцах). Приходится выслушивать недовольство тусклым освещением, мол, портит зрение при постоянном чтении, хотя Сэллина уже не знает сколько раз пыталась ей объяснить, что все это глупый миф, и повторять, что никакого конца света пока не будет, поэтому нет необходимости в сумасшедшем запасе еды, но с недавнего времени пришло осознание, что самым мудрым решением будет просто смириться с этим и вздыхать в отчаянии — впрочем, делать это ей удается без проблем. — Но так как я прекрасная и заботливая подруга, я все равно принесла две пачки зерен темной обжарки со Старбакса, не благодари. — гордо хмыкает Мэй, после чего резко подается вперед, — Неужели Тэхен не видел состояние твоего холодильника? — брови у нее недоуменно приподнимаются, — Не похоже на него… — Он наконец-то забил на Хосока и нашел себе новую жертву. — Партнера. — исправляет ее подруга. — Жертву. — стреляет взглядом, — Вообщем, ему сейчас не до меня, слава всем высшим силам. — Скучаешь ведь. — ехидно ухмыляется Мэй, на что тут же получает тот самый взгляд, от которого бегает любой человек с нормально развитыми инстинктами самосохранения. Но у Мэй, к счастью, их нет, поэтому она лишь тихо смеется под нос. Конечно скучает, это же Сэллина. Чувства не выражает, но внутри переживает сильнее, чем кто-либо способен себе представить, особенно если дело касается Тэхена. — Что читаешь? — переводит тему Мэй, подавшись вперед, и с интересом вглядывается на обложку книги. Сэллина, устало вздохнув, оставляет закладку меж страниц и закрывает книгу, чтобы уделить все свое внимание подруге. Все равно не получается нормально сфокусироваться, да и в общении Мэй нуждается больше чем она в книге. — Ялом. — отвечает без энтузиазма, на что получает недоуменный взгляд, — Психотерапия, вряд ли знаешь. — Даже на выходных? — Мэй скептически выгибает бровь, — Хоть иногда отдыхай от этой психологии, мне просто смотря на тебя уже плохо становится. Профессиональная зависимость или нездоровая одержимость — называйте как хотите, это все про Сэллину и психологию. Уже девятый год обучается ради нее в университетах, беспрерывно ездит по курсам и конференциям, читает лекции студентам, ассистирует в лабораториях, а потом, возвращаясь домой, вместо положенного отдыха продолжает насиловать свой мозг этими Юнгами, Фрейдами и кто там еще существует. Мэй, как любой среднестатистический человек, кроме этих двоих никого не знает и знать не очень-то и хочет. Одного взгляда на эту огромную полку с книгами по психологии достаточно, чтобы любое проявление интереса исчезло раз и навсегда. — Просто много думаю над диссертацией. — Сэллина отодвигает книгу подальше от себя, упирается виском в ладонь и сонно прикрывает глаза, — Остались последние штрихи, но меня не оставляет в покое что-то. И это неясное что-то я пытаюсь уловить в книгах. — Когда будет защита? — глаза Мэй невольно сужаются, пока она пробегается взглядом по страницам. — Через два месяца. — И тогда я наконец-то смогу всем говорить, что моя лучшая подруга — это доктор Сэллина Квон? — лицо у нее довольное, настолько, что подруга смотрит на нее так, словно она только что произнесла самый неимоверный бред. — Если смогу нормально защититься. — разочарованно вздыхает та. Закатить глаза и неверяще покачать головой получается автоматически. — Начинается. Будешь до последнего пожирать собственные мозги, чтобы в итоге снова убедиться в том, что у тебя всегда все получается. — Нет гарантии, что все получится в этот раз. — слова Мэй, вполне ожидаемо, совершенно на нее не влияют, ничего необычного. Не стоит забывать, что самый главный критик и ненавистник Сэллины является сама Сэллина — никто никогда в этом ее не переплюнет. Даже учитывая все дерьмо, через которое ей пришлось пройти. Неугомонный человек. — Слышала я уже это. — цокает девушка, наблюдая за тем, как подруга встает со стула и подходит к кухонному шкафчику, — Сначала переходные экзамены в школе, потом вступительное оценивание, потом курсовая, дипломка, исследование на магистратуре и теперь это. — поворачивается на стуле, чтобы видеть лицо Сэллины, — И все равно умудряешься сомневаться в себе? Должно же подействовать, хоть один раз в этой жизни. — Запросто. Впрочем, не так уж и важно. — Невыносимая. — наконец-то сдается Мэй. — Знаю. Подруга победно улыбается и выдает тихий смешок. Она прекрасно знает, что ее упрямости нет равных. Внезапно раздавшийся звук кипящего кофе словно по рефлексу заставляет Сэллину тут же перевести внимание и, с энтузиазмом подпевая, соскочить с места — Мэй определенно знает, что может сделать ее по-настоящему счастливой. Пора бы уже добавить это в официальных список ориентаций: Сэллина и кофе, крепче связи и любви просто не бывает. — Молоко? — стоит, повернувшись спиной к девушке. — Да. — Простое? — Кокосовое. — сгибает губы в улыбке, — И сироп ванильный. Мэй, впрочем-то, не такой уж и фанат этого напитка, но закон посещения квартиры подруги довольно прост и прямолинеен: либо пьешь кофе, либо не появляешься на пороге вообще. Закон этот она придумала тогда, когда ее много уважающий сосед Ким Тэхен стал жить одновременно в двух квартирах (только за одну из них платить аренду не нужно), в надежде, что его ненависть к этому напитку наконец даст ей возможность спокойно пожить в собственной квартире. Надежда, что сейчас кажется вполне логичным, оказалась слишком наивной: он жмурится, откашливается, корчит невооброзимые рожицы, но пьет. Сэллине, в итоге, кроме смирения ничего не остается, хотя вариант о продаже квартиры по прежнему не покидает ее мысли. — Лин. — подает голос Мэй, в котором вдруг начали проскальзывать нотки тревожности, — Что делать? Сэллина доливает молоко поверх кубиков льда, после чего замирает в ожидании, так и не повернувшись. — Звонит. — теперь страх слышится отчетливо, — Не хочу брать. — Не бери. — кладет по трубочке в каждый стакан, после чего разворачивается с ними к Мэй, — Выключи телефон. Плечи Мэй заметно напряглись, как и все тело, в принципе. Сэллина кладет перед подругой охлажденный кофе и останавливается рядом, заглядывая в светящийся экран телефона: Луис и красное сердечко рядом. Как иронично, что при виде этого красного сердечка, Мэй теперь теряется и зарывается руками в волосы, сидя в квартире подруги. Романтика, никак иначе. — Звонить он не перестанет. — обреченно выдыхает она, пряча лицо в ладони. Вибрация наконец-то прекращается, — Если выключу, начнет искать сам. Здесь в первую очередь. О, Сэллина прекрасно об этом знает. Ни раз выставляла его за порог этой квартиры. — Тогда позволь взять мне. Обойдя стол, подруга усаживается на прежнем месте, отпивает немного кофе, звеня кубиками льда, после чего направляет выжидающий взгляд на телефон Мэй. Мысленно отсчитывает три секунды и околоистерично ухмыляется, когда вибрация вновь ударяется о поверхность стола — продолжительность его терпения она уже запомнила наизусть. — Слушаю. — резко хватает телефон, из-за чего Мэй тут же вздрагивает. Настолько, что дыхание сбивается. Голос и интонация Сэллины говорят сами за себя: Луис задолбал настолько, что уже какое-либо проявление эмоций по отношению к нему кажется совершенно пустой тратой времени. Звучит, казалось бы, безобидно, но за все годы общения с этой девушкой, Мэй осознала, что ее равнодушие — это наихудшая крайность отношений с ней. Ненависть и злость с ее стороны гораздо приятнее. — Да, со мной. — голос даже не подрагивает, — Нет, не может, говори мне. — слова Луиса на том конце провода неразборчивы, — Не мои проблемы. Делай что хочешь, все равно дверь открывать не собираюсь. Еще чуть-чуть и у Мэй вылетит сердце из груди. Не дай бог услышать этот тон в свою сторону. Не дай бог Луис действительно объявится на пороге этого дома. — Повторюсь: не мои проблемы. — Сэллина начинает стучать пальцами по столу, — Разбирайтесь сами. Больше отвечать не собираюсь. Позвонишь еще раз — разговор будет таким же. — вновь замолкает, только теперь надолго. Кажется Луис говорит много и эмоционально, в отличии от нее, — Нет, иди на хер. — и звонок завершается. Глаза Мэй округляются моментально, хотя стоило уже привыкнуть к этому: не то, чтобы ее удивила манера речи Сэллины (это из разряда привычного), скорее напрягает то, как быстро на этот раз лопнуло ее терпение, ибо к крайности «иди на хер» она приходит только тогда, когда не видит ни смысла, ни терпения продолжать разговор. А терпения у нее, вообще-то, больше адекватного. — Иди на хер? — едва шевеля губами произносит Мэй. — Иди на хер. — совершенно спокойно раздается в ответ. Действительно, пошел он на хер. У Сэллины, на самом деле, терпение стальное, неадекватно стальное, но только когда дело касается себя — она это признает и трезво понимает. Ей несложно выслушивать подобное в свой адрес, иногда, откровенно говоря, ей совершенно все равно, но когда от этого страдает кто-то другой долго мелочиться она не любит. Особенно, когда разговор идет о Мэй — один из самых дорогих людей в ее жизни. И особенно, когда она уже в очередной раз становится свидетелем, как выразилась не единожды, его ублюдского характера. В такие моменты у Сэллины проскальзывает мысль о том, что возможно было бы лучше остановить подругу еще тогда, когда они только начали встречаться. — Он же не придет? — бодрого тона в голосе Мэй словно и не бывало. Она неохотно отпивает холодный кофе, разочарованным взглядом прожигает кубики льда и медленно помешивает их, чувствуя, как в груди вновь распространяется эта ноющая тяжесть. — Пусть попробует. Сэллина пытается звучать уверенно, чтобы окончательно не выбить из девушки все остатки жизненных сил. Хотя признаться честно, было бы странно не ожидать этого от Луиса. Он импульсивный, эмоциональный. Прошло два дня с их ссоры, а Мэй так и не сделала привычного первого шага к примирению — это, наверняка, выбило его из колеи и разозлило еще больше. Под злостью, по традиции, страх признать вину и потерять жену — свой главный источник питания самооценки. Все это, конечно же, гипотеза, Сэллина не сканер и никогда себя им не считает, но презрения от этого меньше не стало. Как и желания совершенно случайно придушить этого Вильсона. — Скажи честно. — голова Мэй резко поднимается, — Ты считаешь меня идиоткой? Подруга на секунду окидывает ее скептическим взглядом, после чего вновь переключается к напитку. — Зависит от ситуации. Справедливо. — Ситуация с Луисом, например. — поясняет она, — Ты ведь предупреждала меня, что такое может случиться в наших отношениях. — Тем не менее, идиотом является только сам Луис. — откидывается на спинку стула, — В моем сугубо субъективном мнении. — А я вот так не думаю. — вдруг вздыхает Мэй, расплываясь по поверхности стола. Стол у Сэллины со стеклянной поверхностью, помогает лицу охладиться, — В этом ведь есть и моя вина. Все мысли только об этом. Мэй не помнит, когда в последний раз нормально спала — эти мысли съедают ее круглосуточно. Здесь, в квартире подруги с этой уютной атмосферой и приглушенной музыкой спокойно, казалось бы, наконец удалось расслабиться. Но нет, Вильсон все равно умудрился напомнить о себе. Было глупо с ее стороны надеяться на иной исход. — Например? — воспользовавшись позой девушки, Сэллина внимательно изучает ее взглядом: напряжение мышц, улики стресса, заметно похудевшее тело — ей комфортнее наблюдать исподтишка. — Я должна была ему сказать сразу. Это был и его ребенок. Тяжелый вздох и едва заметно закатившееся глаза: Мэй всегда ищет проблему только в себе. — Тебе напомнить, как он себя повел в тот день, хоть и знал, что ты себя плохо чувствовала? — подруга задумчиво покручивает стакан в руке, продолжая наблюдать за развалившейся на столе Мэй, — Если бы он поставил в приоритет твое здоровье, а не спектакль перед своими родителями, то он бы вызывал тебе скорую и останавливал кровотечение, не я. Сэллина своих истинных эмоций не выдает, хотя воспоминания о том дне по прежнему свежи и заставляют сердце больно сжиматься. Эту картину с кровью, со скрученной от боли подругой и напряженными фельдшерами и врачами она не сможет выкинуть из головы никогда. Представить, сколько боли ей пришлось перенести тогда — подавно, учитывая то, насколько больно было ей самой, являясь лишь наблюдателем. Луиса в тот момент беспокоила лишь собственная репутация перед родителями. На умирающего ребенка и задыхающуюся от боли жену ему было абсолютно все равно. — Я не говорю, что у него не было права узнать сразу. — продолжает Сэллина, вырываясь из размышлений, — Оно было и есть, он отец того ребенка. Но это не значит, что ты должна обвинять себя. Луис сам не дал тебе шанса высказаться, злиться ему остается только на самого себя. Впрочем, он и так это делает. Просто не умеет принимать свою, так называемую, слабую сторону. Подбирать слова приходится осторожно, хоть и в голове сплошные маты. В конце концов, она говорит о любимом человеке своей подруги. — Я все еще постоянно думаю. — прерывает тишину Мэй, шмыгнув носом, — Постоянно думаю о ребенке. Представляю, каким бы он вырос, как бы мы его кормили, купали. — Сэллина так и замирает со стаканом в руках, — Прохожу мимо магазинов детской одежды и слезы наворачиваются от осознания, что никогда не смогу испытать эти чувства. А потом успокаиваюсь, потому что понимаю, что в такой семье ребенок не будет счастливым. — собирает руки и складывает их под лбом, — Реакция Луиса лишь подтвердила это. Не знаю, к счастью или к сожалению. Мэй эмоциональна, но выводы ее трезвые, по крайней мере сейчас. Да, она знает как никто другой, насколько сильно Луис мечтает о ребенке. Да, она единственная, кто видел его искрящиеся глаза, стоит ему только представить это. Но на этом все. На этом искренность Вильсона заканчивается. У него есть представления, которые он мечтает воплотить, есть чувства, которые он хочет испытать, но ничего из этого не относится ни к ребенку, ни к Мэй. Все ограничивается лишь его желаниями. Когда осознание реальности и разрушение ожиданий ударит его по голове, никаких искр в глазах больше не будет. Да, Мэй действительно безнадежный романтик, когда дело касается мужа. Но она также знает этого человека, как никто другой на этой планете — у нее больше нет сил убеждать себя в обратном и оправдывать его. — Думаешь, это конец? — уже тише добавляет девушка, прислушиваясь к молчаливым мыслям подруги. Тяжесть ее раздумий ощущается даже без взгляда на нее. — Конец чего? — наконец раздается ее глубокий голос. — Наших отношений. «Было бы здорово» — первое, что проносится в мыслях Сэллины, но она тут же себя отдергивает и лишь в очередной раз вздыхает, только теперь от неясного отчаяния. Головы Мэй так и не поднимает, кубики льда в ее кофе уже начали растворяться. Подруга обеспокоенно смотрит на напряженную спину девушки, после чего без лишних слов подается вперед и утыкается подбородком в ладони, приняв идентичную позу. Однако, голову не отпускает, продолжает наблюдать за Мэй уже с близкого расстояния. Не это ей нужно сейчас слышать. — Хотелось бы мне сказать, что все будет хорошо. — отвечает Сэллина почти шепотом, слыша тяжелое дыхание подруги, — Но я хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему счастлива. — касается упавшей на поверхность стола пряди ее волос и задумчиво перебирает ее. Пожалуй, это действительно ее главная мечта. — Почему тогда кажется, что уходить настолько больно, если я больше не счастлива рядом с ним? — эмоции в голосе Мэй угасают, — Люди ведь держатся друг за друга, потому что им хорошо вместе. — Или потому что им гораздо страшнее остаться в одиночестве. В этом вся правда: Мэй готова терпеть все что угодно, но только не одиночество. Она не знает откуда у нее взялся этот страх, ее никогда не бросали и не предавали, в семье ей было комфортно и спокойно, но с самого детства ее глаза начинают тревожно бегать, стоит ей лишь задуматься о том, что она может остаться одна. — Это правда. — вздыхает девушка, наконец отрываясь от стола. Лицо Сэллины в нескольких сантиметрах от ее успокаивает и дает почувствовать себя в безопасности, как в старые школьные времена, — Но я все равно не могу перестать бояться. Даже представлять больно. Приглушенная музыка в колонке переключается, наполняя комнату знакомыми нотами из песен I Prevail. Сэллина эту группу любит до потери сознания, и в такие моменты становится немного яснее почему. Тусклый свет по краям потолка и кухонной гарнитуры теперь точно не кажется чем-то депрессивно-мазохистическим, хотя возможно он по-прежнему является таковым и Мэй теперь комфортно с ним. Иногда можно и даже нужно. Сэллина молчит с минуту, разглядывая лицо подруги, но мысли ее где-то далеко — это несложно определить по ее глазам. Со стороны мало кто бы понял: две девушки сложили головы на кухонном столе и смотрят друг на друга при том, что рядом и стаканчика с алкоголем нет. Может действительно странно, но им так хорошо. С сумасшедшим течением взрослой жизни таких моментов между подругами становится все меньше и меньше, хотя раньше это была неотъемлимая часть выживания для обеих. И как вообще можно думать позитивно о взрослении? Ничего в нем хорошего нет. — У тебя есть много людей, которые искренне дорожат тобой. — все же нарушает тишину Сэллина, вернувшись из потока размышлений, — Знаю, романтические чувства имеют другую значимость, но отказавшись от них, ты не останешься одна, поверь мне. — голос ее практически переходит на шепот, — Я тоже когда-то чувствовала это. — И я видела, до чего это тебя довело. — Мэй чувствует, как к горлу подступает твердый ком. — Тем более. Сомневаюсь, что тебя привлекает перспектива проходить через тоже самое. Эта черта Сэллины поражает, но в то же время невыносимо разочаровывает. Она говорит о личном не потому что хочет поделиться или разделить ношу, а потому что хочет помочь. Дать понять, что она уже справлялась и может помочь, или показать, что ей можно довериться. Ее намерения всегда пугающе альтруистические. — Но ты справилась. Я не смогу. — Мэй осторожно касается пальцем ее руки и задумчиво проводит им по коже, не заметив, как невольно напряглось тело подруги, — Я не такая сильная. Тихий вздох. Возможно обреченный и уставший, Мэй точно не разбирает. — Ты уже справляешься. В разы лучше чем я, потому что ты намного сильнее. Одно твое присутствие здесь тому доказательство. Если бы тогда я нашла в себе храбрость попросить о помощи и вспомнить, что помимо него у меня есть еще много людей, с которыми можно продержаться, я бы справилась намного быстрее и безболезненней. — Мэй слушает внимательно, на секунду даже перестает дышать и моргать, — Ты умеешь просить о помощи, поэтому я за тебя спокойна. Осталось лишь вспомнить, что жизнь не начинается и не заканчивается на Луисе. У тебя есть родители, Сокджин, я, наши одноклассницы. Снова тишина. В голове после ее слов невольно начали проскальзывать лица всех людей, с которыми, как Сэллина выразилась, можно продержаться. Построение фразы критически важно, потому что это не то же самое, что «удержаться за кого-то» — такой исход не менее трагичен нынешнего положения, если уже не является самим положением. В зависимости нет ничего хорошего. Ни к кофе, ни к наркотикам, ни к людям. С людьми надо держаться вместе, а не за них. — Чонгук. — вырывается вдруг у Мэй из губ, стоило ей только задуматься об этом. Все эти мысли почему-то сводят к нему. Ей самой от этого непривычно. — И Чонгук. — непринужденно соглашается Сэллина, и это успокаивает, первые две секунды. Потому что до Мэй суть услышанного доходит не сразу: она поднимает взгляд к лицу подруги, замечает ее прикрытые веки и тут же подрывается, выпрямляясь в спине. — «И Чонгук»? А в ответ лишь приглушенный смех с подрагивающими плечами — Сэллина именно этого и ожидала. Приоткрыв один глаз, она оглядывает удивление на лице девушки и смеется еще громче — силу подсознания не победишь. — Вот он, парапраксис. — Сэллина лениво поднимает голову со стола и откидывает мешающиеся волосы. — Если это твое психологическое занудство, то я ни черта не понимаю. — Мэй, видимо, действительно удивлена. — «Оговорочка по Фрейду», вроде так говорят в народе. — сквозь смешок поясняет подруга, но приподнятая бровь девушки явно не очень удовлетворена ответом, — Ты подумала о Чонгуке помимо перечисленных мною людей, и это вырвалось наружу. О, Мэй это заметила. — Твоя реакция. — поддается она вперед, — Так спокойно? — Я когда-то выглядела иначе? — Лин. — Мне удивиться? Невыносимый, просто до невозможности невыносимый человек. Казалось бы, Мэй не привыкать, с реакциями у Сэллины не очень богато, удивить ее чем-то практически невозможно, особенно если дело касается душевных разговоров, потому что она гребанный сканер, как бы она не злилась на это выражение. Но Мэй все равно продолжает стоять с недоумением и бегает взглядом по лицу девушки. — Ты сама от себя не ожидала, не надо теперь меня крайней делать. — подруга наконец перестает усмехаться и тянется к кофе. Снова читает мысли — и не докажешь ведь. — Мне нечему удивляться, Арым. — вздыхает она, заметив, что та не собирается расслабляться. Глаза ее не моргают уже минуты две точно, — Ты доверяешь Чонгуку, он о тебе искренне заботится, конечно ты подумаешь о нем. — особенно, после того, как привыкаешь обвинять себя во всем из-за Луиса — только об этом Сэллина предпочитает умолчать, — Может скажешь, почему тебя это так удивило? А Мэй, по правде говоря, сама не знает. Продолжает сидеть, опустив взгляд к столу и задумчиво просверливает его. И что это было? Почему она так неожиданно вспомнила о Чонгуке? — Он был со мной на следующий день. — взгляда так и не поднимает, — Не зная причины моих слез, просто был рядом. И когда услышал все, ничего не спросил. — нервно поджимает губы, — Просто обнял и сидел так полчаса под дождем на асфальте. В офисном костюме. По коже невольно пробегают мурашки, на секунду кажется, что она вернулась на ту улицу и сидит там, чувствуя тепло его тела и легкий аромат одеколона. Знал бы Чонгук, как много для нее значил этот поступок. — Иронично ведь. — губы Мэй сгибаются в грустной ухмылке, — Именно этого я хотела от Луиса. Только Луис этого никогда не поймет и лишь возненавидит Чонгука еще сильнее. По-другому он не умеет, не получается. — Теперь понимаешь, почему я не удивилась? — Ванга гребаная. — Просто наблюдательная. — хмурится Сэллина. — Шарлатанка. — бубнит в ответ Мэй и обидчиво поджимает губы, на что подруга едва заметно улыбается. На самом деле, о внезапном появлении Чонгука в ее жизни Сэллина думает постоянно, ровно с момента их первой встречи на мототреке. По правилам, от нее следовало ожидать презрения и наблюдения в сторону парня, но отношение подруги к нему убедило ее в том, что в этом совершенно нет никакой необходимости. Чуть позже и отношение Чонгука к Мэй успокоило окончательно. Сэллина чувствует ублюдков на расстоянии километра, в этом она не сомневается. Чонгук, из ее скептических наблюдений, совсем не ублюдок — даже непривычно. — Я рада, что он рядом с тобой. — внезапно проговаривает Сэллина, сделав глоток напитка, — Особенно тогда, когда этого не могу сделать я или другие. Или Луис. — Зачем ему это? — Мэй виновато опускает голову, — Я правда не понимаю, это ведь не в первый раз. Всегда все замечает и никогда не игнорирует, хотя самому, наверняка, было бы легче. Даже на работе остается допоздна, чтобы помочь другим сотрудникам, покупает им обеды и носится от стола к столу, никому не отказывая. — тяжелый вздох, — Оно ему надо? Его поведение необъяснимо для нее. И дело не в том, что проявление добра и заботы кажется ей чужим, а в том, что она не привыкла к тому, что их можно получать просто так. Она никто для Чонгука, дополнительные страдания в жизни ему явно не сдались, но он все равно делает все это для нее. Мэй бы очень хотелось сформировать мысли как можно выразительнее, но в голову приходит лишь одно громкое и отчаянное: зачем, а главное нахера? — Ты бы поступила на его месте точно также. — недолго подумав, отвечает Сэллина. — Тем не менее… — Не всегда людям нужна выгода, чтобы помочь другому. — ее внезапно сменившийся тон заставляет Мэй едва ощутимо вздрогнуть, — И не всегда тебе придется вылезать вон из кожи, чтобы к тебе относились по-человечески. Есть люди, которым достаточно твоего существования. Звучит как что-то из жанра фантастики — Мэй не верит. Нет, в ее жизни действительно много людей, которые творят ради нее безумные вещи, и человек, возглавляющий этот список сейчас спокойно сидит перед ней и пустым взглядом смотрит в окно. У нее нет причин не верить, она это понимает. Однако, понимание не всегда ведет к осознанию, и как раз таки в этом случае Мэй не осознает, сколько бы не размышляла над этим. Иногда ей кажется, что она просто разучилась. Приостановившийся диалог вновь возвращает ее внимание к песне тихо доносящейся из колонки — по прежнему плейлист песен I Prevail. Она отслеживает взгляд Сэллины, наблюдает за тем, как та едва слышно подпевает песню себе под нос, после чего как-то грустно улыбнувшись, допивает остатки кофе и относит стаканы к раковине. Звук потока воды из крана заполняет комнату, но никто на это внимания не обращает, слишком глубоко погрузились в мысли. Вот она, беспамятная любовь, которую так страстно описывают в книгах. Только если подумать об этом буквально, к горлу невольно подступит приступ тошноты: Мэй разучилась осознавать банальную эмпатию, когда отдала себя в руки Вильсона. У нее действительно много ценных людей вокруг, но все это теряет смысл, когда ты полностью отдаешь и посвящаешь себя одному единственному человеку. И этот один единственный человек дает то необходимое тепло и заботу только тогда, когда остается доволен ею. Когда она не создает причин для сомнений. Мэй действительно лезет из кожи вон ради Луиса. Каждый раз. Высушив стаканы полотенцем, девушка прячет их в шкаф над головой, устало разминает затекшую шею и упорно подавляет зевок — кажется, уже поздно. Мэй, по правде говоря, давно не спала так, как подобает любому нормальному человеку. Прислушиваясь к музыке и очертив взглядом линию подсветки, в груди вдруг расползается внезапное тепло от осознания того, что сегодня она сможет поспать в комфорте и безопасности. Как в старые добрые школьные времена. К моменту, когда она протирает стол и сметает с пола крошки, Сэллина уже оказывается в своей спальне, после нескольких попыток угомонить подругу с просьбами оставить ее кухню в покое, но идея изначально была глупая. Спальня у Сэллины небольшая и уютная: все та же темная мебель, настольная лампа на рабочем столе, двухместная кровать с однотонной постелью серого цвета, очередная книжная полка и широкое окно — именно такой Мэй представляла жизнь подруги в школьное время. Да, тогда она была намного активнее и жизнерадостнее, но внутри нее всегда была эта ощутимая умиротворенность и уединение, которые теперь так точно отображается в ее квартире. Даже сейчас сидит на кровати, облокотившись спиной к изголовью, и сосредоточенно читает книгу. Рядом горит ароматизированная свечка, с которой она периодически играет пальцем — кажется, что-то цитрусовое. Почему-то от взгляда на все это хочется широко улыбнуться. — Можешь проклинать меня всю ночь. — отвлекает она подругу, подойдя к кровати, и все же не сдерживает улыбку, — Но мои школьные привычки никуда не делись, поэтому двигайся. Сэллина перестает читать, но взгляда от книги не отрывает. Лишь молча отодвигается к краю и незаметно для Мэй приподнимает уголок губ. — Только не закидывай ноги. — единственное о чем просит она, но это успешно игнорируется уже в следующую секунду. Глупая просьба, если честно. В их общежитии кровати были узкими даже для одного человека, а еще они жутко скрипели. С тактильностью у Сэллины проблемы были всегда, но она делала исключения для своих подруг. Особенно, для Мэй, которая вскакивала в час ночи и приземлялась в ее узкую кровать, стоило ей услышать шорох мышки, стук ветки или еще какую-нибудь немыслимую ерунду. Сэллина все это терпела и терпит до сих пор, хотя кровать больше не является проблемой. И на самом деле она наслаждается этими драгоценными моментами. Мэй не любит быть одна, ей нужно много внимания, особенно сейчас. Позволить ей поспать рядом (в захвате) с собой — самое меньшее, что она может сделать. Свет в спальне потухает. Сэллина поворачивается боком к окну и прожигает взглядом освещающую комнату луну, чувствуя, как крепко прижалась Мэй сзади. — В такие моменты как никогда хочется обратно в школу. — вдруг раздается ее голос в темноте, — Невыносимо. Кажется, она уже засыпает. — Мы просто в разных местах, ничего не изменилось. — успокаивает ее Сэллина. Изменилось на самом деле почти все, и как раньше ничего уже не будет — все это прекрасно понимают. Но связь, которая сформировалась между одноклассницами действительно такая же, словно они и не расходились вовсе. Когда думаешь об этом, становится спокойнее. — Тогда у меня правда много людей, с которыми я могу продержаться. — едва слышно доносится до ее ушей. Только на этот раз в ответ ничего произнести не получается. Сэллина знает, что Мэй сейчас чувствует. Сэллина знает, что она ищет утешения в этих мыслях. Потому что когда все разрушается с человеком, вокруг которого ты построил всю свою жизнь, кажется, что ничего не осталось, держаться больше не за что, даже если это далеко от правды. Чувства не подлежат объективности и рациональности, боль — более того. И эта боль от потери в разы сильнее всего того, что способно удержать тебя, будь то люди, желания, воспоминания. Человек рожден так, что он чувствует боль как ничто иное — это помогает нам выжить. Однако, через свой опыт и через наблюдениями за другими, Сэллина заметила одну деталь: в такие моменты есть крючки, которые не позволяют людям окончательно опустить руки. В большинстве случаев, люди и не знают о их существовании. Еще чаще — не осознают, что именно эти крючки помогли им стиснуть зубы и выкарабкаться. И Сэллина думает, что у Мэй есть, как минимум, один такой крючок. Знает ли Мэй о нем? Вряд ли. — Арым, — почти шепотом произносит девушка, не нарушая погружения в сон подруги. В ответ едва слышно доносится мычание, — ты часто думаешь о нем? Затянувшаяся тишина, но она еще не заснула. — Часто. — неразборчиво шепчет Мэй и спустя несколько минут, наконец, погружается в сон. Тихое сопение девушки — расслабленный вздох Сэллины. Благо, она смогла заснуть. Смотреть на ее покрасневшие глаза и серые круги под ними было непривычно, в какой-то степени даже больно. Мэй еще никогда не ломали так сильно. Убедившись в том, что подруга полностью погрузилась в сон, Сэллина осторожно разворачивается лицом к девушке, улыбается, видя ее спящее лицо, и тянет одеяло повыше, потому что Мэй по ночам всегда замерзает. Когда никто не видит, проявлять искренние чувства намного легче: можно обнять в ответ, прижать ближе к себе, как в школьное время, а утром все сослать на ее настойчивость спросонья. Все равно доказательств нет. Зато счастья становится чуточку больше.

***

      Кажется, обстановка в этой части офиса не самая благоприятная. По крайней мере, любому проходящему мимо человеку не составит труда заметить это: сотрудники, если судить по лицу явно удивлены и тревожно переглядываются. Такое здесь наблюдается впервые. Да, Мэй довольно строгая начальница, качество и результат работы всегда для нее в приоритете, но она явно далека от авторитарного режима, когда дело доходит до взаимоотношений с сотрудниками. Можно сказать, почти идеальный баланс между формальностями и поддержкой хороших отношений — одно другому не мешает, если постараться. И Мэй старается, со всех сил старается, это ценят и замечают все сотрудники. Но у Мэй, к сожалению для других, нет бесконечного запаса терпения, и кажется именно сейчас он успешно подходит к концу. Здание Маккуори еще никогда не видело этого взгляда от начальницы отделения, от того и гробовая тишина, повисшая между сотрудниками. Кто-то нервно прикусил губу, стараясь не выдавать напряжение в открытую, кто-то раскрыл глаза от удивления — никто не знает, чего теперь стоит ожидать от миссис Ким. Зато все прекрасно понимают, что Аканэ, их «излюбленный» маркетолог, на этот раз действительно перегнула палку. Иначе это выражение лица не объяснишь. — Повтори. — сменившийся тон в голосе Мэй остро режет по ушам. На первый взгляд, только Аканэ остается равнодушной к нему. На первый взгляд. — Прежде чем у вас отберут должность из-за развода, соизвольте донести наши анализы и запросы до высшего начальства, чтобы их наконец рассмотрели. Или продолжите игнорировать это до самого конца? Учитывая, что прошло уже два месяца, для вас это не будет проблемой. У всего должен быть лимит: и у движения языка у некоторых людей, и у терпения Мэй для ее же благосостояния. На удивление, со всем накопившемся добраться до этого лимита оказалось не так уж и сложно. Можно было бы даже поблагодарить Аканэ за это, если бы не прилив злости нахлынувший после ее слов. Только теперь Мэй благодарна как раз-таки этому приливу злости, потому что больше она не испытывает желания сдержанно сгибать губы в улыбке и уходить, игнорируя ее очередную выходку. Не для этого она так рвала на себе волосы, пытаясь разделить офисную жизнь от личной. Не для этого она пряталась в кабинете, боясь вызвать ненужный ажиотаж своим видом. Не для этого она избегает Луиса на протяжении недели, не желая получать ненужных свидетелей. Мэй тоже может быть недовольна и возмущена. И если понадобится, может принимать крайние меры. — Что еще расскажешь о моей личной жизни? — девушка разворачивается к ней всем телом и смотрит прямо в глаза. Аканэ, не ожидавшая подобной реакции, заметно напрягается, но старательно скрывает это, — Может я еще чего-то не знаю? — окидывает взглядом всех присутствующих, — У вас ведь здесь много времени, чтобы обсуждать мои отношения, поделитесь. Будет, что рассказать мистеру Вильсону, о разводе он как раз еще не слышал. Главное не вздрогнуть при упоминании о нем, и кажется это получается довольно неплохо. — Были бы очень благодарны, если бы вы еще поделились с ним нашими запросами и анализами, тогда может и пустого времени было бы меньше. — Аканэ не победить. Это возмущенное выражение лица, руки скрещенные на груди — сдаваться она явно не собирается. И, очевидно, совершенно не понимает суть проблемы. О том, что проблема сейчас именно в ней — подавно. — Странно полагать с твоей стороны, что у меня так много полномочий, если должность начальницы досталась мне благодаря Луису. — тон ее голоса все еще вызывает мурашки по коже: никто никогда не видел ее такой, — Поэтому с этим помочь не могу, хотя мои замечания в анализе и нюансы в вашем запросе, из-за которых я не могу передать их начальству, вы намеренно решили проигнорировать. — Потому что эти замечания совершенно неуместны в рамках протокола, но вы отказываетесь принимать это. Любой другой человек, имеющий хотя бы базовые знания в бизнес-аналитике понял бы это. — с явным раздражением отводит глаза в сторону, после чего уже тише добавляет, — Выводы о людях не появляются из ниоткуда. — Джереми, — вдруг переводит на него внимание начальница, заставляя вздрогнуть всех остальных, но взгляд по-прежнему направлен на Аканэ — я передавала тебе обновленный протокол? И вновь эти переглядывания с вычитываемым шоком в глазах. Однако сам Джереми, на удивление, выглядит довольно спокойно на фоне остальных. Да, он напряжен, как любой другой в этой части офиса, но при этом держится уверенно. Сразу видно — самый опытный сотрудник отделения. — Да, миссис Ким. — Ты собирал сотрудников, чтобы обсудить его? — Да. — Аканэ присутствовала? — наконец поворачивается к нему, выжидающе смотря в глаза. — Нет, она отказалась под предлогом того, что у нее нет необходимости тратить на это свое время. После собрания я дополнительно отправил рассылку с протоколом каждому сотруднику, чтобы они ознакомились повторно. — смотрит на начальницу в ответ и произносит каждое слово отчетливо. Возможно, Аканэ рассмотрит это как предательство с его стороны, но чувство ответственности и трезвого ума всегда находятся в приоритете у Джереми, поэтому Мэй так сильно ценит его присутствие в этом офисе. — Тогда, я полагаю, Аканэ самовольно не ознакомилась с протоколом? — Выходит так. — кивает он в ответ. Не будь этого напряжения в воздухе, кто-нибудь обязательно бы присвистнул. — Это тоже вина моего брака с Луисом или есть другие объяснения? — вновь переводит взгляд на сотрудницу, у которой теперь скрывать напряжение не получается, от слова совсем, несмотря на отчаянные попытки, — Остальные в команде отказались пересматривать документ или также проигнорировали новые внедрения в протоколе? — под растрел попадают и остальные, жестоко, но заслуженно, — Я не понимаю, в чем проблема, когда Джереми расписывал все детскими словами и после этого еще час распинывался на собрании перед вами, чтобы никто из вас не упустил важных деталей. Мне сейчас обвинять его или своего мужа? Если вас послушать, остаются только эти варианты. — делает шаг вперед, — Аканэ, не подскажешь? А Аканэ молчит, отвернувшись от начальницы. Она очевидно зла и возмущена, но сказать ей больше нечего. — В таком случае давайте заключим договор, — продолжает Мэй, обращаясь теперь ко всем присутствующим, — либо я принимаю дополнительную нагрузку и распределяю ее среди всех, чтобы заполнить ваше пустое время, которое вы тратите на рассказы о моей личной жизни, либо вы добросовестно выполняете то, что входит в ваши обязанности и не превышаете своих полномочий. В случае, если вы не согласны, моя ручка всегда готова для росписи о заявлении об увольнении. Если вас не устраиваю я, как начальница, ничто вам не мешает отправить жалобу напрямую мистеру Варну, там уже нет никаких протоколов. Поразительно, что несмотря на все ваше недовольство, не было не написано еще ни одного письма, что вас останавливает? Мои связи с Луисом? — вопросительно выгибает бровь, повышая тон голоса, — Открою вам секрет, я работала здесь шесть лет сверхурочно, чтобы получить свою должность и несмотря на это мои слова практически не имеют какой-либо вес на уровне высшего начальства. Устранив меня, Маккуори ничего не потеряет, возможно только и получит выгоду. Если бы все было так, как предполагаешь ты, Аканэ, мне бы хватило одного упоминания Луису, чтобы тебя уволили — он, в отличии от меня, о подобном не думает дважды. Многие заметили, что последние несколько дней Мэй была не в лучшем распоряжении духа, но никто и представить не мог, что ее возможно довести до такого. Даже с этим не лучшем распоряжением духа, она продолжала давить из себя улыбку и приходить с чашкой чая, чтобы поддержать сотрудников, несмотря на то, что усталость на ее лице выдавала ее с потрохами — от того все сейчас и напряжены. В то же время, никто из этих сотрудников не рассматривает эту ситуацию, как необоснованный нервный срыв, Мэй стоило сорваться еще раньше, если говорить откровенно. — Тем не менее, мои полномочия имеют большое влияние на то, будете ли вы уволены или нет. — внезапно понижает тон она, устало выдохнув, — И за все эти годы я ни разу не воспользовалась ими, потому что никого в этом отделении не считаю достойным увольнения. Потому что для меня всегда в приоритете разделять работу от личных отношений. Это касается и личной неприязни ко мне, и моего брака с Луисом. Вы можете продолжать вести себя так, как считаете нужным, до тех пор, пока вы вносите вклад в работу отделения, я не собираюсь внедрять свой личный дискомфорт и манипулировать вашей зарплатой или должностями. Но если я и буду просить о чем-то личном, то только о банальном уважении. — Мэй медленно водит взглядом по всем присутствующим и бросает попытки скрыть свою изнеможенность. Нет больше никаких сил молча выносить все на себе, — Вам не нужно любить меня как человека и начальницу, можете продолжать меня ненавидеть — это ваш выбор. Но у меня тоже есть границы, которые я не позволю кому-либо нарушать, и я больше не собираюсь молчать, если ко мне будет проявляться неуважение, которое я не заслужила. И то, что делаешь и говоришь ты, Аканэ, я не заслужила и игнорировать больше не собираюсь. Мне хватает своих проблем. Судорожно выдохнув, Мэй зарывается руками в волосы, опускает голову и жмурит глаза от нахлынувшей головной боли. — Надеюсь это был наш первый и последний разговор в такой манере. — голос ее становится хриплым, — Мне совершенно не в удовольствие портить наши отношения таким образом, это морально тяжело стоять сейчас здесь и произносить все это вслух. Поэтому обойдемся без всего этого в дальнейшем. — почувствовав, как пробирается дрожь к горлу, Мэй в последний раз окидывает взглядом сотрудников, задерживается на смотрящей в ответ паре глаз, от которой к горлу подступает ком, и тут же быстрым шагом удаляется в сторону своего кабинета. Это действительно морально тяжело. Намного тяжелее, чем кто-либо может представить. У Мэй сбивается дыхание из-за учащенного пульса, пока она быстро перебирает ногами на пути к своему кабинету. Ее руки предательски дрожат, во рту все пересохло — вот, что скрывается за этим уверенным и строгим образом начальницы. На секунду ей кажется, что ее вырвет, прямо здесь в коридоре. Тело сдается, выдерживать все это тяжело: мысли о Луисе, о ребенке, о произнесенных им словах, о собственных чувствах, которые намертво прилипли к ней. Вспоминает разговор с Сэллиной, думает о том, как ей хочется послать к черту свой трезвый разум и прийти к Луису, только бы увидеть его, и понимает, что Аканэ, по сути дела, просто оказалась последней каплей, которая позволила ей наконец выпустить терзающие эмоции. Возможно, уже завтра Мэй пожалеет об этом, но сейчас хочется лишь почувствовать облегчение и похлопать себя по плечу за то, что, наконец, нашла в себе силы постоять за себя. Переступив порог своего кабинета, девушка расслабляет плечи и только собирается захлопнуть дверь, чтобы устало скатиться по ней, как вдруг отчетливо слышит чье-то дыхание за спиной. Дыхание немного сбитое и нервное, присутствие этого человека ощущается всеми клеточками тела. Из-за собственных мыслей, она даже не заметила, что все это время за ней кто-то шел. Но теперь, стоя спиной и чувствуя этот взгляд на себе, Мэй ни на секунду не сомневается: это его глаза заставили там почувствовать ком в горле, это его совершенно спокойный вид сбивал ее с толку каждый раз, когда внимание выпадало на его сторону. Это гребанный Чон Чонгук, из-за которого она все еще не похлопала себя по плечу за то, что постояла за себя. Потому что, на самом деле, в этом нет ее заслуги, как бы иронично это ни звучало. — Я оставлю тебя в покое только скажи, пожалуйста, лишь одну вещь: — доносится его голос за спиной, от чего все тело покрывается холодными мурашками, — ты справляешься? И снова он беспокоится. Снова он тратит на нее свое время, эмоции, и снова Мэй не понимает, для чего он это делает. Она ничего не говорила, но он здесь, потому что знает, как ей тяжело выдавливать из себя подобную манеру речи. Потому что знает, как больно ей слышать все эти слухи об отношениях с Луисом, когда все действительно висит на ниточке. Чонгук всегда знает, поэтому он всегда рядом — как же это несправедливо. Мэй молчит несколько секунд, после чего внезапно разворачивается и направляет взгляд прямо в его глаза, от чего тот едва заметно вздрагивает. Лицо у Мэй спокойное и расслабленное, словно минуту назад ничего и не было. И он думает, что, должно быть, слишком многое возомнил о себе, но когда ее губы вдруг изгибаются в легкой улыбке, он понимает, что это мелкое «должно быть» совершенно неуместно. Это не натянутая улыбка, которую она использует при любых необходимых ситуациях. Это искренняя счастливая улыбка, Чонгук видит это по ее глазам. Чонгук не может в этом сомневаться, он знает, как выглядят ее искренние эмоции, и это пугает. Он перестает дышать, смотря на девушку в ответ, и кажется не моргает, сам того не замечая. — Я справляюсь. — наконец произносит она спокойным тоном, — Как никогда раньше, Чонгук. Он очень хочет в это верить. Всем своим сердцем. — Это радует. — улыбается он в ответ, — Не представляешь насколько. На этом стоило остановиться — Чонгук действительно не хочет навязывать ей свое беспокойство, когда, наверняка, ей невыносимо хочется остаться в тишине и покое, любой адекватный человек этого захочет после такого напряженного разговора. И он собирался, даже сказал ей об этом в начале, но в момент, когда Мэй вместо того, чтобы развернуться, закончив разговор, делает шаг навстречу, все его мысли собираются в неясную кучу и отказываются функционировать. Потому что ни одна его мысль не рассматривала подобный исход. Потому что Мэй делает шаг навстречу и без лишних слов обнимает его, прижавшись ухом к его груди — о большем думать он не может. — Спасибо. — тихо шепчет она и прижимается крепче. Знал бы он, насколько ей нравится этот одеколон. — За что? — растерянно произносит он, чувствуя, как пульс выбивается из-под контроля. «Ты ничего не должна, Мэй» «Никогда не думала, что если отпустить эту мысль, вместо «ничего» может быть «лучше»?» «Просто хочу, чтобы ты понимала, что заслуживаешь рядом человека, который всегда будет делать тебя счастливой» «Потому что мне не безразлично твое состояние. И мне больно смотреть на тебя, когда тебе плохо» «Ты выглядишь как человек. Как любой другой человек, который испытывает эмоции и периодически плачет. В этом нет ничего жалкого» «Не держи все в себе, пожалуйста. Хотя бы рядом со мной, Мэй, поплачь рядом со мной» Ей столько всего хочется сказать ему, чтобы он понял, что без него она бы не справилась. Что если бы не он, возможно она бы так и не решилась. Но она лишь крепче прижимается к нему, когда он обнимает ее в ответ, и улыбается еще шире, еле слышно проговорив: — Просто спасибо. За все.