Драпетомания

С самого раннего утра приходится притворяться — казалось бы, может ли день начаться хуже? Оказывается, вполне себе может, Мэй явно недооценивает потенциал, так называемой, черной полосы. Думаешь, вот он предел, хуже уже не будет, а потом вся реальность кипятком в лицо. Пора бы уже привыкнуть, но если ей есть, что ненавидеть в себе больше всего (а этого довольно много), то это свою идиотскую наивность и бесполезные надежды. Вот, например, только вчера в голове у нее были сплошные проклинания, мысли казались впервые за долгое время трезвыми, суждения не затуманенными, а уже сегодня она сидит на пассажирском сидении большого кроссовера, делает вид, что ее до ужаса интересует зазубренный вид мельбурнских зданий из окна, и нервно поджимает губы, до боли в груди подавляя в себе невольное желание оборвать эту удушающую тишину в салоне. Сколько прошло времени с их последнего разговора? Неделя? Две? Год? Что им дало это время? Было бы рационально услышать в ответ что-то о необходимости остыть, разобраться в эмоциях и поговорить подобно адекватным взрослым людям, но они сидят в этом автомобиле уже полчаса и даже ни разу не переглянулись. Оба одеты с ниточки: Мэй в этой голубой шелковой рубашке с черными свободными штанами, с уложенными волосами в лесенку, украшениями на руках, шее и ушах, легкий аромат цветочного парфюма, которым она пользуется для неофицальных выходов и легкий макияж — если бы не выражения лица, можно было бы самодовольно поулыбаться отражению. Сидящий за рулем Луис, должно быть, собирался в разы дольше: светлые штаны с белой рубашкой выглажены до идеального состояния, туфли тщательно отполированы, как и линзы на солнечных очках, которые только и нужны для того, чтобы висеть на воротнике, волосы явно свежие из парихмахерской, лицо идеально выбрито, от тела и одежды исходит довольно ощутимый аромат одеколона, который Мэй подарила ему на прошлый новый год. Хорошее было тогда время. Не приходилось сглатывать всю боль и обиду, и в мертвой тишине обдумывать план поведения и действий в родительском доме, чтобы они в очередной раз не догадались, что эта «счастливая» замужняя пара ни разу не переглянулась за прошедшую неделю. Хотя и назвать это лишь очередным разом язык не поворачивается — тогда проблемы были решаемы и мелочные, сейчас же Мэй едва находит силы верить в то, что все когда-нибудь сможет вернуться на свои места. Для нее, она уверена, ничего как раньше не будет. Видя плотно сжатую челюсть Луиса краем глаза, она понимает, что это мнение он с ней полностью разделяет — осталось лишь натянуть улыбку и сделать вид, что ничего подобного и не происходило. Учитывая, что в доме помимо них будут сами родители Луиса, права на ошибку у них нет. Об этом Мэй размышляет уже на инстинктивном уровне: семья Вильсонов рядом, значит начинается тест на актерские навыки, за хорошую работу можно получить вознаграждение под названием «на один скандал меньше, слава богам». Знали бы люди, насколько это вознаграждение облегчает ей жизнь. И, конечно же, Луису. Впрочем, наверное только по этой причине он стискивает сейчас зубы и не позволяет себе сорваться на жену, которая так успешно избегала его все это время. Интересно насколько его хватит, учитывая, что вечером еще намечается довольно грандиозное празднование пятидесятилетия компании. — Ну наконец-то вся семья в сборе! — воодушевленно заявляет мать, стоило им только переступить порог дома, — Думала уже не доживу. Действительно, давно здесь не было так много людей: семья Сокджина в полном составе, родители, Мэй с Луисом и подъехавшие через десять минут свекры — в любой другой день Мэй была бы этому неимоверно рада, но сегодня ей просто хочется выбежать обратно в машину и закрыться в рабочем кабинете на ближайшие сутки. Невыносимо прятать все и смотреть на то, как спокойно Луис сгибает губы в улыбке. Не будь она главной героиней этой драмы, никогда бы не догадалась, что в голове у него все совершенно противоположно выражению на его лице. Этим он наверняка пошел в родителей. Жуткие лицемеры. Мэй слышала их искреннюю предвзятость по отношению к ее родителям перед своим носом, видела отвращение в их глазах, а теперь наблюдает за их совершенно беззаботной радостью и дружелюбием, словно ничего подобного и не происходило. Это они настолько беззаботные или просто держат Мэй за идиотку? Ладно, возможно Мэй сейчас не в том состоянии, чтобы обвинять кого-то в лицемерии или подделыванием эмоций, потому что именно сейчас сама этим и занимается. Правда для кого-то это дело выгоды и важности образа, а для кого-то чувств родителей, которые любят излишне драматизировать и сильно переживать из-за проблем дочери — этого хочется меньше всего. Поэтому она улыбается всем, ярко и счастливо, смеется даже тогда, когда казалось бы смеяться не над чем, беззаботно играется с племянниками и с любезностью обсуждает бессмысленные вещи с родителями Луиса. Пытается прокрутить подобное с Сокджином, но затея изначально глупая и бессмысленная, все он видит и замечает. Еще и понимает, от того и не задает вопросов. Лишь изредка оглядывается на нее за столом, заметив, как напряглись ее плечи, стоило ее мужу только сесть рядом, и подмечает, что актерские навыки у нее действительно улучшились: закинула все, что возможно себе в тарелку и делает вид, что ест, хотя самой кусок в горло не лезет. Небось из-за этого и оделась в мешковатую одежду, чтобы скрыть худобу. Сокджин переводит изучающий взгляд на Луиса и с трудом сдерживает напряженный вздох — явно что-то не так. И, чует он, дело не из привычных ссор, они никогда настолько сильно не выбивали Мэй из колеи. — Это правда большая честь, что вы присоединились к нашему семейному завтраку. — ерзает на стуле мистер Ким, улыбаясь всеми зубами гостям, — Сколько лет так не собирались, даже с детьми редко видимся. — И не поспоришь. — с таким же воодушевлением отвечает отец Вильсона, — Они к нам тоже давно не заходили, хотя звали их на ужин в начале недели. — переводит короткий взгляд на сына, выдавая наигранность своих эмоций, из-за чего Луис тут же отводит взгляд к тарелке. А Мэй так и застывает с приближающимся к губам бокалом вина. — Надо же, к вам им определенно легче добраться, чем в этот богом забытый частный сектор. — чуть напрягается мужчина, — Неужели опять на работе завал, Арым? Возможно и завал, она не знает. Единственное, в чем она сейчас уверена, это в том, что на приглашенный ужин Луис пошел один, соответственно, выгораживать его перед собственными родителями было некому. Значит снова все молча выслушивал и терпел. Снова унижался. Как же это раздражает. Мэй откашливается, пытаясь избавиться от внезапного вставшего посреди горла кома и пытается как можно непринужденее согласиться с отцом. Это гораздо легче, чем начать просвещать его об истории сорванной беременности и реакции Луиса. От одной мысли о том, что родителям придется услышать это становится плохо — все их ожидания просто рассыпятся в крах. — С кем не бывает. — протирает рот салфеткой мистер Вильсон, — Зато, насколько я знаю, ваш старший сын часто навещает вас со своей семьей, это уже большой успех. — усмехается он, окидывая Сокджина с его женой заинтересованным взглядом, — Хотя у врачей, полагаю, вся жизнь проходит в стенах больницы. Именно. Поэтому Мэй считает Сокджина чокнутым мазохистом. Последнего чего она хочет после загруженного рабочего дня — это выслушивать нескончаемую эмоциональную речь родителей. Не то, чтобы она имела что-то против, но в такие моменты неимоверно сложно контролировать свою усталость. — Это действительно большой успех, мистер Вильсон. В начале его брака, на самом деле, виделись мы в разы реже чем с Мэй и Луисом, но как у них появились дети, стали заявляться чаще. Поразительно ведь! Оба работают, двое маленьких детей, но все равно не упускают первой возможности навестить нас. Спокойно. — Внуки очень любят вас, мистер Ким. — раздается скромный голос Миен, которая попутно кормила малышку на руках, — Мы с Сокджином сразу договорились, что будем часто возить детей к вам, все-таки вы их бабушка и дедушка. Сидящий рядом с женой Сокджин счастливо улыбается, приобняв жену за плечи и легонько кивает, не отрывая взгляда от малышки на ее руках. Кажется, с каждым днем она становится все больше и больше похожей на него. Наблюдающая за этой картиной Мэй чувствует, как внезапно подкатывает тошнота. Только бы не выдать себя здесь. — Должно быть, это большое счастье для вас. — подмечает мужчина с по-прежнему наигранной любезностью, — Даже завидно становится. Нам пока остается просто ждать, хотя с каждым днем становится грустнее от мысли, что можем не дожить до рождения внуков. Главное, глубоко дышать. Вдох и выдох. Не забывать: вдох и выдох. — Ну что вы говорите. — тут же встревает мать, сжав в ладонях вилку с ножом, — Вы все еще полны сил. Да и, судя по всему, дети не заставят вас долго ждать. По крайней мере, из последнего разговора, настрой у них был. — кидает довольный взгляд в сторону Мэй с Луисом, и совершенно не замечает того, как от каждого слова у ее дочери все холодеет изнутри. Настрой действительно был. У Луиса, который на тот момент понятия не имел, что их ребенок погиб, не успев родиться. И который тогда и представить себе не мог, что больше шансов у них нет, не было и никогда не будет. Каждый гребаный семейный праздник приходит к этой теме. — Ну мам, опять вы начинаете. — тут же вставляет Сокджин, в попытке расслабить атмосферу, но краем глаза замечает, как руки сестры начинают едва заметно подрагивать, — Оставьте молодежь в покое, сами все решат. — Тебе то легко говорить, в их возрасте уже с сыном ходил. — усмехается женщина, — Да и плохо это разве? Они ведь сами нередко говорили об этом, Арым наша особенно трепетно к детям относится. Действительно с каждым разом сводить эту тему на нет становится тяжелее, несмотря на то, что Сокджин всячески старается таким образом успокоить сестру. Он, в отличии от своих родителей, знает через что пришлось пройти Мэй. И мысль о том, что если бы ее не привезли тогда в больницу, где он работает, он бы так же сидел не имея понятия, что каждое слово о детях режет ей прямо по сердцу. Только в этот раз все выглядит несколько иначе, потому что напрягается теперь еще и Луис, который раньше обсуждал эту тему с таким же энтузиазмом. Сокджин вновь внимательно следит за ним и только сейчас замечает детали в виде подрагивающего кадыка, напряженных вен на шее и полное отсутствие каких-либо взаимодействий с Мэй. Кажется, теперь он понимает, что на этот раз происходит между ними, и не сказать, что это радует. — Да, вы совершенно правы миссис Ким. — вступает в в разговор миссис Вильсон, — Луис последние полгода говорит нам, что они серьезно думают над этим, не так ли? — поворачивается лицом к сыну, заставив того на секунду растеряться. Не так ли, Луис? — Конечно, мам. — нервный смешок, — И вам переживать не стоит. — улыбается родителям Мэй, — Мы с Мэй прекрасно вас понимаем. Вдох и, черт возьми, выдох, иначе ее вырвет прямо на этот стол. Нет, ей физически больно выслушивать это. Мэй встает на трясущихся ногах со стула и, прикрыв рот ладонью, поспешно направляется в ванную комнату в надежде, что ее предистеричное состояние не выдается слишком очевидно. Только вот ее дрожащая походка и внезапно побледневшее лицо выдает ее с потрохами, соскочивший вслед за ней Сокджин — более того. Остальные за столом разворачивают обеспокоенно головы и смотрят в след ушедшим братом с сестрой, не понимая, что происходит. Луис, как и остальные, тоже остается на месте, хоть и прекрасно знает обо всем — оно и к лучшему. — Арым. — стараясь не звучать слишком громко, Сокджин прислушивается к звукам из ванной и обеспокоенно дожидается ответа. Вполне ожидаемо, тишина. Стоит ли оставлять ее одну? Беспокойство, в конечном итоге, берет вверх. Он осторожно давит на ручку двери и облегченно вздыхает, когда та спокойно поддается — она и не закрывалась. Просунув голову через щель, бегает взглядом по комнате и тут же замирает, стоило только обнаружить сестру, которая облокатившись руками о края раковины, плотно жмурит глаза и тяжело дышит. — Арым. — повторяет он уже тише и проходит вглубь ванной комнаты, — Тошнит? Девушка приоткрывает глаза, делает один глубокий вдох с судорожным выдохом и пытается унять захватившее тело дрожь. Да, ее тошнит, неимоверно. Но дело вовсе не в еде или в ее физиологическом состоянии. Дело в взбудораженных лицах родителей, в счастливых взаимодействиях детей Сокджина и в совершенно легкомысленном отношении Луиса. Даже при всем желании невозможно избавиться от этого всего простым движением двух пальцев в рот. К сожалению. «Мы с Мэй прекрасно вас понимаем» Лично Мэй понимает ровно ни черта, иначе ее бы сейчас не разрывало на части здесь перед раковиной. — Немного. — стараясь не выдавать всего состояния, девушка осторожно протирает уголки губ краем рукава рубашки и поднимает глаза на лицо брата. Видимо, зря, ибо те выдают ее с потрохами, — Через несколько минут должно полегчать. Взгляд брата внимательно изучает ее лицо, на секунду даже становится не по себе с непривычки. — Ты не должна выслушивать все это, если не можешь. — Сокджин склоняет голову на бок, чтобы внимательнее рассмотреть ее лицо, и аккуратно обхватывает ее плечи ладонями, — Не терпи ради других. — Теперь у меня точно нет выбора. — отводит взгляд в сторону, голос заметно дрожит, — Луис все знает, все мои опасения подтвердились. Я бы с удовольствием не терпела, но мне кажется я не вынесу, Сокджин. — болезненно поджимает губы, — Ни реакции мамы с папой, ни особенно реакции его родителей. Как видишь, Луис сам этого не хочет. Насколько было бы ей легче, если бы он просто держался пассивной стороны. Она не просит и даже не надеется на то, что он соберет все силы в кулак и спокойно объяснит им все как есть, но и видеть то, как он продолжает обнадеживать их в том же духе, несмотря на то, что уже прекрасно обо всем знает — невыносимо. Черт бы побрал его страх перед собственными родителями. — И сколько так будет продолжаться? — с искренним беспокойством спрашивает брат, чуть нахмурив брови. Больше своего скептического отношения к этому парню он сдерживать не намерен. Достаточно насмотрелся на весь этот цирк. О, как бы Мэй хотелось знать ответ. — Что-то случилось? — вдруг раздается третий голос по комнате, заставив девушку инстинктивно вздрогнуть, — Родители беспокоятся. Родители, значит, беспокоятся. А, то, что жена из-за твоих слов рвать готова не так уж и важно. — Ничего. — сухо бросает в ответ Мэй, освобождая себя от рук брата, — Просто неважно себя чувствую. Поправляет судорожно рубашку и волосы, делает незаметные вдохи с выдохами и только собирается выйти с выражением лица а-ля ничего и не было, как вдруг раздавшийся голос брата ударяет по сознанию не хуже появления Луиса. — Сколько так будет продолжаться? — повторяет свой вопрос Сокджин, только, судя по взгляду, теперь уже обращаясь к Вильсону, — Зачем так усложнять ситуацию? Есть у Сокджина не то хорошая, не то плохая черта — он совершенно не умеет быть прямолинейным, будь то выражение слов или эмоций. По его смещенным к переносице бровям несложно определить, что весь этот спектакль его так или иначе, мягко говоря, не устраивает и выводит из себя (по причинам конечно объективным, хотя братскую любовь еще никто не отменял), но тон его голоса максимально сдержанный. Откуда у него столько терпения — известно одному господу. Даже у самой терпеливой Сэллины в этом плане принципы просты: прямо и четко выражать позицию, не тратя нервы и время на ненужные мелочи. От того даже если и звучит она непристрастно, на лице у нее всегда это выражение, от которого пробирает до самых костей. Мэй, напротив, совершенно нетерпеливая и импульсивная, если надо, может, как говорится, справа, слева или с разворота. В таком случае, получается, самым добреньким в ее окружении является собственный брат. Хотя стоит отдать Мэй должное, спектакль Луиса она терпит довольно сдержанно и долго. Невероятно долго. — Когда наступит правильное время, тогда и скажем. — Луиса явно передергивает от внезапного нападения Сокджина, но свой уверенный образ все же не теряет, — Не хотелось бы портить такой завтрак неприятными новостями. — Поэтому предпочитаешь впихивать им свою любезность? — не выдерживает Мэй, игнорируя присутствие брата, — Неужели сложно хотя бы промолчать? Только копаешь яму глубже, хотя, казалось бы, куда еще. Вот она, импульсивность, которой у нее давно не было. В какой-то степени облегчает ситуацию, но позже, вероятно всего, сожаление даст знать о себе. Сейчас же это кажется даже необходимым, после всего, что пришлось вытерпеть стиснув зубы. — Напомнить, кто все это начал? — моментально начинает раздражаться Вильсон, — Твоя «любезность» копала эту яму на протяжении года, не моя. Мне теперь остается работать с последствиями, твоего молчания мне хватило. — Она бы не молчала, если бы чувствовала себя безопасно рядом с тобой. — вновь произносит Сокджин, делая шаг навстречу. Напряжение в воздухе накаливается в считанные секунды, — Я знал обо всем с самого начала и в любой другой ситуации, я бы объяснил ей, что ей нужно рассказать тебе о выкидыше в первую очередь, но, Луис, при всем уважении к тебе и к твоему образу, твой характер не облегчает ситуацию. — видит, как сжимаются его челюсти, — Поэтому перестаньте мучать себя и других, скажите как есть, чтобы и с родителями не закончилось так же, как между вами. Не люблю лезть не в свои дела, но, так понимаю, никто из вас не пытался взять ситуацию в руки, поэтому вынужден. Говорит он ровно и спокойно, хоть и нотки раздраженности проскальзывают периодически. Взгляд Сокджина переходит от сестры к Луису, он терпеливо дожидается их реакции, но кроме накрывающей Вильсона злости ничего не замечает. — Прости, Сокджин. — вдруг устало вздыхает Мэй, зарывшись рукой в волосы, — Мы поговорим об этом, когда... — Мне не о чем говорить. — обрезает ее голос мужа, заставив брата с сестрой синхронно повернуться к нему, — Все, что я сказал тебе ранее по-прежнему держу при себе. И не совсем понимаю, какая теперь разница от этого, ты ведь так или иначе продолжала бы скрывать это дальше. Насколько просто, оказывается, разбиваются надежды. — И, нет, Сокджин, при всем моем понимании и уважении, не считаю, что основная вина лежит на мне. — стреляет взглядом, — Это не так работает в браке. Я ведь теперь имею права ставить свои условия после года обмана? Просто вот так, по щелчку пальцев, все согревающие мысли испаряются за секунду. Какая же Мэй наивная, это уже даже не смешно. — Что-то случилось здесь? Вы все испарились словно. Еще лучше. Как будто здесь не хватало одного представителя Вильсонов. — Нет, миссис Вильсон, уже возвращаемся. — Сокджин, вполне очевидно, берет ситуацию в руки, стоило только женщине выглянуть из рамки двери. На самом деле, даже слепой бы понял, что они не из-за добродушной дискуссии собрались в ванной комнате — по лицам все видно: вечно добрый Сокджин с заметным напряжением во взгляде, Мэй с нездорово бледным цветом кожи и с вымотанным, но в тоже время раздраженным видом, и Луис, которого, казалось бы, разорвет от злости и негодования в любую секунду. — Да мам, ничего серьезного. — успокаивает ее собственный сын, дотронувшись плеча. Скорость смены выражения лица, стоит признать, впечатляющая, — Пойдем. Ничего серьезного? Ну, раз уж, ничего серьезного. — Миссис Вильсон, — тут же окликает ее Мэй уверенным тоном, стоило им только начать двигаться, — вы уж простите, что так вышло, но мне нужно уехать. Надеюсь, повеселитесь тут сами, не так ли? Есть в этом тоне что-то угрожающее, настолько, что остальные едва заметно вздрагивают. Никто, правда, понятия не имеет, как резко и плотно засел в ее горле ком. — Почему вдруг? — женщина останавливается на полпути и медленно разворачивается. Вот и нормальная манера речи, а не это натянутая приветливость в голосе. — Мне некомфортно сидеть там и продолжать врать всем. — Мэй откидывает мешающиеся волосы за плечи и старательно избегает зрительного контакта с мужем. — Что? — Видите ли, вы и мои родители очень любите обсуждать внуков и мою беременность, но, если вы еще не догадались по моей реакции, я ненавижу эту тему всей своей душой. — говорит, как можно громче, чтобы унять дрожь в голосе, из-за чего не замечает, как Сокджин осторожно начинает оттягивать ее за локоть. Нет, теперь ей нечего терять. — Луис, наверное, не сказал вам об этом на прошлой неделе, но у нас с ним никогда детей не будет. Так уж вышло, что у меня бесплодие. — натягивает беззаботную улыбку, — На него только не злитесь, я сама скрывала это от него все это время. В этом нет его вины. Наконец, встречается с его глазами и разочаровывается окончательно. — Арым, давай просто… — продолжает попытки Сокджин уже на корейском, но та совершенно не поддается, — Арым! — локоть соскальзывает с его ладони, когда девушка даже не оглянувшись быстрым шагом направляется в гостинную. Сокджин не волнуется за реакции остальных, он волнуется за Мэй, которой придется выдерживать потом все последствия. — И вам тоже нужно знать об этом. — обращается она уже ко всем за столом, заметив, с каким любопытством и предостережением выглядывали они в коридор все это время, — Прекратим на этом бесмысленные разговоры о детях и внуках, от меня с Луисом, по крайней мере, их ждать не стоит и никогда не стоило, не способна я вынести ребенка. — все еще звучит непринужденно, хватая сумку со стула, — Простите, что порчу всю атмосферу, но мне правда пора. Надеюсь мы больше не затронем эту тему. — закидывает сумку на плечо и, улыбнувшись напоследок, громким шагом удаляется из комнаты, чувствуя как пульс доползает до самых ушей. Следом за ней, вполне очевидно, срывается Луис, только на этот раз Сокджин не позволяет. Хватает его за локоть и отбрасывает в сторону, чтобы привести в чувства: эту нездоровую агрессию в его взгляде он знает. — Хватит на этом. — понижает тон голоса, — Ты и так сделал достаточно. С отвращением окидывает его взглядом, после чего, тяжело вздохнув, выбегает вслед за сестрой, пока она не сорвалась в таком состоянии на трассу. По-другому Мэй справляться не умеет. Добрый, черт его побери, семейный завтрак, не так ли?

***

— Я выгляжу намного привлекательнее тебя. Ну начинается. — Я не спорю. — без какой-либо заинтересованности доносится в ответ. — И это все, что ты скажешь? — губы парня забавно поджимаются. — Да. Эти двое кого угодно до греха доведут даже на, казалось бы, вполне себе формальном мероприятии, на которым они, собственно, являются лишь второстепенными гостями. — Я же не просто так пришел к тебе! — наконец не выдерживает он, едва не захныкав, — С подарком! Знаешь насколько он дорогой? Тяжелый вздох и пятисекундное молчание для терпения. — Во первых, — загибает показательно палец прямо перед его лицом, — я не пью вино и любой другой алкоголь. Во вторых, я не настолько слепая, чтобы не заметить, что с моей карты списалось сто двадцать долларов. В третьих, Тэхен, если бы ты хоть немного подумал, то может быть смог понять, что заявляться в мою квартиру в пол пятого утра в некотролируемо пьяном состоянии и сливать все содержимое желудка в мой унитаз — идея отвратительно плохая. Скажи спасибо, что я не выставила тебя за дверь и не позвонила твоему брату. Синеволосый громко цокает, с обидой закатив глаза, и переводит жалобный взгляд на молча наблюдающую за их беседой Мэй, которой приходится выслушивать этот совершенно бесмысленный разговор уже пятнадцать минут. Стоит признать, это, наверное, самый действенный способ поднятия настроения — очень необходимо на данный момент. — И вот пойми ее. — жалуется он Мэй, словно стоящая рядом Сэллина внезапно потеряла слух, — Клянусь всем, что можно, она пустила меня совершенно спокойно, дала таблетку, уложила на свою кровать и даже укрыла, а утром начала строить из себя вот это. Я то сразу извинился, а она все еще убеждает меня, что все это мне приснилось. — Я сказала, что это галлюцинации из-за алкоголя. — не отрывая внимания от изучения гостей, произносит Сэллина. По-прежнему без какой-либо заинтересованности. — И что мне делать? — обреченно вздыхает Тэхен, все еще обращаясь к Мэй. Та стоит с идиотской улыбкой на лице и все никак не может перестать усмехаться над ними: судьба явно знала, что делала, когда заселяла этих двоих в один дом. — Смирись. — смешок действительно тяжело сдерживать, — Как видишь, ее это не особо и волнует, а ты продолжаешь вестись на ее провокации. — Все ясно. — драматично цокает синеволосый, скрещивая руки на груди, — Ты на ее стороне значит. Теперь я официально одинокий и несчастный. Отправьте его уже кто-нибудь сниматься в драме. — Объективно, Тэхен, я бы на ее месте выставила бы тебя за дверь. Да и серьезно, ты купил вино за ее деньги и решил подарить ей? — тон у нее неверящий, — Поразительно, что ты еще жив. — Точно одинокий и несчастный. — обидчиво отводит взгляд, вызывая очередную усмешку. — Да ладно тебе, зато сейчас ты выглядишь отпадно. — легонько ударяет его по плечу, оценив его вид с ног до головы. Надо перевести тему, пока у него не начался приступ апатии, — Серьезно, я никогда бы не подумала, что тебе так идут смокинги! В огромном зале ресторана приглушенно играет живая музыка, задавая приятную атмосферу. Гостей постепенно становится больше, их этим вечером будет очень много: почти все сотрудники компании и другие приглашенные гости. В данном случае, ими стали Сэллина и Тэхен, о чем, кажется, Мэй скоро начнет жалеть — они даже из юбилея компании сделают свою сцену для перепалок. — Конечно они мне идут. — тут же переключается Тэхен, самодовольно улыбаясь, — Видишь ли, пропорции позволяют. — Он собирался заявиться в своей пижаме с пандой. — слышится тяжелый вздох Сэллины, — Угадай, кому пришлось выглаживать этот богом забытый костюм в последнюю секунду? Очередная перепалка начинается через три, два… — Он был не настолько мятым! — Тэхен, он буквально лежал скомканным в пакете на этой кошмарно пыльной полке. Как хорошо, думает Мэй, что бог наделил их несовместимыми ориентациями, иначе она бы точно не выдержала. Тем не менее, чем дольше Мэй наблюдает за подругой, тем больше замечает, что та старательно скрывает свое напряжение: многолюдные места никогда не вызывали в ней позитивных эмоций. Она стоит, спрятав руки по карманам светлых брюк и периодически переминается с одной ноги на другую. Образ у нее, в целом, тоже не сильно примечательный — костюм в привычной манере, разве что выбор цвета пал на кремовый, а не излюбленный черный. Волосы непримечательно закреплены на затылке крабиком, на ушах несколько сережек. Вполне очевидно, эта женщина на дух не переносит платья в отличии от Мэй. Когда музыка начинает играть громче, Мэй оглядывается по сторонам и осознает, что зал практически полный. Место для празднования они долго не выбирали, так как ни раз отмечали здесь другие мероприятия: здесь просторно и до безумия красиво с этими огромными люстрами, колонами явно вдохновленными эпохой ренессанса, с замудренными картинами, ради которых, кстати говоря, Сэллина кажется и согласилась прийти сюда, и огромное количество шведских столов с безграничным выбором блюд. Мэй смотрит на стойку с закусками и тут же ощущает, как жадно урчит живот: после неудавшегося завтрака, аппетит так и не возвращался. Главное, не думать об этом здесь. Она просто хочет хорошо провести вечер. Впрочем, основную часть времени она действительно проводит замечательно, в приятном общении с коллегами ли дело, или в невероятном вкусном вине — пока неясно, но она впервые за долгое время чувствует, как облегчается собственная голова. Мэй переходит от одного стола с закусками к другому, перекидывается короткими разговорами и слегка пританцовывает в такт музыке, придерживая очередной бокал в руке. Пьяна ли она? Возможно, но немного. При всем желании, позволить себе это здесь она не может — образ начальницы отделения еще никто не отменял, хоть и формальностей здесь куда меньше. Собственно, поэтому большинство людей здесь не особо напрягаются в этом плане. По крайней мере, каждый пятый уже очевидно пьянеет, что заметно расслабляет атмосферу в зале. Говоря об этом, удивил ли кого-нибудь тот факт, что первым напился Ким Тэхен? Очень вряд ли. Разве что Чонгука, который теперь явно не сбежит от пьяного фаната. — Тебе когда-нибудь говорили, что тебе чертовски идут блески? Главное не рассмеяться слишком громко, но выражение лица Чонгука и настойчивость Тэхена, с которой он осматривает его пиджак не дает ей выбора — бедный ее коллега. Надо бы спасти его, но Мэй не может не согласиться с тем, что Чонгуку действительно чертовски идет этот блестящий пиджак с уложенными по бокам волнистыми волосами. Настолько, что ей приходится отрывать себя от очевидного поедания глазами. Стоящая рядом Сэллина уже не пытается делать с этим что-то, хотя предпринимала немало попыток в первые полтора часа. «Сэллина, я пялюсь объективно» — кажется это выражение вырывается из ее губ инстинктивно при виде коллеги. Ну правда хорош, не поспоришь ведь. — Дамы и господа, — внезапно раздавшийся по залу голос мистера Варна, заставляет всех присутствующих чуть вздрогнуть и синхронно повернуться к сцене, — надеюсь вы отлично проводите время, очень рад видеть вас всех здесь в этот значимый день. Гул постепенно затихает, как и живая музыка на фоне — все внимание теперь направлено на их незаменимого директора. — Обычно дни рождения компании мы проводим скромно, но в этом году Маккуори исполняется пятьдесят лет, поэтому отмечать это, я считаю, нужно соотвествующе. — директор замолкает на секунду, прочистив горло, — Знаете, хоть я и не был на этой позиции директора с самого начала, но за весь мой пятнадцатилетний опыт здесь и не только, этот год оказался самым успешным для Маккуори, разве не замечательный подарок на юбилей? Тут и правда никакого преувеличения, в этот году чистая стоимость компании превзошла всевозможные ожидания. В конце концов, думает Мэй, их труды должны были оправдаться. — Хочу поблагодарить каждое отделение, каждого сотрудника за свой вклад, ведь то, что мы можем сегодня отмечать этот юбилей с такой гордостью — ваша заслуга. Надеюсь, впредь нас ждут только взлеты, и как директор Маккуори я буду делать все возможное для этого. Еще раз большое спасибо. — зал заполняется громкими хлопками, — Пожалуйста, наслаждайтесь прекрасной едой, музыкой и танцами, которые будут через минуту. Но перед этим хотелось бы дать слово моему главному партнеру и близкому коллеге — Луису Вильсону. — Варн сгибает губы в широкой улыбке и зовет его ладонью, — Прошу. И зал вновь наполняется громкими аплодисментами. Луиса в компании любят, поэтому хлопают практически все. Практически, потому что, как минимум, четыре человека этого энтузиазма не разделяют: Сэллина, которая не реагировала с самого начала, Тэхен потому что он пьяно завалился на плечи подруги и реагировал только на программиста, Мэй, по вполне очевидным причинам, и Чонгук, казалось бы, тоже по очевидным причинам, но девушку все равно едва заметно передергивает от его похолодневшего лица. Не может же он так реагировать на человека без личных причин? По крайней мере, рассматривать себя, как исключительную причину кажется немыслимым, ни один человек в здравом уме не тратил бы столько нервов на то, что не касается его лично. Впрочем, об этом подумать Мэй не успевает, так как каждую клеточку тела словно током прошибает, стоило только голосу мужа раздаться по всему залу. Нехотя, но взгляд поднимается на сцену против ее воли и впивается в Луиса. Он стоит перед этим микрофоном и одаривает всех своей обаятельной улыбкой, той самой, от которой у нее участился пульс при первом знакомстве с ним. Одет он с иголочки, Мэй знает этот костюм: «Уэльский принц» от Диор — они замеряли его вместе, от того и сидит он на нем идеально. Волосы в такой же укладке, что и утром, просто выглядит он теперь более раслабленно, хоть и улыбка профессионально натянута. Луис красив и обаятелен, до ужаса, и Мэй впервые так сильно ненавидит в нем это. Что было после того как она ушла? Сколько ему пришлось выслушивать от родителей из-за нее? Смог ли он хоть что-то объяснить или стоял с опущенной головой, молча выслушивая? Мэй не знает, от того и чувство вины прокрадывается с каждым его словом все глубже и глубже. Словно она заставила его разбираться с последствиями, а после выставила на сцену в таком состоянии и насильно растянула уголки его губ для презентабельности. Хотя это «словно» все больше кажется фактическим. И ведь никто из присутствующих (эти трое не в счет) даже понятия не имеет, насколько ему, должно быть, тяжело стоять посреди всего этого и праздновать, когда в личной жизни счастливого ничего нет. Да и кроме Мэй переживать здесь некому, потому что она как идиотка продолжает обнадеживать себя и видеть в Луисе то, что он так тщательно скрывает от всех остальных. Впрочем, он доверяет себя только ей, разве у нее есть иной выбор? Так ведь и должно быть в браках, разница лишь в том, что теперь это кажется ей обузой вместо уникальной ценности. Она хочет, чтобы ей было все равно. — Благодарю за речь, мистер Вильсон. — голос директора заставляет ее оторвать взгляд от мужа, — Теперь, прошу, продолжайте наслаждаться. Наши музыканты как раз подготовили по такому поводу музыку для танцев, не так ли? Так и есть, и от этого ноги невольно подкашиваются, потому что в следующую минуту все расходятся по парам и постепенно погружаются в медленный танец, гармонируясь со спокойной мелодией и внезапно приглушенным светом. Даже стоящая в стороне троица активно суетится, так как Тэхен поочередно лезет танцевать то к Сэллине, то к бедному Чонгуку, который просто пытается присоединиться к коллегам. Смотря на них, действительно хочется смеяться, и Мэй бы с удовольствием сделала бы это, но раздавшийся стук подошвы со стороны выбивает какое-либо желание. Даже звук походки у него кричит о своем присутствии: всегда твердая и громкая, но не торопливая. И одеколон. По прежнему тот, который она ему подарила в прошлый новый год. — Потанцуем? — протягивает ладонь Луис, стоило ему только остановиться перед девушкой. На лице едва заметная улыбка. Мэй окидывает взглядом то его руку, то глаза и невольно поджимает губы, чувствуя, как пульс подступает к горлу. Только ни это. Только ни очередные проработанные убеждения выброшенные в никуда. Он ведь просто стоит перед ней, разве это справедливо? — Одно исключение. — настаивает он, делая шаг ближе, — Мы ведь все еще муж и жена. Знал господь, что делал, когда одаривал его этой улыбкой, потому что Мэй не продерживается и двух минут, протянув ему свою ладонь в ответ. Теперь, кажется, она понимает, почему Сэллина так сильно реагирует на контакт кожа к коже. На Мэй довольно простое черное платье чуть выше колен с подтяжками по сторонам, лямочками на плечах и с открытой спиной — просто, но элегантно. И когда Луис осторожно притягивает ее к себе за ладонь, и кладет свою на открытый участок ее спины, по телу невольно пробегается волна муражек. Луис, должно быть, почувствовал их своими пальцами. Тем не менее, в танец они погружаются сразу, также, как делали это зачастую дома, особенно в первый год брака. Даже специальное место выбрали для этого в гостиной перед панорамными окнами: там стоит большой классический виниловый проигрыватель, в который они вставляли любимые пластинки и просто вели разговоры ни о чем, медленно двигаясь в такт музыке. Безнадежные романтики — кажется это описание идеально подходило им тогда. — Выглядишь восхитительно. — доносится до ее ушей тихим голосом, а следом легкое касание ожерелья на шее, — Новое? Взгляд ее прикован к полу, и поднимать его совершенно не хватает сил. То, что он, напротив, впивается глазами в ее лицо совершенно не помогает. — Можно и так сказать. — Тебе идет. — Спасибо. Было бы здорово, если бы на полу образовалась дыра, в которую можно было бы добровольно провалиться. — И кольцо тоже красивое. Кольцо? Ах, кольцо. — Не надо. — надломленным голосом отвечает Мэй, шумно сглатывая ком в горле, потому что на пальцах у нее только обручальное кольцо, такое же, как и на безымянном пальце Луиса. Мэй бы с удовольствием сейчас сбежала куда-нибудь подальше, но Мэй также нравится эта пробирающая до мурашек мелодия на инструментах и тепло исходящее от мужа. Никогда она еще не испытывала настолько противоречивые чувства. Хочется улыбаться подобно влюбленной идиотки, но в то же время хочется выть и кричать от боли из-за каждого произнесенного им слова. Только он может довести ее до такого состояния. — Так и будем продолжать убегать друг от друга? — Вильсон осторожно ведет ее в такт музыке и все ближе прижимает ее к себе за талию, — Лично я уже устал от этого, Мэй, невыносимо устал. Голос у него действительно измученный — она никогда не слышала его таким. — Ты ведь сам сказал, что твое отношение к этому никак не изменилось. — наконец поднимает свои глаза, — Я по-прежнему бесплодна, а ты по-прежнему чувствуешь себя преданным. — Так и есть. — Думаешь мы сможем с этим сделать что-нибудь? Глаза предательски наполняются слезами, но Мэй упрямо сдерживает их. Эмоции ни к чему не приведут, не в их случае. Лишь продолжает двигаться медленно перебирая ногами и смотрит мужу прямо в глаза. Страшно, но так хочется. — Мы могли бы попробовать. — расстояние между ними сокращается на нет, и нос Луиса едва ощутимо касается ее лба, от чего девушка вздрагивает каждой клеточкой, — Не знаю как, но можно придумать. — звучит отчаянно. — Зачем? — Мэй прикрывает веки, не в силах контролировать эмоции, и прислушивается к каждому ощущению на теле: его теплая хватка ладони, невесомое касание на талии, дыхание на лбу и аромат одеколона смешанный со своим родным. Как же она слаба рядом с ним. — Ты правда думаешь, что мы сможем продолжать как ни в чем не бывало? — уже тише добавляет она, — Твоя самая большая мечта никогда не воплотится, мы не станем полноценной семьей. Ты злишься на меня, и я тоже. Как никогда раньше. Я прощаю тебе все, Луис, абсолютно все, но не в этот раз. — Я знаю. — совершенно спокойно отвечает он, осторожно коснувшись губами ее лба. Наверное, было бы лучше если бы они стояли и кричали друг на друга. Мэй и представить себе не могла, что говорить об этом вот так стоя друг с другом и спокойно выслушивать может быть настолько больно. — Тогда зачем? — голос дрожит, и скрывать этого она больше не видит смысла. Музыка продолжает приятно окутывать уши, люди вокруг медленно двигаются и также тихо перешептываются. Наверняка, у всех на лице счастливые улыбки, в конце концов, в этом и смысл праздников: вокруг красиво, все одеты с иголочки, должно быть хорошо. Должно быть. — Без тебя еще хуже. — выдержав недолгое молчание отвечает он и едва не замирает, — С тобой тяжело, но без тебя не могу. — Луис. — Я по-прежнему люблю тебя, что бы между нами не происходило. — Перестань. Мэй ненавидит, до дрожи в голосе ненавидит свою слабость перед ним. Она не хочет слышать эти слова, не хочет думать о них еще несколько ночей, забыв о сне. Но ей горло перекрывает от того, как разбегается его дыхание по лицу, как звучит его голос, и контролировать себя кажется невозможным. Добавившаяся мелодия скрипки к рояли совершенно не помогает ровно так же, как и то, что Луис с таким трепетом ведет танец. — Что насчет тебя? — видит ее покрасневшие глаза и вновь невесомо касается губами. Хочется, чтобы время сейчас остановилось и позволило им насладиться этим спокойствием между ними — им катастрофически не хватало этого. — Я больше не хочу любить тебя. — сглотнув ком, отвечает она. Пульс ускоряется, и, наверняка, ощутимо потеют ладони, но она хочет быть искренней с ним, — Больше нет сил. Что бы мы не предприняли, Луис, — следит за движением его зрачков, — нам будет хуже друг с другом. Тебе кажется иначе, потому что ты не видел другого. — Я и не хочу видеть другого. В ответ молчание и вновь опущенные глаза. Мэй до металлического привкуса прикусывает губу и моргает несколько раз, чтобы избавиться от этой пелены перед глазами. Она обязательно заплачет, не сегодня, так завтра, потому что рядом с мужем иначе не бывает, но сейчас она хочет насладиться редким моментом. Поэтому вымученно вздохнув, Мэй прикрывает глаза и, стараясь откинуть лишние мысли, концентрируется на музыке и укладывает свою голову на плечо Луиса. Словно без каких-либо слов просит его просто потанцевать вот так, ничего не говоря. Мир ведь может подождать, у них же время ограниченное. Слышать его дыхание и пульс так близко успокаивает. Если сильно постараться, можно убедить себя в том, что они познакомились лишь пару месяцев назад и впервые открыли друг другу свои чувства: это произошло на каком-то мероприятии, о котором Мэй ничего не помнит, но зато отчетливо знает каждую деталь связанную с Луисом, когда они также погрузились в танец уже счастливые и умиротворенные. Когда говоришь о чувствах открыто без лишних эмоций и загадок становится спокойнее. Разница лишь в том, что теперь они говорят о совершенно противоположных чувствах, и это повисшее спокойствие между ними наверняка результат хорошей музыки и страха разрушить все окончательно. Как же Сэллина была права, когда говорила, что способность не влюбляться — это самый настоящий дар. — Луис. — тихо зовет она мужа, крепче сжав его ладонь. — М? — поглаживает ее по спине. — Я все еще не хочу возвращаться и не вернусь ближайшую неделю. — полушепотом произносит Мэй, боясь выдать всю дрожь, — И оставлю этот разговор незаконченным. — секундное молчание, — Не звони мне и не пиши. Сэллину тоже оставь в покое. Пожалуйста, просто дай мне время. Отвечает Вильсон не сразу — наверняка напрягся. Она чувствует это по его приподнявшимся плечам. — В конечном итоге, я все равно не могу ничего запретить тебе. — единственное, что выдает он, прежде чем Мэй отстранится от него, остановив танец. Он ничего не обещает и не реагирует на просьбы. Он не согласен и возможно злится, но он понимает. Этого ей достаточно, потому что она все еще не готова вернуться обратно в их дом. Стены это огромного пентхауса душат ее как никогда раньше. Поэтому она придерживается своих слов, смотрит на него с улыбкой напоследок, и молча уходит, оставив его посреди танцующей толпы. Пока не стало поздно, нужно уйти. Она не хочет, ее неконтролируемо тянет обратно к нему, но она стискивает зубы и уверенно шагает, потому что больше не хочет доверять своим чувствам и эмоциям. Потому что она устала наступать на одни и те же грабли. Пока ей хватает сил, она уйдет и подумает о себе. Она ведь может позволить себе это один раз? Проходящий мимо официант с несколькими бокалами на подносе кажется ей святым спасением. Она быстро принимает протянутое вино, едва не разливая его из-за подрагивающих рук, и сразу же продолжает шагать в прежнем темпе. Самое главное не тормозить и не разворачиваться, иначе появится риск передумать. Если Мэй хоть что-то знает о себе, так это то, что у нее совершенно нет чувства самодостоинства и силы воли, когда дело касается Луиса. И даже несмотря на то, что в этот раз у нее получается уйти, она все равно чувствует себя проигравшей и как никогда слабой, поднявшись несколькими этажами выше и выйдя на пустой балкон ресторана. Ощутив ударивший в лицо вечерний ветер, девушка судорожно выдыхает и медленно прикрывает глаза, чтобы унять дрожь в теле и восстановить дыхание — она смогла уйти, но ей все также больно, как и всегда. Возможно даже хуже. Лучше бы он повышал голос и махал руками, чем стоял так спокойно и произносил каждое слово. Луис ведь не скупой человек в этом плане, он довольно открыто говорит о своих чувствах даже в обыденные моменты, и это только еще больше притягивало к нему. Однако в этот раз от этого хочется бежать и кричать, чтобы не было слышно его голоса. Это невыносимо. Мэй открывает глаза, оглядывается по сторонам и повторно вздыхает, убедившись, что помимо обширного вида на ночной Мельбурн и ее самой здесь никого нет. Наверное, этого ей и хочется, хотя оголенные плечи все равно невольно сжимаются от накрывающего ощущения одиночества. Она отпивает глоток вина, поджимает губы, собирая остатки привкуса, и подходит к изгороди, чтобы разглядеть детали города внимательнее. Сейчас у нее два варианта: посчитать какую-нибудь ерунду в виде окон или проезжающих машин или напиться настолько, чтобы голова отказалась функционировать. Второй вариант привлекает своей простотой и гарантией, но на таком мероприятии позволить себе этого она не может. Остается только медленно отпивать вино глотком за глотком и выискивать взглядом детали, которые помогут ей отвлечься. Она готова на все, что угодно, лишь бы не оставаться лицом к лицу со своими мыслями. Особенно с мыслями о Луисе. Ладно, ей чертовски некомфортно стоять здесь в полном одиночестве. — А где остальные? — вдруг раздается голос за спиной, от чего тело девушки заметно вздрагивает. Возможно, вселенная услышала ее мысли, потому что повернув голову, перед ее глазами предстает Чонгук в своем костюме с поблескивающим пиджаком и с чуть растерянным взглядом. Она смотрит на него несколько секунд, недоуменно моргая, после чего разворачивается полностью и уже более бодрым голосом отвечает: — Остальные? — Да. — программист замедленно кивает, опустив взгляд к телефону, — Тэхен позвонил и сказал, что меня ждут на балконе. Ожидал увидеть вас всех вместе. — У него есть твой номер? — первое, что беспокоит ее, из-за чего он за секунду от растерянности переходит к усмешке. — Так уж вышло. — Без понятия, о чем он. — Мэй вновь расслабляется, отпивает вино и наблюдает за тем, как Чонгук сокращает между ними расстояние, — Я пришла сюда минут десять назад, но меня никто не звал. — Выходит, меня обманули? — Выходит так. Остановившись рядом с девушкой, программист изучающе окидывает ее взглядом, смотрит на бокал в руке, замечает чуть расширенные зрачки и подрагивающие пальцы, после чего резко меняется в лице, задумавшись о чем-то, и разворачивается к открытому виду. Наверное было бы рационально узнать зачем Тэхену это нужно, но оба решают пропустить этот нюанс как ни в чем не бывало, потому что оба внутри понимают причину его поступка. В очередной раз доказывает, что его личность далеко не заканчивается на его драматичном поведении.  — Пропускаешь все веселье. — заводит разговор Мэй, приняв идентичную позу, — Это ведь твой первый корпоратив на работе. Тем более Варн в этот раз расщедрился. — Я неплохо повеселился. — улыбается он в ответ, не отрывая взгляда от зданий, — Там все равно до сих пор танцуют. — кивает головой в сторону колонки. Мэй, по правде говоря, так бы и не обратила внимание: установленная в углу балкона колонка передает музыку из зала. Едва слышно, но по-прежнему красиво — Потанцевал с кем-нибудь? — переводит на него свой взгляд. — Нет, разговаривал с ребятами из отдела. — Скучный. Вкус у вина правда хороший, Мэй бы очень хотелось предложить стакан Чонгуку, ибо начинает ощущать, как напряжение постепенно опускает голову. Поддаваться искушению рядом с ним — последнее чего она хочет. Даже легкое опьянение сейчас опасно, у нее моментально развязывается язык. — Могу сказать то же самое о тебе. Действительно. — Я потанцевала. — грустно ухмыльнувшись, отвечает она. — Поэтому сейчас пьешь здесь? Все он видит и понимает. Стоило бы пугаться этого, но в груди почему-то растекается неясное тепло. Не очень совместимо с накопившейся болью, но все равно приятно. — Так полагаю, ты тоже остался здесь из-за этого. — уже тише произносит она, отведя взгляд в сторону, — Выключить бы в тебе эту мать Терезу. Тон у нее почти раздраженный, вероятнее всего из-за чувства вины и полного непонимания поведения Чонгука. Они в одном из самых дорогих ресторанов в Мельбурне, здесь столько важных людей компании, которых никогда не видно в офисе, такое качество закусок и блюд, и все ради чего? Ради того, чтобы он сейчас стоял сейчас на этом пустом балконе и тратил свое время на нее? Ей приятно, но в то же время Мэй злится. На себя, в первую очередь, а потом уже на самого коллегу за то, что с таким пренебрежением относится к себе. — Мне несложно. — предсказуемо произносит он в ответ. Конечно, это же Чон Чонгук. — Это не так работает. — хмурится девушка, разворачиваясь к нему корпусом, — Ни один нормальный человек не будет тратить столько времени и возможностей на коллегу, хоть я и понимаю, что сама виновата в том, что позволяю тебе все видеть. — Допустим, я ненормальный. — совершенно спокойно отвечает он, выбивая из нее все способности разговаривать. А сам остается довольным собой. Черт бы побрал этих альтруистов. У нее магнит на таких людей или в чем проблема? Мэй осуждающе изучает его черты лица, стараясь не акцентировать внимание на прическе и легком макияже, и с тяжелым вздохом отворачивается. В следующую секунду остатки вина опустошаются залпом. — Стоило догадаться. — голос ее охрип, — Именно поэтому я вас ненормальных не понимаю. Неужели ты так каждому знакомому компании составляешь? Нервная система еще в порядке? Надо будет спросить, каким парфюмом он пользуется. Явно не типичный мужской одеколон. На секунду даже кажется, что от него исходит цветочный аромат. — С нервами все в порядке, всем подряд мать терезой казаться не пытаюсь. На самом деле мало кому. Хотя стоит признать, от слова «знакомый» внутри что-то неприятно щелкнуло. — Почему? — на лице искреннее недоумение. — Потому что я не провожу столько разговоров и времени с просто знакомыми. — Чонгук чуть щурит глаза, словно выискивает что-то среди высоких зданий, — Но это дело субъективности, ничего не поделаешь. Ветер сегодня действительно прохладный. Мэй наблюдает за тем, как разлетаются его чуть кудрявые волосы на ветру и невольно засматривается на профиль лица. Он говорит серьезно, без привычной усмешки в голосе и в глазах, от чего по телу расползаются мурашки. Неужели это так сильно задевает его? — Я тоже так не считаю. — кажется, она перестает моргать, — Никогда в жизни не чувствовала себя так безопасно и тепло рядом с просто знакомыми. И не так часто она думает о них, но об этом лучше не говорить вслух. Она сама еще не совсем понимает зачем и почему, но как факт принимает. Сейчас, под влиянием алкоголя, музыки и Чонгука — более того. — Тогда понимаешь, откуда эта «ненормальность»? — поворачивается к ней полубоком, устремив взгляд прямо в глаза. — Нет. — недолго подумав отвечает она. Сердце почему-то стало биться чаще, от чего она периодически прерывает зрительный контакт, — Ты поступаешь так с самого первого дня нашего знакомства, когда мы едва знали друг друга. И я не понимаю почему, совершенно. Эмпатия — это одно дело, но у всего должна быть мера. Тем более, когда этот человек не настолько близкий. Лучший друг, партнер, семья — без проблем, но не жертвуют стольким ради начальницы, соседки и какие-бы не были между нами отношения. — слегка мотает головой, — Поэтому это ненормально. Почему ее ладони вновь потеют? И почему Чонгук так внимательно смотрит на нее? У Мэй проблем со зрительным контактом никогда не было, она вполне уверена в себе во время разговоров, но чем дольше она говорит, тем сильнее запутывается язык и прерывается дыхание. И почему он ничего не говорит в ответ? Это игра в гляделки? Тест на выдержку? Пранк вышедший из-под контроля? — Потому что я сам этого хочу. — словно кипятком по лицу, — Сам наблюдаю за тобой, сам слежу и помогаю, когда чувствую необходимость. Дело не в манерах или ненормальностях, а в моем отношении к тебе. Ты мне дорога, почти с самого первого дня. Вот и все. Скорее всего, Мэй набухалась, сама того не заметив. — Не спрашивай опять почему, я сам не знаю. — Чонгук наконец отворачивается, спрятав руки по карманам брюк. А может, это Чонгук набухался? — Чонгук, — после затянувшегося молчания подает она голос, — ты выпил? Что она там говорила про кипяток в лицо? Программист недоуменно моргает и сводит брови к переносице, видимо, не улавливая резкого перехода. Вопросительно смотрит на нее, заметив, как выбиваются пряди волос из ушей и чуть развивается это красивое платье, после чего обреченно вздыхает и потирает переносицу пальцами, выпуская околоистеричный смешок. Поразительная девушка, конечно. — Что? — теперь наступает ее очередь недопонимая, — Почему ты смеешься? А у Чонгука правда не то веселье, не то истерика. Он разгибается спустя почти минуту отчаянных смешков и встает прямо перед Мэй, чтобы внимательнее разглядеть смену выражений на ее лице: зрачки по-прежнему расширены, возможно из-за алкоголя, брови слегка нахмурены, губы поджаты. В чем именно секрет он пока не понимает, но сегодня она выглядит по особенному привлекательной. Вроде и платье, и макияж с прической сильно не выделяются (за исключением красной помады), но в совмещении создается этот элегантный притягательный образ. Только плечи чуть напряжены и, если приглядеться, можно заметить мурашки на ее коже. — Просто так. — отмахивается он, по-прежнему улыбаясь, — Лучше позволь мне накинуть на тебя. — вдруг начинает мешкаться, стягивая с себя пиджак, — Ветер правда холодный, идеальный способ побыть джентльменом. А Мэй словно приросшая к земле, наблюдает за каждым его движением, и едва не перестает дышать, когда этот блестящий пиджак приземляется на ее плечи. Это точно не типичный одеколон. — Платье конечно тебе безумно идет, — поправляет рукава одежды, — но я не хочу, чтобы тебя продувало. — затягивает его потуже, чтобы ветер не пробирался под него, после чего вновь выпрямляется и ловит ее заторможенный взгляд на себе. Мэй соображает медленнее, когда выпивает — ему это кажется очень забавным, — Все еще не понимаешь? — неуверенный кивок, — Я выпил, но только два стакана, в отличии от тебя, поэтому говорю трезво и искренне. Я не мать тереза, на самом деле далек от этого. Просто так вышло, что думаю о тебе с нашей первой встречи во дворе, и о твоих татуировках. Особенно о той рядом с созвездием льва на предплечье — танцующая пара с подписанной датой. — улыбка вдруг становится грустной, — Только из-за нее оправдываю всю свою заботу простым «мне несложно». Хотя, стоит признать, порой мне невыносимо сложно. Нечасто, но у Мэй пропадает способность говорить, как и вспоминать английский или корейский. Однако забывать о своих татуировках — такого еще не было никогда. Чонгук, получается, довел, потому что она прокручивает мысленно все его слова и понимает, что не может вспомнить ни об одной своей татуировке. Танцующая пара? Дата? — Сложно, потому что я знаю, что он все еще тебе дорог, и помочь тогда я уже не в силах. Линейная татуировка из фотосессии с их свадьбы, когда их с Луисом запечатлели во время танца. Мэй набила эту татуировку почти сразу после заключения брака, закрепив все датой их свадьбы — эта фотография по-прежнему одна из самых любимых. Рисунок одной линией на предплечье вряд ли выражает эмоции на их лице, но определенно запечатляет их. Теперь, когда Чонгук напоминает о ней, ей кажется, что она начинает жечь и зудеть. Мэй переводит взгляд на руку, словно видит сквозь ткань пиджака, и шумно сглатывает, от внезапного прилива крови к ушам и участившегося пульса. Чонгук так близко. Может это влияние его парфюма? А может она действительно напилась до галлюцинаций? Почему от каждого его слова все сложнее стоять на ногах? — Я говорю все это, чтобы ты наконец поняла, что мне не нужны причины, чтобы вот так проводить с тобой время. И я буду гораздо счастливее, если постою с тобой на пустом балконе, чем в полном зале людей, потому что мне спокойно, когда ты рядом. «И не всегда тебе придется вылезать вон из кожи, чтобы к тебе относились по-человечески. Есть люди, которым достаточно твоего существования» — неужели это то, о чем говорила Сэллина? — Наверняка тебя эти слова запутают еще сильнее. — Чонгук, в отличии от нее, выглядит совершенно непринужденно, — Прости. Я говорю не в надежде принятия своих чувств и ничего с ними делать не прошу. Мне просто тяжело слушать то, как ты совершенно не ожидаешь, что ты можешь быть дорога кому-то без каких-либо причин. — тон его голоса серьезный и звучит непривычно глубоко. Его волосы продолжают разлетаться на ветру, открывая вид на его острые черты лица. До невозможности красив, — Если надо, буду повторять пока ты не поймешь. Наверное, она выглядит как идиотка, потому что раскрыть рот у нее все еще не получается. — Повтори. — Ты мне дорога. — смотрит прямо в глаза, — Как никто другой. В разы сильнее, чем способна себе представить. Зрачки девушки судорожно бегают по его лицу, выискивая неясно что. А Чонгук стоит совершенно уверенно и спокойно, и терпеливо выжидает повисшее молчание, сконцентрировавшись на музыке едва доносящейся из колонки. Наверняка танцы все еще продолжаются. Он тоже мог быть там и наслаждаться временем, но картина танцующей Мэй с Луисом и сдержанными слезами на ее глазах все никак не покидает его голову. Он не способен оставлять ее одну, когда видит ее опущенные плечи. — Без причины? — почти шепотом спрашивает она, сглатывая ком в горле. — Без причины. — не сдерживает легкую улыбку, — Если не брать в счет это. — неожиданно для самого себя и Мэй, осторожно окольцовывает пальцами кисть ее руки, словно спрашивая разрешения, после чего подносит к своей груди. И у Мэй дыхание спирает окончательно, потому что под пальцами она чувствует выбившийся из-под контроля пульс, такой же, как и у нее. Разница лишь в том, что Мэй выдают все детали будь то подрагивающие руки или неуверенный зрительный контакт, но Чонгук внешне совершенно спокоен. Разве это возможно? Своей ладони Мэй не убирает еще минуты две, так и продолжая прислушиваться к его пульсу. Словно пытается уверить себя в его правдивости. А даже если все происходящее — правда, что дальше? Что означает этот пульс, и почему ее бьется также? Не будь она под пусть и легким влиянием алкоголя, ее бы наверняка охватила паника, но сейчас она впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему хорошо. Она насчитывает примерно сто двадцать ударов, после чего поднимает голову и встречается с глазами Чонгука: по-прежнему спокойные. А может она паникует вовсе не из-за алкоголя? Может причина в том, что теперь она знает, что это странное ощущение преследует не только ее? Мэй думает о Чонгуке, очень много думает. Большую часть из этих мыслей она не способна контролировать — они всегда рядом. Например, каждое его объятие и свои ощущения в те моменты — она помнит все детали. Какой воздух был вокруг, какой аромат от него исходил, были ли его руки теплыми или холодными. Его слова, которые он произносит невзначай, но о которых она потом думает сутками напролет. Наверное, он прав, Чонгук ей дорог. Больше, чем она способна себе представить. Осталось лишь понять почему. И наверное здесь может помочь только алкоголь. — Можно попросить тебя кое о чем? — Мэй совершенно не моргает, изучая его лицо, и чуть склоняет голову, — Тебе может не понравиться. — Не нужно спрашивать. — его губы слегка изгибаются. Девушка улыбается в ответ, почти незаметно. — Поцелуешь меня? И вновь тишина. Зачем? Она не знает, просто следует инстинктам. — Я могу, — решается он, — но ты завтра пожалеешь. — Завтра об этом и подумаю. — Ты пьяна. — Поэтому и прошу об этом сейчас. — голос вновь хрипнет, — Обещаю не делать вид, что ничего не было. Я все еще в состоянии мыслить адекватно. Чонгук знает, почему она просит об этом — Мэй устала. Устала от своих двояких чувств к Луису, они душат ее. Она хочет избавиться от них, но они держат крепко, вцепившись зубами. Он видел все ее срывы, видел, как она продолжает возвращаться к нему вновь и вновь. Теперь же ее воротит от этого. Она хочет доказать себе, что способна избавиться от этих чувств. Для нее это проверка, а для Чонгука шанс выпустить то, что он так отчаянно сдерживал внутри все это время. Пользуется ли она им? Ему плевать. Если это поможет ей хоть немного, он готов на все. В конце концов, он ничего от нее не ждет и говорит о своих чувствах не для того, чтобы она с ними что-то делала — это только его тараканы. — Пожалуйста. — с отчаянным шепотом произносит она, и Чонгук больше не тратит время на размышления. В конце концов, не просто так у обоих прошибает тело током, стоило ему только притянуть ее лицо за подбородок и невесомо коснуться губ. Он останавливается в таком состоянии, прислушиваясь к дыханию девушки, после чего выждав несколько секунд, прижимается ближе и начинает медленно сминать одну губу за другой. Одно Чонгук знает точно — он не будет жалеть об этом ни завтра, ни когда-либо в будущем. Потому что он чувствует, как она обвивает руки вокруг его шеи, царапается от ее сухих губ, льнет ближе и улавливает солоноватый привкус на своих губах. Перемещает пальцы на щеки Мэй и стирает подушечками влагу, не отрываясь от нее ни на секунду. Воздуха мало, но без него сейчас лучше.