Драпетомания

— Все в порядке? Заметив чуть сменившееся выражение лица подруги, Мэй невольно напрягается: стеклянный взгляд в ее глазах никогда не предвещает о хорошем. — Да. — неправдоподобно доносится в ответ. Сэллина ковыряется в тарелке с овощным рагу еще несколько секунд, после чего с шумом откладывает вилку и поворачивается к окну, протирая уголки губ салфеткой. Желание есть, судя по всему, пропало мгновенно, да и еду в этом кафе около Маккуори она уже вызубрила наизусть, учитывая, что это их примерно сотый обед здесь. Только возникшее напряжение за столом явно подсказывает, что дело далеко не в этом. — Я все вижу. — Мэй откидывается на спинку стула и внимательно следит за замолкшей девушкой. На самом деле, это пугает, но вида она пока не подает, вместо этого тихо сглотнув. Казалось бы, она просто поделилась произошедшим, как и всегда, но резкая смена настроения подруги кричит об обратном. — Ты поступила неправильно. Страх не взялся из ниоткуда. Сэллина так и не поворачивается, просверливая дыру в окне, но краем глаза прекрасно видит, как замирает подруга. Уголки ее губ тут же падают, костяшки на ладонях белеют от напряжения — этого Сэллина и ожидала, поэтому и не смотрит ей прямо в глаза. Сомнений быть не может, их дружба — редкий феномен, потому что мало кто способен с уверенностью заявить, что умереть друг за друга — лишь вопрос необходимости. В Сэллине с ее болезненным альтруизмом это заложено гораздо глубже, от того Мэй и доверяет ей собственную жизнь больше, чем себе. Однако, у Сэллины есть темперамент и мораль, которым она ни в коем случае не изменяет — говорить только правду и не допускать предвзятость даже с родителями. Говоря простыми словами: если, ты сотворил дерьмо, она ткнет твое лицо туда и заставит разгребать голыми руками, вне зависимости от статуса отношений. С этичной точки зрения, такое поведение вполне заслуживает похвалы, с точки зрения Мэй, приятного в этом мало. Если быть полностью искренней: до кома в горле обидно. Последнего чего ей хочется на этом этапе жизни — это осуждения от подруги, благодаря которой она все еще продолжает держаться. — Думала, ты этого и хотела от меня. — с разочарованием в голосе произносит Мэй, опустив взгляд на руки. — Я никогда не говорила, что хочу от тебя измены. — Что? Лучше бы облили лицо кипятком. Именно по этой причине у Сэллины практически нет знакомых или друзей — она говорит резко, прямо и не тратит ресурсы на эмоции. Мэй об этом прекрасно знает, но являясь самым близким человеком в ее жизни, испытывать это на себе ощущается несколько иначе. В груди словно все обрывается, дыхание вовсе исчезает, но сама подруга даже не водит бровью. — Какие бы не были между вами отношения сейчас, вы по-прежнему женаты. — направляет взгляд к глазам Мэй, — Это неправильно по отношению к Луису. Приехали. Сэллина говорит в пользу Луиса. Можно сворачиваться и сходить с планеты, конец света рядом. — Мне не нравится, что ты называешь это изменой. — сквозь ком в горле выдавливает девушка, впервые чувствуя себя некомфортно под взглядом подруги. Мэй, по правде говоря, в дикой растерянности. Осознать, что именно имеет ввиду Сэллина удается с трудом, но ясно одно: от этого больно покалывает в груди. — Потому что фактически — это измена. Из субъективного могу лишь добавить, что алкогольное опьянение и негативный период в отношениях не является тому оправданием. — замолкает на секунду, следя за выражением лица девушки, — При всем моем уважении к Чонгуку и неприязни к Луису. — Это всего лишь поцелуй. — Для тебя. — тут же отрезает Сэллина, — А теперь встань на место Луиса и попробуй сказать это еще раз. И у Мэй больше слов не остается. Прикусив губу до металлического привкуса, девушка скрещивает руки на груди и отводит взгляд в сторону, чтобы больше не видеть это хладнокровие на лице Сэллины. Рассуждать трезво не хочется, слишком мало сил для этого. Хочется злиться и негодовать, потому что все произнесенное подругой кажется ей совершенно несправедливым. После всего, с чем ей пришлось столкнуться — более того. Сэллина ведь знает об этом как никто другой. — Тебе легко осуждать. — единственное, что вырывается у нее из губ. В тихом голосе отчетливо слышится обида. — Я не осуждаю, а говорю, как есть. — В любом случае, приятного в этом мало. — прочищает она горло, — Со стороны все и выглядит так просто, на деле еще хоть один такой день и я окончательно сойду с ума. Это если выражаться мягко. Мэй, в отличии от своей подруги, далеко нетерпеливый человек, и свой лимит выдержки она прошла давно, поэтому сейчас приходится карабкаться сквозь стиснутые зубы. Где-то внутри она понимает, что ничего в этом хорошего нет, но по сей день выбора ей не оставляли. А теперь, сделав его, все вдруг становится неправильным и абсурдным. Как бы хотелось остаться в покое, но страх одиночества не позволяет. — Поэтому я и говорю об этом. — Сэллина покручивает в чашке остаток кофе, но так и не отпивает, — Что сделано, то сделано, я просто хочу, чтобы ты понимала, что здесь от меня поддержки ждать не стоит. И если не хочешь сойти с ума, нужно сказать Луису как есть и поговорить с Чонгуком. Насколько я понимаю, этого вы так и не сделали. Глубокий вдох и выдох. — С Чонгуком я поговорю, но ради своей же безопасности Луиса в это втягивать не собираюсь. — Ты уже это сделала. — очередной выстрел взглядом. Не самое лучшее место для подобного разговора — вокруг полно сотрудников и ненужных слушателей, но теперь смысла отступать нет. По крайней мере, тон и взгляд Сэллины так и кричит о том, что говорить она будет лишь один раз и дальше разбираться в этом дерьме не собирается из принципа. — «Принесешь в историю пистолет, он обязательно выстрелит». — продолжает она, цитируя очередную богом забытую книгу, — Свой ты уже принесла. — Поцелуй не сравним с пистолетом. — выпрямляется в спине Мэй, — Не понимаю, почему ты так остро реагируешь на это. Напряжение между ними растет с каждой секундой, и теперь Мэй приходится делать вид, что она в состоянии поддерживать этот разговор сдержанно. Была бы ее воля проецировала бы конфликты с Луисом прямо на этот стол: в последнее время кажется, что через крики общаться легче, нет необходимости додумывать об услышанном, эмоции говорят обо всем. — Могу сказать еще прямолинейнее, чтобы стало понятнее. Возможно, тебя это обидит. — Уже. — отворачивается к окну. — Не мучай ни себя, ни Луиса. Скажи все как есть, включая поцелуй с Чонгуком. Искренних чувств в таких отношениях уже быть не может, целовать других от опьянения или еще чего, когда человек по-настоящему дорог тебе, не тянет. — все же произносит она, понимая, что терять уже нечего, — Никакую жалость или симпатию к твоему мужу я не испытываю, слишком много хреновых поступков он сделал, но в этот раз ответственность брать должна ты. Если он действительно тебя любит, то от твоего молчания будет только хуже. Вам обоим. Желание говорить отбило окончательно, Мэй так и сидит со скрещенными руками и больно поджимает губы, уткнувшись взглядом к окну. Кажется, словно от одного касания ее разорвет на слезы, что было бы, в целом, неудивительно. Характер у нее, конечно, вовсе не нежный и пушистый, но в последнее время плакать хочется от каждого вздоха. Не будь сейчас этого напряжения, Сэллина наверняка бы в очередной раз напомнила, что ничего плохого в слезах нет и иногда люди нуждаются в них больше чем обычно, как и в любой другой эмоции. Гораздо страшнее — потерять эти эмоции раз и навсегда. Став свидетелем опустошенности подруги, Мэй всегда воспринимала эти слова прямо и с опасением, сейчас же перспектива ничего не чувствовать привлекает как никогда раньше, несмотря на все нюансы, идущие с этим. Пустой взгляд Сэллины напротив и отстраненность в голосе лишь подливают масла в огонь. — Хуже уже не будет. — сглотнув, произносит Мэй после минутного молчания, — Все эти чувства то к Луису, то к Чонгуку и без того неплохо пошатнули меня, теперь я окончательно возненавидела в себе это. — В твоих чувствах ничего плохого нет, никто не способен отобрать их у тебя или контролировать, даже ты сама. — в этом тоже конечно есть нюансы, но Сэллина решает не забивать голову подруги лишним, — Но как справляться с ними решать только тебе. Кофе окончательно остыл, теперь вкус его неприятно режет язык. Сэллина отодвигает чашку от себя и едва слышно вздыхает: она прекрасно знает, что совершенно не помогает своими словами, но принципы и искренность берут свое, и она решает не сопротивляться этому. В конце концов, друг, который не может указать на ошибки — вовсе не друг. Она искренне в это верит и также сильно переживает за Мэй, иначе не тратила бы на это время и не рисковала бы отношениями с ней. Зная девушку, на некоторое время этот разговор точно оставит неприятный осадок между ними. — А я больше не справляюсь. — наконец поворачивается к ней лицом. В голосе слышится твердость и обида, — Вообще никак. Поэтому один раз позволила отдаться чувствам, вот и все. Пора бы уже смириться, что контролировать себя я никогда не умела и не научусь. — Мэй внезапно оборачивается в поиске сумки, — И оправдываться перед всеми устала, хоть и чувствую себя до тошноты виноватой во всем. — достав кошелек, вытаскивает несколько купюр и оставляет их на краю стола, — Ничего решать не хочу, пусть все катится к черту. — откидывает мешающиеся локоны, — Знаю, что сейчас срываюсь на тебе, но по-другому я уже не могу. Мне пора. Сэллина незаметно напрягается и наблюдает внимательно: следит за дрожащими руками, которыми она убирает кошелек и закидывает на плечи сумку, за почти полными тарелками, которые она отодвигает в сторону, прежде чем встать с места. Кажется, в последний раз в таком состоянии она была еще в школе. Несмотря на импульсивность, терпеть она может гораздо больше, чем считает. — Я все понимаю. — единственное, что произносит ей Сэллина перед тем, как Мэй, застыв на секунду, разворачивается и со стуком каблуков покидает стены кафе. При эмоциональном срыве пытаться людям вбить голову объективное — дело исключительно мазохистического характера, потому что толку от этого совершенно никакого. В таком состоянии выслушивать нравоучения (даже если это искренние слова, звучат они именно так) — последнего чего им хочется. Возможно, Сэллине стоило учесть это, но и сказать, что она жалеет о чем-то в этом разговоре тоже нельзя. Да, для Мэй «я все понимаю» послышалось ровно наоборот: Сэллина ее больше не понимает и не поддерживает, когда ей так это необходимо, и она будет придерживаться этого мнения, пока эмоции не уйдут на второй план — сценарий ожидаемый и, можно сказать, почти запланированный. Чем все это закончится — известно одному господу, хотя это не точно. Сэллина, несмотря на внешнее спокойствие, ни в чем не уверена: ни в чувствах Мэй к Луису и Чонгуку, ни в правильности своих действий. Попросив официанта упаковать оставшуюся еду, девушка протягивает ему оставленные Мэй купюры и тут же переводит эту сумму ей на банковский счет — не хватало еще оплачивать за испорченный обед. Вероятнее всего, позже из-за этого банковские сотрудники начнут покручивать пальцем у виска, ибо клиенты Арым Ким и Сэллина Квон в очередной раз устроили глобальное перекидывание суммы из одного счета на другой. Более умные сотрудники наверняка уже ставят ставки — дело совершенно не редкое. Заблокировав экран телефона, на лице от этих мыслей почти появляется улыбка, но вспомнив о состоянии подруги, уголки губ невольно останавливаются. Перекидываний денег сегодня можно не ожидать. И, казалось бы, на сегодня она сделала для Мэй более чем достаточно, но даже не верящая в судьбы Сэллина на секунду задумалась о ее возможном управлении ее жизнью. Потому что сказать, что сразу после выхода из ресторана увидеть перед собой Чонгука сильно ее обрадовало будет абсолютной ложью. Нет, она не рада, а напряжена, и ее взгляд, стоило ему только удивленно уставиться на нее, довольно точно выражает это состояние. Да, парень то ни в чем не виноват, но своим видом она заставляет его себя чувствовать именно так. — Привет. — первое, что вырывается у него из губ после резкого торможения. Сэллина смотрит, смотрит прямо в его глаза и что-то вычитывает. — Привет. Кто же знал, что простое приветствие может звучать настолько жутко? Мимолетную неловкость воцарившуюся перед ними спасают новые посетители, заставив их отодвинуться в сторону. Храни их господь, божества или что еще там может быть сверху, ибо Чонгук подозревает, что неловкость, на самом деле, испытывает только он. — Если хочешь спросить что-то о Мэй, это из-за меня. — без лишних прелюдий переходит она к делу, стоило ему только оглянуться назад и едва приоткрыть рот, — Был не самый приятный разговор для нее. Шарлатанка, именно так. Он ведь даже не издал звука. — Насколько плохой? — программист прячет руки в карманы брюк и старательно пытается скрыть откровенное недоумение. — Смотря насколько ты оцениваешь разговоры о тебе и вашем поцелуе. Когда-то Мэй пыталась убедить Чонгука в том, что Сэллина на самом деле вовсе не излишне прямолинейна, если не наоборот — официально, для него это самая большая ложь с ее стороны, потому что способность собирать звуки в нечто целесообразное улетучивается моментально. — Она ни о чем не жалеет. — девушка зажимает ключи от машины в ладонях и также прячет их в карманы пиджака, — Разочарована она из-за моего отношения к этой ситуации. — Я так понимаю, отношение негативное. — заметно напрягается он, чуть сведя брови к переносице. Для человека, который отвратителен в поддержании зрительного контакта, Сэллина держится долго, возможно, слишком. Она впивается прямо в его зрачки и словно выжидает любой знак, за который можно вцепиться — не имей он столько значения в жизни Мэй, она бы ни за что не согласилась на такой зрительный контакт, но выбора у нее не остается по одной довольно простой, но сбивающей с толка причины: Она все еще не может понять, что он из себя представляет. — Можно и так сказать. — оттягивает каждое слово, — Я все еще не знаю тебя, хотя отношение Мэй к тебе до недавних пор заметно успокаивало. — Что-то изменилось? — Чего именно ты добивался, когда согласился на поцелуй? Чонгук замолкает. В ее интонации никаких эмоций, спрашивает она прямо и с искренней любопытностью, хотя вне контекста это может выглядеть как наезд с ее стороны. — Успокоить ее и себя. — после затянувшегося молчания выдает он, на что Сэллина практически не реагирует. Если постараться, можно заметить, как все в ней, так и кричит «поздравляю, прекрасно ее успокоил», — Хотя редко люди придерживаются конкретной цели, когда ими управляют чувства. О, Чонгук, она могла бы прочитать тебе отдельную лекцию о бессознательном и о независимых целях в твоей голове, но у нее нет на это ни времени, ни желания, поэтому отвечает она коротко: — Что насчет Луиса? — Что? — тут же хмурится он, переставив ноги. — Порыв злости к нему ведь тоже подтолкнул к этому? На этом можно лекцию и закончить — информации более чем достаточно, по крайней мере для Сэллины и для формирования впечатления о нем. — Возможно. Упоминать о том, что только от одного упоминания его имени у него начинает закипать кровь Чонгук не считает нужным, наивно полагая, что эта девушка не обратила внимание на дрогнувший кадык и выступившие вены — ему об этом знать не надо. — Знаю, что моего мнения никто не спрашивал, — наконец отводит взгляд девушка, устало вздохнув. Чонгук только в этот момент понимает, что сам практически не дышал, — но поговорите о произошедшем позже. Программист задумчиво склоняет голову на бок и поджимает губы. — Насколько позже? Стоит признать, ее непрошенное мнение ему сейчас кажется самым рациональным. — Когда она разберется в чувствах к Луису, а ты отбросишь свою злость к нему. Полностью этого никогда не сделаете, — тут же предупреждает Сэллина, — я говорю о венах на руках и о трении ногтей. — кивает головой на его руки, — Этого вполне достаточно. И Чонгук почти в ужасе осознает, что все это время беспрерывно потирал ногтевые пластины друг о друга. Вопросов у него к Сэллине много, особенно с горла так и рвется «каким, блять, образом?», но временный паралич и поспешное прощание девушки совершенно не оставляет ему шанса. Говоря более искренне, спросить он бы все равно не решился — сейчас кроме жуткого напряжения и растерянности она ничего ему не внушает. Предвкушение вкусного обеда улетучивается моментально — мыслей слишком много. Чонгук провожает взглядом уходящую девушку до тех пор, пока та не скрывается в салоне своего автомобиля, после чего как-то уныло вздыхает: когда не задумываешься о сделанном, жить в разы легче. И не сказать, что Чонгук по натуре легкомысленный человек, скорее совершенно наоборот, но вчера он посчитал лучше не заполнять этот вечер своим беспрерывным занудством. Мэй как-то упомянула, что общение с Сэллиной в девяносто девяти случаев из ста приводит к нежеланным размышлениям, и стоит признать, тут он ее недооценил. Жуткие люди эти психологи. Или Сэллины. Хрен его знает. Что бы там не было, кушать все равно нужно. Чонгук решает взять еду на вынос, в надежде, что аппетит вернется в офисе, а после застывает у здания Старбакса с пакетом в руках и задумчиво сверлит его взглядом. У Мэй с утра невыспавшееся лицо, он видел ее сегодня лишь один раз, когда она направлялась в свой кабинет. Но если так, она наверняка перед работой зашла сюда или попросила Аманду заварить кофе, будет глупо притаскивать ей еще один стакан. А еще он не знает какой кофе она любит: латте, капучино или, как истинный ценитель, самый простой американо? Не дай бог еще окажется, что она лактозу не переносит, тогда лучше перестраховаться и заказать с миндальным молоком. А сиропы? Мэй любит сиропы? Карамель, ваниль, фисташковый… Чон гребанный Чонгук, ты взрослый состоявшийся мужчина, это просто кофе. Заглянув на наручные часы, программист вновь измученно вздыхает и, с едва слышным «будь что будет», проходит внутрь Старбакса и заказывает капучино на миндальном молоке с небольшим брызгом карамели. Хочется верить, что вариант беспроигрышный. Главное, не поддаться искушению и просто отдать этот кофе без лишних разговоров. Совет Сэллины действительно кажется ему вполне рациональным и необходимым, но отказать себе в паре минут зрительного контакта с Мэй он не может, тем более когда она очевидно не выспалась. Чонгук, который на самом деле, сам едва ли поспал четыре часа, обходится простым флэт уайтом, и тут же быстрой походкой направляется обратно в офис. Поцеловал ли он ее вчера от злости к Луису? Чонгук сам сомневается в ответе. Если отвечать просто — нет. Он не из тех, кто воспринимает поцелуи или половую жизнь исключительно как вопрос физиологической необходимости или эгоистичного удовольствия, поэтому даже в агонии никогда бы не поцеловал кого-то только из злости. Мэй тем более. Но если задуматься глубже — да, пусть и немного, но мысли о заместителе начальника как раз таки помогли ему не задумываться дважды прежде чем приблизиться к ее губам. Не будь этой злости за нее, он бы продолжал мыслить трезво и с большей вероятностью не стал бы отвечать на ее просьбу, пусть и самому неимоверно хотелось. Гораздо дольше, чем кто-либо знал. Чонгук на самом деле хороший актер, но большинство людей воспринимают это как черту характера: вечное спокойствие, расслабленность и умеренная уверенность. Большую часть времени ему правда не о чем волноваться, но нередко приходится использовать эту черту как образ, чтобы не завыть посреди улицы или коридора. Конечно ему тяжело общаться с Мэй, воспринимая ее исключительно как начальницу. Конечно у него кипит кровь от каждого поступка Луиса, даже если убрать в сторону чувства. И конечно же его разрывает осознание того, что у нее есть любимый человек, с которым она находится в браке — он знал об этом с первого дня, но чем больше продолжал вести с ней банальные разговоры, тем сильнее стиралась эта грань исключительно профессиональной заинтересованности. Чонгук не знает, в какой момент он потерял контроль над собой, но по ощущениям как будто практически с самого начала их общения. Ему еще много нужно в чем разобраться, но отдать ей этот кофе прямо сейчас кажется жизненно необходимым приоритетом. — Я же говорил, он потрясающий коллега! — бодрый голос Джереми тут же заставляет его едва ощутимо вздрогнуть, стоило ему только переступить порог своего кабинета, чтобы оставить пакет с едой, — Принес мне еду и кофе! — Да посиди ты хоть минуту спокойно. — разадется измученный голос в ответ, сопровождающийся обреченной усмешкой. Чонгук застывает с забитыми руками на пороге кабинета и недоуменно моргает, осматривая коллег: кажется, все построенные планы полностью обламались потому что, судя по всему, флэт уайт теперь принадлежит излюбленному коллеге, а будущий обладатель капучино сейчас находится прямо здесь на, между прочим, его стуле. — Прости, я взяла на минутку буквально. — Мэй тут же подрывается с места, отодвинув стул на место. — Все в порядке, сиди. — тут же отмахивается он, кладя пакет на стол. А у самого пульс как у ребенка бьется. Так и хочется взять самого себя за плечи и вытрясти это неясное волнение. Ей богу, словно никогда не целовался. Мэй мягко улыбнувшись, ненадолго задерживает взгляд на Чонгуке, после чего возвращается на место, вновь погружаясь в обсуждение с Джереми о надвигающемся проекте. Девушка она конечно поразительная, если он скажет, что видел ее буквально пятнадцать минут назад на грани эмоционального срыва вылетающей из кафе, вряд ли кто-нибудь поверит. Сидит как обычно с ровной спиной и внимательным взглядом, речь четкая и прямая — в такие моменты понимаешь, что более подходящей кандидатуры на должность начальника этого отделения быть и не могло. Но Чонгуку это, откровенно говоря, не нравится. Ему не нравится, когда она вот так подавляет в себе чувства и продолжает ходить как ни в чем не бывало. Мэй совершенно не умеет себя жалеть. — Эти вопросы я решу сама, ты пока сконцентрируйся на опросниках. — спустя семь минут беспрерывного обсуждения, Мэй встает со стула и устало разминает шею, — В крайнем случае, это можно обсудить с начальством. Программист следит за руками, которыми она массирует шею и замечает то, как сильно они дрожат. — Буду безмерно признателен. — Джереми драматично прикладывает руку к груди, — В прошлый раз мистер Вильсон очень помог. Триггер-рычаг. Злость через три, два, один… А нет, теперь перед глазами только пустое лицо Сэллины с ее «Порыв злости к нему ведь тоже подтолкнул к этому?». Пугающий человек — никто его в этом не переубедит. — Постараюсь. — сглотнув напряжение, Мэй разворачивается к двери, — Тогда я пошла. — Спасибо вам. — машет ей ладонью Джереми, не отрывая взгляда от монитора. — Стой. Схватить стаканы с кофе и выпрыгнуть перед ее лицом получается практически инстинктивно, Чонгук сам немного удивляется, но тут же берет себя в руки. В конце концов, не для этого он так ломал голову над выбором кофе. Правда резкости движений он не рассчитывает, потому что Мэй смотрит встревоженно то на него, то на вылетевшую резинку с его волос и недоуменно моргает. Да здравствует средняя школа, взрыв гормонов и наивная влюбленность. Позже он обязательно пробьет себе голову ладонью, а пока назад пути уже нет. — Я взял тебе капучино… — неловко проговаривает он, опуская взгляд на резинку. Тяжело вздыхает, то ли от нервов, то ли от стыда, и только наклоняется к полу, как начальница тут же опережает его и цепляет ее пальцами. — У тебя стаканы в руках. — подмечает она. — Точно. Ну просто детский сад. Краснеем от поцелуйчиков, а дальше что? Смущенно отводим взгляд и хихикаем? Мэй наверняка с трудом сдерживает смех изнутри, все-таки замужнего человека поцелуйчиками не смутишь. От того она и держится совершенно спокойно и уверенно, оглядывается на уткнувшегося в компьютер Джереми, после чего поднимает взгляд на программиста и без лишних слов делает шаг вперед, почти не оставляя расстояния между ними и тянется к его волосам. Новая миссия: не выронить стаканы прямо здесь и сейчас. Хочется потеряться окончательно, но многое не позволяет: аромат ее духов ударивший в нос, ее ровное дыхание и сосредоточенный взгляд, пока ее пальцы аккуратно перебирают его волосы, собирая их в небольшой пучок. Чонгук не позволяет себе теряться, потому что гораздо больше ему хочется смотреть и вдыхать, сохранить в памяти настолько ясно, насколько возможно. Он стоит и не дышит, смотрит прямо на ее лицо и перестает моргать, в страхе упустить что-либо. Мэй на самом деле не легче: о том, что ее мечта потрогать его волосы исполняется прямо сейчас она решает умолчать. Волосы у него мягкие и приятные на ощупь. Она закрепляет пучок туже на макушке, осматривает его со стороны, после чего самодовольно кивнув, отстраняется от Чонгука, возвращая внимание к его глазам. — Спасибо. — с трудом сдерживая улыбку, отвечает он и, наконец, протягивает стакан. — На миндальном молоке. С карамелью. Правда остыл немного. — Читаешь мысли. — уголки ее губ едва заметно сгибаются, — Очень приятно. Зрительный контакт никто разрывать не торопится, хотя стоило бы, чтобы не вызвать нежеланных подозрений. Но это тяжело, на всевозможных уровнях тяжело. Оба обещали не превращать ситуацию с поцелуем в глухой телефон, но ярого желания разбираться в чувствах и высказывать конкретную позицию все же никто не испытывает, потому что для этого нужно хоть что-то понимать. В этом случае, ни Чонгук, ни Мэй не понимают ни черта: что они чувствуют друг к другу, почему их потянуло друг к другу, когда их отношения приобрели совершенно иной уровень — ни черта. Наверное поэтому только и остается смотреть, словно пытаются передать вертящееся в мыслях: «Я не собираюсь игнорировать случившееся, но и что с ним делать я тоже не знаю», и чем больше они смотрят друг на друга, тем больше кажется, что они прекрасно понимают, что их мнение здесь полностью сходится. Сэллина права, им нужно время, чтобы, в первую очередь, разобрать свои тараканы. — Чонгук, насколько я помню, ты собирался угощать меня кофе? — вырывает из заторможенного состояния голос коллеги, когда начальница наконец покидает кабинет. Чонгук смотрит то на кофе в руках, то на рабочий стол, а перед глазами это четкая картина того, как она собирает его волосы. — Ага. — едва слышно тянет он, — Флэт уайт. Жаловаться не на что, теперь ему совершенно не интересен этот кофе. — И обедом угостишь? — крутится Джереми на стуле, счастливо отпив напиток. — И обедом угощу. Впрочем, кому вообще нужна эта еда?

***

Рано или поздно, игры в догонялки должны были закончиться, но было бы гораздо спокойнее, если бы этого никогда не происходило. Наверное. Оглянувшись по сторонам, Мэй окидывает знакомые автомобили на парковке жилого комплекса и обреченно вздыхает, когда видит до боли знакомый Лексус припаркованный в полтора метрах от ее машины: раньше бы обрадовало, теперь напрягает до дрожи в костях. На самом деле у Мэй совершенно нет желания вести с Луисом серьезный разговор. Если быть еще откровеннее, у нее напросто нет сил, совершенно. Да, это необходимо, они взрослые люди и разбираться в проблемах должны соответствующе, но если бы была возможность притвориться дурочкой и запрыгнуть в машину обратно, Мэй поступила бы так без каких-либо раздумий. Хотя возможность у Мэй есть и пользовалась она ею успешно на протяжении двух недель — квартира Сэллины. Однако помимо мук совести, которых подруга совершенно не понимает, теперь добавился не самый приятный разговор, и Мэй, трезво оценивая свою импульсивность и эмоциональное состояние, решает, что лучше ей изолироваться от близких, чтобы не разочаровывать ни себя, ни других. Мэй упрямая и эмоциональная, Сэллина упрямая и хладнокровная — сочетание губительное, но в дружбе без нюансов не бывает. С подобными моментами они сталкиваются редко, но обычно таким путем они и решались: одной надо остудить пыл, другой поразмышлять над влиянием произнесенного. И учитывая, что внутренняя обида пока не собирается рассасываться, другого выбора у них нет. Да, Мэй почти до слез обидно, но об этом позже. Сейчас лучше стоит поговорить о подкрадывающемся к горлу страху, из-за которого начинает тошнить — наверное, не самая нормальная реакция на ожидание встречи с мужем. В пентхаусе, вполне ожидаемо, довольно тихо, если не брать в счет едва доносящийся звук от телевизора — комната эта далеко, Луис с большой вероятностью даже не услышал звук открывающейся двери. Этот огромный телевизор на полстены с встроенными колонками определенно стоил своих денег. Вдох, выдох, прикрываем глаза. Мэй стягивает с ног поднадоевшие каблуки, чуть жмурится от боли в пятках, после чего выпрямляется и заглядывает в отражение полного роста. Да уж, с таким видом наивно было полагать, что повышенный тон голоса сможет скрыть ее невыносимое изнеможение. На самом деле ее передергивает от любой мелочи, и при мыслях об этом становится почти стыдно. Сейчас, например, раздражает этот браслет и кулон на шее, по ощущениям словно растирают кожу до крови, хотя носит она их без каких либо проблем уже несколько лет. Она отцепляет украшения и с выдохом кладет их на тумбочку, словно те действительно не давали ей дышать. Еще раздражает, что дом идеально чист, ведь по самой неясным причинам, она ожидала увидеть здесь драматичный переворот. Хотела ли она, чтобы он тут страдал без нее? Возможно. Раздражаться Мэй перестает, когда открытый вид на ночной город из панорамных окон заплывается на фоне их обеденного стола, на котором как-то грустно и бежизненно расположилась прозрачная ваза с букетом красных роз. Вода в вазе помутневшая, розы — высохшие. Снова совершенно никакой фантазии и креативности, но даже если хочется, злиться и раздражаться у нее совсем не получается. Выходит, Луис ждал и до последнего надеялся. Темно красный лист наполняет комнату громким хрустом, стоило девушке едва коснуться его пальцами, из-за чего все тело невольно покрывается холодными мурашками. Никогда она не испытывала столько негативных и тяжелых эмоций, смотря на умирающее растение. Она чуть наклоняется, чтобы уловить аромат, но тот практически полностью улетучился — признаков жизни у этого букета нет уже несколько дней. — Руки никак не доходят выбросить. — врывается в глухую тишину голос Вильсона. Мэй даже не заметила, как исчез шум телевизора, от того и едва не задыхается. Главное не поворачиваться и не смотреть на него, только так она сможет хоть немного держать себя под контролем. — И сколько дней они стоят вот так? — шумно сглатывает ком в горле, отстраняясь от букета. — Дней пять или шесть. В этом и вся суть цветов: их выращивают, чтобы убить. Некоторые перед этим успевают порадовать новых хозяев, которые при желании смогут продлить их жизнь, а некоторые так и помирают в глухом одиночестве, не добравшись до назначенных рук. Драматично, но чувство вины при взгляде на них пробирается к груди по самое не хочу. — Надолго ты сюда? — не выдержав растянувшееся молчание, Луис делает шаг вперед, сопровождая его шорохом от тапочек, но тут же застывает, стоило Мэй едва вздрогнуть. Может сказать, что ей срочно понадобились документы и уйти? Переночевать можно в кабинете Маккуори, эта мысль давно засиживается в ее голове. Вся былая уверенность напрочь улетучивается, оставляя только учащенный пульс и мурашки по всей коже. А ведь он просто стоит сзади и ничего не делает. Еще пару таких дней в жизни и Мэй смело может пойти по стопам этих псевдопсихологов, только вместо «пяти секретов успеха», на обложке ее книги жирным шрифтом будет выцарапано «стать успешным параноиком: три простых секрета». — Не знаю. — честно отвечает она, вцепившись в ремешок сумочки, — Просто пришла. — Ко мне или домой? — Домой. Ложь. Какая отвратная ложь. Лица мужа она, очевидно, не видит, но это не мешает ей понять и почувствовать, как постепенно опускаются его брови и напрягаются скулы, и от одной картины в голове становится не по себе — хорошо, что она так и не повернулась. — Вчера ты говорила, что возвращаться не будешь. — устало вздыхает он, после чего по комнате раздается шорох его шагов, — После этого ты и исчезла. — он подходит к кухонному шкафчику, становясь к жене спиной, — Как-то быстро передумала. Плечи его напряжены. Мэй очерчивает их взглядом, впивается им в его затылок и молчит, потому что ничего выдавить из себя больше не получается. — Виски со льдом? — Луис показательно приподнимает стакан, не разворачиваясь, и когда получает в ответ едва слышное согласие, все так же спокойно продолжает разливать алкоголь по стаканам. Когда-то ей казалось, что разговаривать с ним вот так спокойно и не кричать друг на друга сорванными голосами является ее самой заветной мечтой. Теперь же, стоя в этой темной кухне с огромным окном и непривычной тишиной, единственное, чего ей хочется — это пробить себе голову. Она тогда и представить не могла, насколько оказывается тяжело стоять с Луисом в тишине. Плечи его сжаты, должно быть, впервые за всю жизнь. Мэй следит за каждым его движением и с трудом подавляет в себе не то истерику, не то неконтролируемое желание сделать что-нибудь и не стоять просто так. Кто бы мог представить, что когда-то их брак превратится в это? Много кто. Даже предпринимались попытки предупредить их, но разве двум по уши влюбленным людям можно вбить в голову что-либо объективное? Нет, именно поэтому Сэллина в свое время отказалась испытывать эти чувства, но Мэй понимает суть этого только сейчас, стоя за спиной мужа и не находя в себе силы ни уйти, ни подойти ближе. — Это дом тоже принадлежит тебе, нет необходимости стоять так. — произносит беззаботно Вильсон, наконец поворачиваясь к ней лицом. Сокращает расстояние между ними, после чего кладет стакан с виски на стол перед ней и замирает. Только ни эти глаза. — Я тоже не понимаю. — все же находит в себе силы выдавить голос, — Вроде дома, а желание рвануть прочь усиливается с каждой минутой. Осталось лишь узнать, что не позволяет ей сделать этого. Желание то действительно есть, от него трясутся ноги и зрачки, но теперь, когда его глаза смотрят на нее так глубоко и прямо, у нее не остается выбора. — Если бы это желание было настолько сильным, ты бы не приходила сюда в первую очередь. — Я была вынуждена. — почти шепотом произносит девушка. — Я не вынуждал. — Я сама себя вынудила. — судорожно выдыхает она, тут же цепляя виски чуть подрагивающими пальцами, — В противном случае, не бросала бы слова на ветер и не возвращалась бы, как и говорила. Один глоток, второй. Виски положено пить медленно, но пульс в груди так и разрывается от желания схватить всю бутылку и опустошить ее прямо из горлышка. — Что могло измениться за одну ночь? — скептически выгибает брови Луис, пытаясь поймать взгляд жены, но та продолжает бегать им по всей комнате. — Почему ты так уверен, что у нас получится жить как раньше? — вопрос на вопрос — несправедливо, но теперь ей нужно знать об этом, как никогда раньше, — Ты действительно хочешь отношений, несмотря на все произошедшее? — А есть вариант лучше? — он невольно наклоняется ближе к ее лицу. — Только из-за этого? — Того, что я по-прежнему люблю тебя недостаточно? Надо было уйти. Или не появляться здесь вообще. Рука, крепко держащая стакан, начинает заметно подрагивать. Стоит сжать сильнее, и осколки наверняка разлетятся по всей кухне. Представляя себе эту картину в голове, Мэй стискивает челюсти и ловит себя на мысли о том, что было бы здорово. Было бы здорово, если бы эту тишину и напряжение между ними можно было уничтожить одним разбитым стаканом, или вовсе невольно порезаться, чтобы отвлечься от собственных чувств. Так мыслить опасно, но свою грань терпения она перешла уже давно. — Ты сам себе веришь? — голос ее предательски подрагивает, — Любишь меня? — Я верю. Ты — нет. — Мне кажется, причин для этого достаточно. Выражение лица Луиса меняется непривычно медленно и плавно, нет никаких резких вспышек агрессии или негодования. Он нервно облизывает пересохшие губы, выпрямляется в спине и едва слышно выпускает накопившийся от напряжения воздух. Должно быть, он тоже порядком устал от бесконечных ссор, от того и отчаянно сдерживает себя. Вопрос лишь в том, насколько долго он сможет продержаться. — Поэтому я говорю об этом напрямую. — его руки скрещиваются на груди, — Я все еще люблю тебя и ты все еще моя жена. — В этом нет никакого смысла. — Мэй допивает остатки виски, со стуком ставит стакан на стол и устало мотает головой. Алкоголь больше не помогает, — Глупо ожидать, что наши отношения вернутся к прежнему состоянию. — Что этому мешает? Он знает, знает обо всем прекрасно, но продолжает загонять ее в угол. Хочется вскинуть голову к потолку и истерически рассмеяться, потому что она только сейчас понимает, насколько туманно она размышляла рядом с ним. Он собственными руками пускает этот туман ей в глаза и не позволяет видеть что-либо, кроме него самого. Подсознательно Мэй всегда понимала это, и позволяла делать с собой все, что разумеется, лишь бы был рядом. — Мои чувства. — равнодушно отвечает девушка, наконец останавливая зрачки на его глазах. — Что с ними не так? — Вильсон скептически выгибает бровь. — Они больше не искренние. — голос едва слышно подрывается под конец слова, — Я изменила тебе. Тишина обрушивается резко, больно режет по ушам и выбивает из легких весь воздух — Мэй ничего не чувствует. Она продолжает смотреть мужу прямо в глаза, внимательно вычитывает каждую уже вызубренную наизусть эмоцию, и понимает, что внутри все холодеет. Не от страха или ожидания ужаса, а от неспособности выносить эти эмоции. Кажется, с ней такое впервые, и это до жути пугает, но контролировать она это не в состоянии. По крайней мере, так легче. — Изменила? — едва слышно повторяет он, судя по всему, не до конца восприняв суть сказанного. — Я поцеловалась с Чонгуком. По собственной инициативе. Стоя напротив мужа и смотря ему прямо в глаза, начинаешь понимать, что это совершенно не воспринимается как «просто поцелуй». То, что делает самому любимому человеку больно не может быть сопостовимо с бездушным «просто». Мэй прекрасно понимает, что прямо сейчас собственными руками причиняет боль Луису, и факт того, что внутри по-прежнему расползается неясная пустота вместо привычного чувства вины и страха совершенно не облегчает ситуацию, когда, по сути дела, должно быть с точностью наоборот. Луис эту пустоту исходящую от девушки чувствует всеми клетками от того и замирает, не выдавая ни единого звука. Он растерян. Мэй смотрит прямо в его глаза и видит, как те непривычно подрагивают, бегая по ее лицу, и отчаянно что-то выискивают. «С первым апреля!», пусть и до апреля еще далеко, или «Скрытая камера!» — наверное, это он и хочет услышать, но получает лишь тишину и пробирающее до костей равнодушие. — Ты пришла сюда, чтобы сказать мне об этом? — пытаясь унять дрожь в голосе, выговаривает Вильсон и с трудом подавляет в себе эмоции. А как их подавлять, когда не имеешь понятия, что чувствуешь — вопрос совершенно иной. Мэй видит его замешательство, видит, как он продолжает думать над услышанным, видит, как дергается его кадык от нарастающей злости, видит скрываемое разочарование и совершенно не знает, что с этим делать. Внутри по-прежнему пусто, и от этого гораздо хуже, чем могло быть: она не может вот так просто произносить такие вещи вслух и оставаться равнодушной, когда Луис стоит прямо перед ней и мечется изнутри. Это неправильно. Она не может так поступать с ним. — Да. — почти шепотом вырывается из ее губ. Оказывается может. Брови Вильсона медленно сводятся к переносице, губы поджимаются до побеления — Мэй знает эту реакцию, она вызубрила его злость наизусть. В любой другой ситуации она бы разозлилась в ответ, но сейчас, даже если бы хотела, не может себе позволить этого. Он имеет на это полное право, как бы хреново не поступал с ней до этого, и ей, на самом деле, очень хочется, чтобы он сорвался. Луис, который молчит и шумно сглатывает все эмоции пугает гораздо сильнее, хотя бы потому что с ним не происходило подобного прежде. Пугает, потому что Мэй совершенно не заслуживает этого. Она заслуживает криков и метаний, но не это натянутое спокойствие. — Тогда уходи. Тело парализует моментально. Глаза мужа наконец останавливаются на ее глазах и смотрят глубоко, настолько, что к горлу начинает подкрадываться тошнота. — Я не хочу тебя видеть. — сдержанно добавляет он, так и не повысив тона. Это несправедливо. Луис должен кричать, должен проклинать ее и ненавидеть, а не заявлять так просто и спокойно. Мэй видит по глазам — он все понял и принял, и это только вводит в замешательство. Почему он так реагирует? Почему от такого Луиса в разы больнее? — Теперь понимаешь, что в этих чувствах нет никакого смысла? — девушка едва передвигающимеся ногами отступает на шаг, дрожь в голосе больше не контролируется. — Мне плевать, Мэй. — резко режет по ушам, — Уходи. В этих чувствах действительно нет никакого смысла, потому что Мэй по-прежнему считает, что она любит Луиса, но ее желание поцеловать другого совершенно противоречит этому. Потому что с прекрасным пониманием того, к чему приведут эти слова, она все равно чувствует, как присасываются ноги к полу, а пустота продолжает безжалостно разъедать ее изнутри. Ей больно не за себя, ей больно за него. И осознание того, что она сама причиняет ему эту боль все крепче заседает в ее голове. Поэтому, в конечном итоге, она и уходит. Разворачивается на дрожащих ногах и покидает квартиру, не желая мучать ни Луиса, ни себя. Впрочем, выбора у нее не было — он не хочет ее видеть. Пульс выбивает легкие уже несколько минут, ладони дрожат и потеют, но на этом все. Помимо физиологических реакций Мэй совершенно ничего не чувствует и больше ни о чем не думает. В ожидании лифта подносит руки ближе к лицу и тут же отводит взгляд, отказываясь размышлять над происходящим. Стены вокруг кажутся чужими, воздух слишком тяжелый, тело совершенно не слушается, а в груди по-прежнему все ноет от пустоты. Если эти механизмы защиты существуют, чтобы спасать в трудных ситуациях, почему ей только хуже от них? Выехать из парковки и без лишних размышлений раздавить педаль газа выходит автоматически — тяжело понять, делает ли девушка это нарочно или, напротив, окончательно теряет контроль над телом. Учитывая, что при сильном стрессе, каждая клеточка начинает зудеть и требовать всплеск адреналина, второй вариант звучит логичнее. Она и не против. Штрафы за превышение скорости и несоблюдение светофоров явно дадут знать о себе в сообщениях, но Мэй терять нечего, счет на карте позволяет не задумываться об этих вещах. Вот они, прелести богатой жизни: можешь нестись на скорости в центре Мельбурна и не переживать ни за штрафы, ни за безопасность других людей. О себе — тем более. Сейчас перспектива вырубиться не кажется ужасающей, возможно даже почти привлекает. С чувством вины и злости, оказывается, справляться куда легче, чем с пустотой. Мэй не совсем понимает, куда конкретно она заворачивает, какие перекрестки пересекает, но оказавшись почти у края города, вынужденно останавливается из-за внезапно выскачившей из поворота машины и в полной растерянности оглядывается по сторонам. Пустые улицы, редкие дома и холмистая местность заставляет ее немного отрезвиться — трасса Глэнмор, выходящая прямо на мототрек. Должно быть, эта дорога действительно стала для нее инстинктом. Крепко вцепившись за руль, Мэй судорожно опускает голову на руки и с трудом выдыхает, чувствуя как пульс добирается до ушей. Дыхание сбито напрочь, теперь трясутся не только ладони, а все тело в целом. Надо бы успокоиться и собраться, но ощущение такое, словно она находится под бешенной дозировкой адреналина и если не выпустить его куда-нибудь, то девушка свехнется окончательно, потому что больше она выдерживать уже не способна. Сил у нее остается лишь на одну вещь — звонок. Она вспоминает об этом, когда только смещает рычаг и в голову громко врезаются слова, которые, казалось бы, она слышит на ежедневной основе: «Я просила тебя звонить или приходить ко мне, если ты ссоришься с Луисом» «Я лучше не буду спать неделю, чем узнаю, что ты разбилась на трассе в попытке успокоиться» Мэй все еще чувствует стоящий в горле ком после сегодняшнего обеда, но у Мэй также есть разъедающее на куски отчаяние и остатки инстинктов самосохранения, поэтому рука сама тянется к телефону и набирает номер Сэллины. Только Сэллина способна привести ее в чувства сейчас. Четыре гудка и раздавшийся пятый заставляет ее тело задрожать сильнее, потому что подруга всегда поднимает трубку на четвертом. Всегда. Каждый гребанный раз, когда Мэй звонит ей. И что теперь делать? Почему, черт возьми, она одна на этой пустой трассе? — Слушаю. — на десятом гудке Мэй резко вздрагивает: Сэллина ответила. Слушаю? — Лина, — тихо подает она, но на этом и останавливается. И что она должна сказать? «Я на Глэнморе забери меня»? «Я не чувствую собственных мыслей и тело, что мне делать»? «За что мне, блять, все это?». — Мэй, — раздается через несколько секунд. В голосе отчетливо слышится напряжение, вместо привычного равнодушия, — прости, но я тороплюсь. Тороплюсь? Прости? — Что? — невольно вырывается из губ девушки. — Не делай ничего глупого, пожалуйста. — звучит отстраненно, — Мне пора. — Нет. — тут же обрезает ее Мэй, — Что происходит, Сэллина? Ничего из сказанного звучит правдоподобно. Никогда Сэллина не говорила с ней в такой манере, никогда не упускала шанс спросить случилось ли с ней что-нибудь. Неужели сегодняшний разговор так повлиял на нее? Что, черт возьми, творится? — У меня самолет через полчаса, мне нужно торопиться. Я перезвоню, когда появится возможность. — Какой самолет? — девушка невольно повышает голос, не в состоянии контролировать эмоции. — Мэй, пожалуйста… — Какой самолет, Сэллина? Здесь что-то не так, определенно что-то не так. Вариантов может быть лишь два: либо Мэй окончательно сошла с ума и галлюцинирует, либо сошла с ума Сэллина и перестала давать себе отчет в собственных действиях. — В Окленд. — раздается на том конце провода, — У меня самолет в Окленд через полчаса. Нет, нет, нет. Ни о каком Окленде не может идти речи. Мэй явно свихнулась, раз уж слышит это от Сэллины. — Зачем? — тревогу смешанная со злостью в голосе скрыть не удается, — Какой, блять, Окленд? Сэллина, ты в своем уме? Очевидно, нет. — Мне пора. — единственное, что слышит Мэй в ответ, прежде чем на том конце провода начинают трещать гудки. Она сбросила. Вот так просто, без каких-либо объяснений. Мэй смотрит на экран дрожащего телефона еще несколько секунд, дышит тяжело и прерывисто, после чего сама того не ожидая, резко отбрасывает его к окну пассажирского сидения, слышит громкий удар и тут же давит на педаль, разгоняя машину прямо по трассе. Больше никто ее не остановит. Больше некому. Мэй и не хочет. Тон голоса Сэллины все никак не перестает отдаваться эхом в голове, как бы сильно не ударился телефон, как бы громко звук двигателя не оглушал салон — бесполезно. Окленд. Гребанный Окленд в гребанной Новой Зеландии. Почему эта страна не вымерла из их жизни? Почему спустя столько лет все, что они так упорно разрывали возвращается? Мэй до скрежета стискивает зубы, пытаясь унять подступающий нервный крик, но картина разбитой подруги вернувшийся несколько лет назад с Окленда все никак не исчезает перед глазами. Только этого сегодня не хватало. Мэй устала. Она хочет отключиться и ничего не чувствовать. Не думать ни о Луисе, ни о Чонгуке, ни о Сэллине или Окленде. Пошло оно все к черту, даже если все плывет перед глазами. Даже если она теряет контроль не только над собой, но и над мотоциклом, несущимся по мототреку на высокой скорости. Зато не больно.