Драпетомания

— И сколько уже так? — раздается безэмоциональный голос в гробовой тишине, прерывающейся лишь беспрерывным звуком аппарата у койки. — Вторые сутки пошли. — доносится в ответ, и помещение вновь наполняется глубоким молчанием. Сэллина редко жалеет о чем-либо — не видит в этом рационального смысла. Однако, насколько бы люди не поражались ее самоконтролю, внутри она знает как никто другой, что порой желание найти чертов маховик времени и изменить прошлое до криков в горле невыносимо. В такие моменты эффект бабочки и прочие последствия совершенно не кажутся значительными, потому что если она чувствует себя виноватой в страданиях других, ни о чем другом она думать не способна. — У меня операция через полчаса, мне пора. — ладонь Сокджина осторожно касается плеча Сэллины, — Не засиживайся долго, я присмотрю за ней, все равно ночная смена на мне. Увидеть кивок в ответ уже немного обнадеживает, учитывая, что на протяжении часа с ее стороны не подавались какие-либо признаки жизнеспособности, хотя, казалось бы, рядом с человеком на койке в полном бессознании любой покажется здоровым и счастливым. Поправив белый халат, Сокджин останавливается напоследок около двери, окидывает девушку обеспокоенным взглядом, подмечая все признаки измотанности на ее теле и лице, смотрит на сестру с по-прежнему прикрытыми глазами и, тихо вздохнув, отодвигает дверь в коридор. Уже второй раз его передергивает от мысли, что не работай он в больнице, никогда бы не узнавал о произошедшем с родной сестрой. И тот факт, что об этом знает даже их сосед отражается неясной болью в грудной клетке. — Давно ты здесь? — чуть хмурит брови кардиохирург, когда за порогом палаты замирает Чонгук. Судя по виду, времени здесь он провел немало. — Да. — пытается звучать энергичнее он, но удается с трудом, — Я привез ее сюда. Сокджин заметно напрягается, осознавая, что на деле он единственный, кто ничего в этой ситуации не понимает, но разбираться в этом сейчас абсолютно не входит в его приоритеты. Вместо этого он лишь натягивает улыбку и прошептав тихое «спасибо», твердым шагом удаляется из вида. Чонгуку, тем не менее, от этого «спасибо» легче не становится. Совершенно. Он бесшумно закрывает за собой дверь палаты, и так же тихо проходит внутрь, усаживаясь на стуле, с которым провел здесь две ночи. На часах только девять утра, но счет времени он потерял ровно тогда, когда привез Мэй в приемный покой, так что особой значимости эти цифры для него не имеют. — Поел? — раздается хриплый голос Сэллины, однако взгляд ее так и не оторван от койки. Кажется, за все это время, пока он съездил домой, в ее позе ничего не изменилось. — Немного. — устало отвечает он, — Привез тебе тоже. Очевидно, что есть она не будет и не сможет, но надежда все же остается. По крайней мере, это она заставила его поехать домой, чтобы банально принять душ, переодеться и поесть. В лучшем раскладе, хотелось бы конечно, чтобы он не возвращался сюда спустя пару часов, а нормально отоспался в своей кровати, но Сэллина явно не в том положении, чтобы осуждать его. — Прости, что перекинула все на тебя. — кажется, упоминание еды проходит мимо ее сознания, — Мне больше некому было доверять. Чонгук смотрит на сутулые плечи девушки и тихо вздыхает, спрятав руки по карманам черного худи: — Тебе не за что извиняться. От мысли о том, что могло бы произойти с Мэй, не попросив его Сэллина последовать за ней бросает в неконтролируемую дрожь. Подруга чувствует себя виноватой, он видит это в ее позе и слышит в ее голосе, хотя бы потому что с момента аварии на мотоцикле прошло уже больше суток, а самолет с Оклэнда прилетел только сегодня в четыре утра. Осталось лишь понять, за что она грызет себя больше всего: за напряженный разговор с Мэй или за то, что улетела именно тогда, когда та нуждалась в ней больше всего? В конце концов, Мэй позвонила ей в последний момент, потому что трезво оценивала свои риски, а Сэллине только и оставалось позвонить Чонгуку и попросить его взять на себя ее ответственность, потому что ситуация в Окленде давила на сознание не меньше. Возможно даже больше, чем что-либо еще. Объективно понимать безрассудность самообвинений в подобных ситуациях могут все, но справиться с этими поедающими до костей чувствами и мыслями практически невозможно. Чонгук сам еще не до конца избавился от мыслей о том, что если бы он приехал чуточку быстрее, то не пришлось бы наблюдать за Мэй в полном бесознании вторые сутки подряд. Прогнозы, в целом, обещающие, от того наверное никто из них еще окончательно не сошел с ума, но смотря на бледный цвет кожи девушки, покрытой многочисленными гематомами и ссадинами и на повязку вокруг лба, тяжело себя обнадеживать. — Сокджин позвонил Луису. — выдержав пятиминутное молчание, сообщает девушка. Тон голоса, казалось бы, привычно равнодушный, но напряжение в палате взрастает за секунду. Возможно, дело исключительно в Чонгуке. — Жаль. — сдержанно выдает он, отведя взгляд к окну. При всем неимоверном желании, сил реагировать на эти слова у него нет, единственное, о чем он способен думать — это Мэй. — Он посчитал, что Луис должен знать. — поясняет Сэллина, — Чтобы не повторить прежний скандал. — Это ничего не изменит. Если его гордость задета, он устроит его несмотря ни на что. — программист натягивает капюшон худи поглубже и устало прикрывает глаза, — Думаю, ты знаешь это лучше меня. — Знаю. — поднимает взгляд на стену, — Но сейчас хочется верить, что у него осталась хотя бы капля уважения и любви к Мэй. Ей хватило. Наверное, Чонгук видит Сэллину в таком состоянии впервые: нет этого пожирающего взгляда, тон голоса не отпугивает, да и в целом в дрожь как обычно не бросает от ее присутствия. Она истощена и едва держится из последних сил, от того просто хочется поддержать ее. Вряд ли банальное выговориться или разделить ношу на двоих входит в ее принципы — она ненавидит нагружать людей своими тараканами, да и легче от разговоров ей еще ни разу не становилось, но тот факт, что сейчас, согнувшись у койки подруги, она продолжает вести разговор поселяет небольшую надежду. — Кажется верить смысла нет. — Чонгук откидывает голову на стенку и нервно выпускает воздух, — Этот стук подошвы наизусть знаю. Сэллина немного выпрямляется в спине и без лишних движений прислушивается к звукам из коридора: характерный звук подошвы, приближающийся на высокой скорости — все в стиле строгого заместителя начальника, Чонгук прав. И, признаться честно, ничего в этом привлекательного нет. Девушка медленно прикрывает глаза, отсчитывает ровно семь секунд, после чего дверь в палату резко отодвигается, впуская во внутрь, судя по дыханию, прилетевшего Вильсона. Вопрос теперь лишь в том, что именно заставило его прилететь сюда? — Ты здесь? — первое, что вылетает из губ Луиса, стоило его взгляду только упасть на сидящего напротив двери Чонгука. В эту же секунду Сэллина окончательно убеждается в том, что надежда — самое бесполезное чувство, — Что произошло? Он стоит у двери в этом идеально выглаженном смокинге, и с нахмуренными бровями оглядывается то на программиста, то на излюбленную подругу своей жены, но в ответ не получает какой-либо реакции. Поднятые глаза Чонгука — единственная полученная реакция, Сэллина же не считает нужным разворачиваться, как и все прошедшие три часа. Очевидно, подобное Луиса раздражает, но им, откровенно говоря, на него плевать. — Мне кто-нибудь ответит? — раздражение постепенно охватывает тон его голоса, несмотря на попытки оставаться сдержанным — уже похвально. — Может сначала посмотришь на ее состояние? — вполне ожидаемо, первым сдается Чонгук. Устраивать разборки посреди палаты совершенно не входит в их планы, поэтому приходится подавлять порывы желания просто ударить его так, чтобы наконец пришел в свои чувства. Возможно, взгляд программиста говорит за себя, но Луис, к счастью, ничего в ответ не произносит. Лишь делает нервный вздох и, все так же стуча подошвой, подходит к больничной койке. Эмоции Луиса слышны громко и за пределами его головы — слишком много невербальных сигналов. Сэллина чувствует их, даже не поворачиваясь к нему лицом. Впрочем, долго он и не продерживается, быстро пробегается взглядом по видным ранам и измучено потирает переносицу пальцами, когда собирает все кусочки в один пазл. — Мототрек? — обращается теперь к Сэллине, но та по прежнему никак не реагирует, — Блять. Мототрек, Чонгук, родители — три главных триггера мистера Вильсона, вне зависимости от контекста, девушка уже прекрасно знает об этом. «Поэтому я ненавижу эти ваши чертовы мотоциклы», «Сколько раз я должен повторять?», «Почему ты ввязываешь мою жену в это» — Сэллина мысленно готовится к чему-то из упомянутого, уже проходили. Впрочем, ошибается она действительно крайне редко. — Чья была идея? — он до скрежета стискивает зубы, — Кто позвал ее туда? Медленно выпрямившись в спине, девушка чуть склоняет голову на бок и задумчиво щурит глаза, попутно наблюдая за прикрытыми ресницами подруги. — Значит ты знаешь. — произносит она себе под нос, но Луис слышит отчетливо. — Что? — Вечером семнадцатого числа вы поссорились. — прокручивает в голове голос Мэй на том конце трубки в тот самый вечер и с трудом скрывает внезапную боль в груди, — Поэтому она и поехала на мототрек. Не то, чтобы Сэллина не осознала этого раньше, просто теперь поведение Луиса помогает ей окончательно убедиться в этом, вместо того, чтобы предвзято презирать его. И, как оказалось, ему более чем известно про методы борьбы со стрессом своей жены, иначе его реакция была бы совершенно другой. По крайней мере, его первой реакцией при виде Мэй явно была бы не попытка найти виновного. — Из-за меня значит. — Вильсон опускает голову и, уткнувшись пальцами в переносицу, отчаянно усмехается, — Конечно, в конечном итоге все сводится ко мне, ничего нового. Действительно, Луис, ничего нового. Избегать угрозы для своей репутации все еще твой главный приоритет. — Это не то, что должно беспокоить тебя сейчас. — Чонгук, уже очевидно, церемониться ненавидит, — Если ты пришел выяснять кто виноват, а кто нет, лучше разворачивайся и выходи. Мэй это сейчас никак не поможет. Чонгук не грубый и не прямолинейный. С терпением у него все более чем в порядке, но, когда дело доходит до Вильсона, выгорает он быстро — можно сказать, объяснимая реакция для многих людей, которые когда-либо заботились о другом человеке. Чонгук же заботится о Мэй, как ни о ком раньше. — Помолчи. — не выдерживает Вильсон, бросив на программиста взгляд полный ненависти, — Единственный, кому нужно разворачиваться и выходить — это ты. Из-за тебя она здесь. Сэллина продолжает смотреть на лежащую девушку и мысленно молится, чтобы Чонгук оказался хотя бы немного терпеливее. — Из-за меня? — скептически выгибает бровь он, но тон голоса, к счастью, не эмоциональный. Еще одну истеричку Сэллина здесь бы не выдержала. — Я предупреждал тебя, Чонгук. — Луис отходит от кровати и разворачивается лицом к программисту, спрятав руки по карманам, — Я говорил тебе в лицо, чтобы ты не лез в наши отношения, разве нет? Нормально себя чувствуешь, сидя здесь? — очевидно, ему тяжело контролировать свою злость, но он отчаянно держится, — Если бы не ты, у нее не было бы необходимости заявляться на пороге дома и объяснять мне, кто и где кого целовал. Если бы не ты, у нас не было бы столько причин начинать ненужные ссоры, именно поэтому я ясно дал тебе понять, что не хочу видеть тебя в нашей жизни. Мэй ушла из-за тебя, и из-за тебя же разбилась, теперь доволен? Взгляд Чонгука из-под капюшона худи намертво цепляется в глаза Вильсона и молча кричит. Смотрит беспрерывно и долго. Вильсону лучше понять, о чем именно этот взгляд кричит, иначе придется делать то, за что в будущем он себя возненавидит Но это чертовски тяжело. До скрежета в зубах тяжело. Единственный человек, которому причинить боль не кажется извращенной мыслью, стоит прямо здесь, напротив него и выпивает все остатки сил и терпения. Многое можно спустить Луису с рук, многое можно сослать на его ублюдский характер, но утверждать, что именно Чонгук является причиной комы Мэй — это выше пределов его выдержки. Чонгук лучше разобьется на смерть сам, чем оставит хоть царапинку на теле Мэй. Поэтому он здесь. Поэтому его руки все еще дрожат от воспоминаний крови под ее головой. Поэтому салон его автомобиля, одежда, кожа — все запачкано в ее крови. Поэтому он все еще ни разу не сомкнул глаз. Но Луис, стоящий в идеально выглаженном костюме, с аккуратно уложенными волосами и отполированными туфлями, с этими швейцарскими часами на запястье наверняка знает лучше, не так ли? — Уходи. — почти шепотом выговаривает Чонгук, так и не оторвав взгляда, — Не доводи меня до греха и просто уходи. Луис его злит, но состояние Мэй — единственное, на что он готов тратить оставшуюся каплю сил и эмоций. Впрочем, в этом смысла и не будет, потому что поможет сейчас только отрезвительный удар в челюсть. До этой крайности очень хотелось бы не доходить. — Невероятно. — усмехается Вильсон, неверяще мотая головой, — Ты действительно ни черта не понимаешь, поэтому повторюсь: тебе здесь не место. — делает шаг навстречу, — Мэй — моя жена, плевать я хотел, что между вами произошло. Мне вызвать охрану? — тон его голоса повышается с каждым словом, пока окончательно не переходит на крик, — Или вытолкнуть тебя отсюда? Какого черта тебя вообще допустили сюда? — внезапно пинает его стул, заполняя палату режущим по ушам звуком, — Оставь Мэй в покое, ей хватило. Не видишь до чего ты ее довел? Не видишь? — кивает в сторону койки, — Или тебе, блять, этого недостаточно? Хочешь чтобы… Этого вполне себе достаточно. Внезапный звук хлопка, а затем погрузившая в тишину палата пробирают до мурашек, приходится невольно сжаться. Чонгук раскрывает зажмуренные глаза, смотрит перед собой расширенными зрачками и совершенно не дышит, наблюдая за тем, как медленно опускается ладонь Сэллины от лица Вильсона. Плечи девушки — единственное, что всплывает перед Чонгуком, но даже этого более чем достаточно, чтобы понять происходящее: хлопок был от пощечины. Сэллина, человек с железным терпением и полным равнодушием, вот так просто стоит перед Вильсоном и прожигает его взглядом насквозь, пока тот ошарашенно проводит пальцами по щеке и бегает взглядом по стене палаты, видимо, все еще не осознав произошедшее. Должно быть, получить пощечину — один из самых унизительных поступков для него. Хуже этого только получить пощечину от Сэллины — именно этим она и руководилась, впервые за несколько часов поднимаясь со своего места. Нет, это далеко не предел, дело совершенно не в этом. Луис мог сесть в сантиметре от нее и орать на протяжении суток прямо в ее уши, она бы все равно спокойно продолжала сидеть на стуле, не одаривая его даже мелким взглядом. Ей действительно все равно на него, и всегда было. Но ей не все равно на Чонгука, который уже вторые сутки нервно трясется в стенах больницы, и уж тем более не все равно на Мэй, которая разбилась на высокой скорости и теперь борется за жизнь — мотивы Сэллины никогда не бывают эгоистичными. Можно раздуть из этого скандал и создать огромную проблему — она трезво оценивает риски собственных поступков. Заголовки могут выглядеть крайне привлекательно: «Психологи нынче избивают людей при эмоциональной дисрегуляции», впрочем, она бы сама возмутилась, так как не видит причин применять физическую силу за исключением самозащиты. Однако, прояснить два явных нюанса стоит изначально: первое — за пределами рабочих стен она не психолог, более того не психолог для Вильсона; второе — когда выбор стоит между спокойствием в палате человека, который прибыл сюда на грани смерти и острой эмоциональной реакции ее эгоцентричного мужа, думать дважды она не станет. Будь это реакция на стресс или банальное отрицание — немного человечности, эмпатии и уважения никто не отменял. Разъяснять кто виновен, а кто нет можно в любое другое время и в любом другом месте, выяснять отношения — аналогично. Если единственный действенный метод быстро успокоить Луиса — это дать пощечину, Сэллина переступит через все свои принципы и даст пощечину. Все довольно просто. Мэй, черт возьми, имеет право побыть в спокойствии хотя бы в коме. — Сэллина, — едва слышно шевелит губами Чонгук, но, так и не получив какой-либо реакции в свою сторону, решает оставить все как есть. Почему-то сомневаться в трезвости ее поступков кажется ему чем-то совершенно немыслимым, хотя идеализирование еще никто не отменял. — Я виновата. — первое, что произносит девушка после минуты оглушающей тишины, заставляя обоих едва заметно вздрогнуть, — Мэй разбилась из-за меня. Только я знала, что она едет на мототрек, но ничего не сделала с этим. Тебя никто не обвиняет. — Сэллина, — уже настойчивее повторяет Чонгук, явно возмущенный подобными высказываниями, но хватает его ненадолго: — Не лезь. Она не зла и не раздражена, она вымотана на всех возможных уровнях. У нее нет сил выслушивать бесполезные эмоциональные всплески и нет сил думать о том, кто как себя почувствует от ее поступков, потому что ни о чем другом кроме состояния Мэй она думать не хочет. По крайней мере, пытается. И взгляд в ее глазах очень прямо кричит об этом, наверное поэтому Вильсон так и не поднимает лица, продолжая ошарашенно осматривать стены и прерывисто дышать. — Но ситуации ты совершенно не помогаешь, поэтому уходи. — продолжает она беспристрастным тоном, — Оставь Мэй в покое хотя бы сейчас. Дай ей поспать без всех этих криков. — Это не твое дело. — сквозь зубы шепчет он и наконец выпрямляется в спине. Былую агрессию как рукой сняло. — Это мое дело. — тут же отрезает Сэллина, — Моя вина, моя ответственность и моя подруга, намного дольше, чем твоя жена. Ты можешь кричать сколько тебе вздумается, но не при моем присутствии. В лучшем случае, не при присутствии жены после аварии, если у тебя осталась хоть капля уважения к ней. — брови Вильсона заметно хмурятся, но с ответами он явно не спешит, — Измена — мерзко и несправедливо, имеешь полное право злиться. Но если посмотришь на реакцию Чонгука на эту ситуацию и на свою, может сможешь сделать определенные выводы. Девушка выдерживает молчание, внимательно считывая изменения в его выражении лица, после чего осматривает его с ног до головы и уже тише добавляет: — Могу сказать прямо: — вполне ожидаемо, выводы он делать сейчас не в состоянии, — банальная забота и эмпатия, о большем она никогда и не просила. И я говорю о безвозмездной заботе о человеке, а не о собственных чувствах, ты прекрасно это понимаешь. — чувство вины не берется из ниоткуда, — Если быть еще откровенее, скажу так: Мэй не захочет к тебе возвращаться, потому что ты никогда не сможешь дать ей хоть каплю от того, что она дает тебе. Было бы удивительнее, если бы этого не произошло, она не может справляться с твоими чувствами и эмоциями вместо тебя вечно. — склоняет голову на бок и с трудом сглатывает вставший в горле ком, — И пока она рядом, ты не научишься жить с самим собой в спокойствии, соответственно не будешь способен давать взамен. В этом нет твоей вины. — уже добавляет тише, — Мы не виноваты в том, что нам внедряют изначально в наши головы, но ответственность за то, как жить с этим остается только на нас. Мэй не твоя мать, чтобы разгребать все твои тараканы, хоть она отчаянно пыталась. Поднимать личные ему темы при Чонгуке не входит в планы девушки, поэтому она говорит поверхностно и обрывисто, в надежде, что так и не сдвинувшийся с места Вильсон поймет, что подразумевается под ее словами. И, кажется, он понимает, потому что прерывистое дыхание прекращается практически сразу, плечи словно парализует. Должно быть, с ним практически никогда не говорят прямо, что при его импульсивности вполне ожидаемо, но для Сэллины личность человека не особо важна, когда она высказывает все открыто — это лишь вопрос необходимости. — Агрессия сейчас не поможет ни ей, ни тебе. — тон по прежнему ровный, но наблюдает она за ним уже с осторожностью, — Но ты не способен это контролировать, поэтому уходи. Хотя бы ради себя, если тебя только это и интересует. Никто тебя ни в чем не обвиняет, — подмечает подрагивающий кадык, — мне просто искренне жаль тебя. Хотелось бы, чтобы от такого количества слов за один раз (для Сэллины это слишком много, учитывая ее состояние) в нем пошатнулась хотя бы одна извилинка, но Сэллина человек с реалистичным взглядом на жизнь, и подобных людей ей приходилось встречать далеко не единожды: с ними ничего так просто не работает. Соответственно, вариантов сейчас два: Луиса подобная манера речи окончательно выведет из себя и в палате начнется третья мировая, что будет абсолютно противоположно тому, чего девушка пыталась добиться, либо он подавит свою злость из-за того, что почувствует себя крайне некомфортно от публичного выговора и уйдет, чтобы позже сорваться на ком-нибудь другом или просто наедине с собой. И, слава всему живому, ожидания Сэллины оправдываются. Он стоит еще с минуту, бегая зрачками от Мэй к Чонгуку, до скрежета в зубах сводит челюсти, костяшки на кулаках белеют. Думает, пытается держать себя под контролем, но когда все же решается устремить взгляд прямо в глаза Сэллины, замирает на пару секунд, после чего нервно выдыхает и, стуча подошвой обуви, разворачивается к двери, которой позже громко хлопает — единственное, что он может сделать сейчас со своей злостью. Когда люди осознают, что не могут справиться с унижением, единственным выходом остается побег. У Сэллины не было цели унижать его, но она прекрасно понимает, что каждое ее движение воспринималось им именно так — другого выбора он и не оставил. — Прости за грубость. — едва слышно произносит девушка, проводив его спину взглядом, и тут же возвращается к койке, словно ничего не произошло. Чонгук на это лишь едва заметно ухмыляется и, откинув голову на стену, устало прикрывает глаза.

***

      Глубокий вдох и медленный выдох — наверное, эта практика стала спасательным кругом в этом неясном водовороте событий. Все таки влияние пульса и дыхания неоспоримо, иначе нервная система уже давно помахала бы белым флажком. Только теперь есть одна небольшая проблема: что делать, если от попытки вдохнуть полной грудью, в ребрах расползается невыносимая боль? Все тело, откровенно говоря, ноет. Ребра при любом движении словно разрывают все легкие, голова раскалывается от каждого резкого движения, в добавок ко всему этому вечная тошнота, которая не оставляет ни на секунду. Впрочем, поэтому доктора настаивают на постельном режиме после выписки, видеть своих пациентов ездящих на другой конец города и стоящих по десять минут в подъездах явно не подняло бы им настроения, но Мэй свою упрямость никогда не отрицала. Да, ее выписали буквально полтора часа назад, пришла в сознание она тоже не так давно, но лежать вечно она не может, тем более, когда осталось столько недосказанного. Поэтому Мэй ждет, ждет терпеливо и долго, стучит дверь каждые сорок секунд и не давит на кнопку звонка — та проклинает этот звук. Теоретически, ничто не мешает ей вытащить запасной ключ и войти в квартиру, что она и делает в девяносто девяти процентов случаев, но на этот раз неясное чувство вины сдерживает ее, до определенного момента. До момента, когда тишина и отсутствие какой-либо реакции начинает приводить к тревожным мыслям. Стараясь не создавать лишнего шума, девушка все таки осторожно вытаскивает ключ из замка и с той же осторожностью тянет дверь на себя — в коридоре, вполне ожидаемо, пусто. Тихо проходит вглубь квартиры, бесшумно прикрывает дверь, едва заметно морщась от боли, и сразу же замирает, прислушиваясь к звукам. Ошибок быть не может, Сэллина должна быть дома, от того и полная тишина кажется непривычно пугающей. По крайней мере, до тех пор, пока она не слышит шорох исходящий из ванны, а затем приглушенный и судорожный кашель. Ноги прирастают к полу моментально — Мэй уже слышала однажды подобные звуки от подруги. Кошмар наяву. Сэллину рвет. Нет, дело не в отравлении или банальном несварении, Мэй бы не ощущала от каждого звука острую боль в каждой клетке, будь все так просто. Сэллину выворачивает, потому что она больше не способна выносить — так же, как и пять лет тому назад, вернувшись из Новой Зеландии. Поэтому Мэй так остро отреагировала на тот звонок, поэтому она окончательно сорвалась на скорость — это не причина, а последняя капля. Никого винить в своей аварии она не собирается кроме самой себя, но и отрицать того, что выдерживать все накопившееся стало невыносимо она не может. Впрочем, эмоции Мэй можно оправдать: казалось бы, прошло несколько лет, но Сэллину все еще рвет от Новой Зеландии. Вернее, от всего, что происходило и, видимо, происходит там. Вот и вся прелесть ее равнодушия и сдержанности, организм не справляется физически, подавленные эмоции имеют накопительный эффект. И Мэй до слез обидно, что подруга так яро убеждает ее в адекватности и важности выражений эмоций, а потом, оставаясь одна в пустой квартире, свисает над унитазом, не справившись с накопившемся. «Мои шансы побороть это почти нулевые, поэтому мне останется только остерегать тебя. Это единственное, что я могу сделать» Последний кашель, жадный глоток воздуха, звук слива и включенной воды в кране. Четыре шага, а следом ручка межкомнатной двери сгибается и раскрывает дверь, представляя подругам открытый вид друг напротив друга. Первая реакция — мертвое молчание и глубокий зрительный контакт, только без привычного хладнокровия со стороны Сэллины. В ее глазах полное изнеможение и безжизненность, которую она больше не в состоянии прятать, даже если отчаянно хочет. Кончик ее носа покрасневший, глаза влажные, руки трясутся в ненормальном темпе. Она тихо шмыгает носом, стирая каплю с подбородка, давит на ручку двери сильнее, видимо, чтобы удержаться на ногах, и первой нарушает тишину: — Болит? Конечно, это же Сэллина. Понятия о том, когда и во сколько именно Мэй выпишут из больницы она не имела, представления о том, что та заявится в ее квартире в свежих перевязках — аналогично. С момента, когда девушка пришла в сознание, разговора между ними так и не произошло, потому что спокойное восстановление было в приоритете. Чонгук еле как выпроводил ее домой, ни о чем не известив, и казалось бы, первым делом посыпется тысяча вопросов из разряда «как?», «когда?» и «почему?», но нет, она в своем репертуаре, словно саму не рвало минуту назад. Все, что нужно знать о Квон Сэллине. — Немного. — обманывать она не стала. — И как ты добиралась со всем этим? — подруга окидывает ее взглядом с ног до головы, едва подавая голос. — Чонгук привез. — И не зайдет? — медленно моргает. — Нет. — Мэй сглатывает ком, — Я попросила его уехать и оставить меня. Вновь судорожный вздох со стороны подруги и попытка унять дрожь — теперь она будет отчаянно делать вид, что ничего не произошло. А может она действительно не осознает, насколько изводит себя, ведь стоящей в перевязках Мэй пришлось гораздо хуже. Сэллина полностью перестает думать о себе, когда кому-то рядом плохо, даже если сама будет стоять на грани смерти. Поэтому и выключает свет в ванной и на ватных ногах обходит подругу, проходя на кухню, чтобы, судя по всему, заварить чай. Ничего не говорит, ничего не спрашивает. Вероятнее всего, ей банально не хватает сил, но она этого не признает. И Мэй это пробивает и почти злит. Она игнорирует боль в ребрах, когда подходит к девушке и вырывает чайник с ее рук, и с трудом сдерживает себя, чтобы не сорваться на подругу еще раз. Не таким она себе представляла их разговор после всего случившегося. — Этот чай никому не нужен. — Мэй пытается звучать спокойно, но голос дрожит, — Меня тошнит от каждого движения, о еде даже думать не хочу. Ради бога, просто сядь. — хватает ее за плечи, — Не мучай ни себя, ни меня. Сэллина не сопротивляется. Окидывает подругу взглядом, смотрит на повязку вокруг ее лба, видит выглядывающий кусок бинта у ключицы и запястья, и сдается окончательно. Не хватало, чтобы Мэй еще и напрягалась из-за нее. — Я выпью лекарство. — по-прежнему тихим голосом произносит она и осторожно убирает ладони подруги со своих плеч. Теперь сдается Мэй. Жмурится от резкой боли в голове и решает, что самым рациональным решением сейчас будет сесть самой — тогда сядет и Сэллина, и самой дышать, в буквальном смысле, будет легче. Она следит за тем, как подруга тянется к шкафу с полками, чтобы убедиться в правдивости ее слов и, тихо вздохнув, направляется к дивану около балкона. Окна здесь конечно далеки от трехметровых панорамных в ее пентхаусе, но вид завораживает не меньше. Квартира у Сэллины практически на краю Мельбурна — самый тихий спальный район мегаполиса, поэтому через стекла можно одновременно наблюдать за бесчисленными небоскребами и туманными холмами на горизонте. Сейчас на часах около девяти часов вечера, солнце скоро сядет, холмы пропадут из вида — это расстраивает. Из окон пентхауса глаза режет яркий свет от небоскребов, природы практически не видно, от чего нередко всплывает желание выбраться на природу. Мэй всей душой и кровью за цивилизацию, но порой она выматывает. Или то, что находится в ней. Журнальный столик перед диваном привлекает внимание девушки не сразу. Она отводит взгляд от холмов и чуть склоняет голову, вчитываясь в обложку книги на его поверхности: Иммануил Кант — интерес пропадает сразу же. Хуже нагнетающих рассказов о серийных убийцах может быть только философия девятнадцатого века, первые хотя бы не наскучают. Кажется, даже голова от одного вида на книгу разболелась сильнее, но Мэй взгляда все же не отводит. Тонкий слой пыли на обложке — вот, что заставляет ее засмотреться. Сэллина не открывала эту книгу после поездки в Окленд, значит она впервые за долгое время оказалась дома. Очевидно, была в больнице. Не то, чтобы Мэй этого не ожидала, но смотря на едва передвигающееся тело подруги и вспоминая то, как ее разрывало в ванне, дышать становится тяжелее, хотя, казалось бы, куда хуже с этими переломанными ребрами. Было бы намного спокойнее, если бы она не изводила себя так. Тем более после Окленда. — Ты могла просто сказать подъехать, а не тащить свое тело на край города. — выводит голос Сэллины из раздумий. Она закрепляет мешающиеся волосы в крабик, устало протирает лицо и усаживается в кресло напротив, — Или хотя бы сказать, что тебя выписывают. Ее все еще неимоверно тошнит, желудок скручивает до боли, но она, конечно же, все сдерживает. — А то ты в этом состоянии справилась бы намного лучше. — осуждено произносит Мэй, — Или рвотные рефлексы тоже подавлять научилась? — было бы совершенно неудивительно. — Научилась. — безэмоционально отвечает девушка, отводя взгляд к балкону, и в квартире на некоторое время повисает задумчивая тишина. Рвать она была готова еще тогда, когда садилась в самолет с Окленда и только узнала о случившемся с Мэй, но ради нее же не позволила дать себе слабину, хотя после всего, что произошло до этого, ей казалось, что своего предела она достигла окончательно. — Мне вытягивать по слову? — Мэй смотрит на профиль лица девушки, — Оставить в покое я тебя не смогу, Лина. — шумно сглатывает, — Мне страшно. — Мне тоже. Мало людей говорят об этом, но нередко близкие люди переносят боль другого человека в разы тяжелее, чем сам страдающий. И Сэллина прекрасно знает, что Мэй было жутко страшно и эмоционально сложно наблюдать за ней пять лет назад, когда она вернулась в Австралию полностью опустошенной после года молчаливого отсутствия. Никаких реакций, никаких слов. Просто пустые глаза и беспрерывные рвотные позывы — вряд ли кто-то сможет продержаться с таким человеком долгое время. — Тебе нужно восстановиться. — едва слышно продолжает Сэллина, так и не устанавливая зрительный контакт, — Тогда и поговорим обо мне. — Я отказываюсь восстанавливаться. Плацебо? Это ведь так называют? — протестует девушка, — Организм сойдет с ума от твоего молчания, ни о каком восстановлении речи быть не может. — Ноцебо. — исправляет та. Занудство на месте — значит все не так плохо, как могло быть. Тем не менее, легче не становится. — Какая разница. Достаточно разговоров обо мне, я все равно больше не вывожу, как видишь. — о, видят прекрасно, причем все, — С тебя тоже достаточно, ты хоть сама себе веришь, что справляешься? — в голосе обида, — Посмотри на себя, Сэллина, в последний раз я видела тебя такой пять лет назад. Мэй, наверное, нельзя так напрягаться, каждую мышцу стягивает от боли, но контролировать это она не способна. Как-нибудь она восстановится, но сидящая перед ней подруга может сломаться в любой момент, если не уже. Судя по дрожащему телу, кругами под глазами и исхудавшим рукам, вероятнее, так оно и есть. — Мне больше не с чем справляться. — ладони Сэллины невольно сжимаются. Говорить ей сложно. Она тихо шмыгает носом, зарывается руками в волосы и разрывается от чего-то изнутри, — Он умер. — шепотом, — Покончил с собой. Парализует тело моментально. Не этого Мэй ожидала услышать. — Его мать позвонила мне в истерике, потому что он оставил письмо. — опускает взгляд к полу, — Никто кроме меня в нем не был упомянут, я не могла не поехать на похороны. Его мать бы не выдержала. — царапает собственную ладонь, — Она бы не справилась со своими эмоциями. Груша для битья — Сэллина всегда добровольно принимает на себя эту роль. Абстрагироваться от контекста слов, но выслушать и принять на себя удар для нее не проблема, зато человеку после этого легче. Не все умеют справляться с эмоциями спокойно, многие нуждаются в криках, виновнике, и Сэллине не сложно стать им. Однако, Мэй знает подругу достаточно. — Ты не отпустила. — произносит медленно и заторможенно, словно отказывается верить, — Даже спустя пять лет продолжаешь винить себя. Новая Зеландия — проклятый остров, период жизни, который хотелось бы стереть из истории, как минимум, трем людям: Мэй, которая стала свидетелем его последствий, Сэллина, от которой ничего живого не оставили и он. Тот, кого Мэй не хочет называть, ком в горле не позволяет. Тот, ради которого Сэллина бросила всех и все и уехала на этот остров. Никто тогда представить не мог, что эта девушка способна любить кого-то настолько. Настолько, что дышать она, буквально, продолжала только ради него. Настолько, что она позволила ему забрать все живое внутри себя и оставить существовать в оболочке. Живой мертвец, ходячая мумия — название больше роли не играет, потому что от той Сэллины в школе совершенно ничего не осталось. — В смерти тоже? — уже осторожнее спрашивает Мэй, прижав колени к груди, — Тоже обвиняешь себя? Удивляться молчанию в ответ не приходится, но в области груди все равно чувствуется укол. Явно не от переломанных ребер — молчание Сэллины всегда говорит за себя. Подруга сидит, уткнувшись подбородком в ладонь и смотрит сквозь окна в пустоту, только бы не показать Мэй свои глаза. Сил контролировать мелочи, которые выдают ее чувства, у нее совершенно нет, хотя ей свойственно всегда параноически избегать этого. Однако то, что она все еще сидит здесь обнадеживает, потому что Мэй ее выходкам из разряда «выговариваться важно и нужно, но не для меня» отказывается верить. Не способен человек выносить столько в одиночку, сколько бы он не твердил об обратном. Впрочем, надежды на этот раз не бессмысленные. Помолчав еще с минуту, Сэллина внезапно отворачивается от окна, чуть хмурит брови, запустив руку в карман кардигана и несколько секунд выискивает что-то. Кусок бумаги. Смятый и потрепанный кусок бумаги. — У меня нет выбора. — все же отвечает она на вопрос Мэй, кладя эту самую бумажку на журнальный столик, который девушка решается взять не сразу. По ощущениям, как будто перед ней лежит бомба, которая взорвется в любую секунду, — Либо жить с этим чувством вины, либо окончательно сойти с ума. — шмыгает носом, — Второго я себе позволить не могу. Вряд ли одно сильно отличается от другого, но Мэй оставляет эти мысли при себе. Она смотрит на эту самую бомбу некоторое время, чувствует, как начинает учащаться пульс и все же осторожно разворачивает кусок бумаги. Вполне ожидаемо, записка. Совершенно не ожидаемо — длинной в одну строку. «Я останусь эгоистом до самого конца и заберу тебя с собой в могилу. Прости.» Зрачки бегают по строчке вновь и вновь, и с каждым разом дышать становится труднее. Мэй не понимает. Хмурит брови, подносит записку ближе к лицу и все равно не понимает: как одна строка может так сильно вывернуть человека? Девушка едва дрожащими пальцами опускает записку и вновь возвращает внимание на подругу: та сидит прикрыв рот ладонью и шумно сглатывает, вероятнее всего, подавляя очередной рвотный позыв. Разницы действительно никакой, сумасшедшая или виновная, потому что ни один нормальный человек не будет добровольно выдерживать подобное. Как ей могло только в голову прийти торчать днями в больнице после этих похорон? — Я многого не знаю? — Мэй пытается унять дрожь в голосе, на что получает лишь молчаливый кивок. Пять лет назад ей потребовалось несколько месяцев, чтобы узнать хоть какую-то часть истории от Сэллины — тогда услышать хоть какой-либо звук с ее стороны было достижением, но все же она рассказала. Рассказала о том, куда и с кем уехала. Рассказала, что тот человек до безумия любил Новую Зеландию и, как он утверждал, Сэллину. Впрочем, ее даже убеждать не надо, скажи, что тебе плохо, позволь ей увидеть свои душевные мучения, и она разорвется на части, только бы забрать от дорогих ей людей всю боль — все по классике. Она рассказала, что он не справлялся, не выдерживал, и на этом же остановилась. Дальше — неизвестно, только предполагать. Чем глубже заходила история, тем меньше деталей, Мэй и не испытывала желания заставлять ее говорить. Однако детали заменялись короткими предложениями, о сути которых не нужно задумываться дважды. Их вполне достаточно, чтобы понять все ее эмоции. «Я не смогла помочь достаточно, ему становилось хуже. Он кричал и хватался за волосы, не зная как вынести всю боль. И я ушла. Я ушла, потому что рядом со мной было хуже — его слова. Из-за меня он чуть не покончил с собой» Если бы люди увидели собственными глазами ее апатию и пустоту в глазах, с которой она произносила эти слова, они бы никогда не решились спросить ее еще о чем-либо. Мэй не смогла. Она не хочет, чтобы подруга возвращалась в те воспоминания, которые держали ее в оцепенении на протяжении года. — Я не считала нужным тогда рассказывать подробности, только лишний груз. У тебя своего тогда было немало. — наконец подает голос Сэллина, укутавшись в кардиган поглубже. Голос хриплый и тихий, — Сейчас же я не хочу, чтобы ты считала, что мой организм не выдерживает из-за тебя, потому что это не так. Ничего хуже со мной уже не будет, свое я пережила. — Но я разозлилась на тебя. — поджимает губы Мэй. — Имела право. — даже в таком состоянии продолжает сопротивляться, — Я бы тоже не стала сидеть молча, будь я на твоем месте. — Думаешь я бы не злилась, если бы знала больше? — Вероятнее всего. Внутри все невольно сжимается от одного лишь взгляда на Сэллину. До застрявшего в горле крика страшно вернуться туда, откуда с трудом выбрались. — Татуировки. — подруга задумчиво мнет рукав кардигана меж пальцев, упершись взглядом на пол, — Спустя полгода после моего возвращения ты сделала свою первую татуировку. Казалось бы, к чему это? — Да. — инстинктивно касается ключицы, — «Луна в небесах» на китайском. — на секунду замолкает, — Ты была не очень рада, больше о ней мы не говорили. — Не могу сказать, что я и сейчас рада. Первая татуировка заслуживала лучшего. — усмехается Сэллина, с трудом изогнув уголки губ. — Значение имени самого дорогого мне человека на одном из самом близком ему языке, — недовольствует девушка, — что с этим не так? Типичные заморочки Квон Сэллины, чье значение уже шестой год сопровождает Мэй на ключице. Причины вполне ясны: себя она в позитивном ключе воспринимать не может, из всего азиатского микса в ее крови китайского больше всего, но родным этот язык она не считает, потому что знает, как выражается, недостаточно. Однако, тему эту подняла она явно не для подобных размышлений. — Все так. С татуировкой, с тобой. Со мной все не так. — какие неожиданные новости, — Тогда я не могла спокойно смотреть на татуировки, а тут еще и связанная со мной. Честно, Мэй, я думала, что сойду с ума. — голос вновь затихает, взгляд у окна, — Потому что воротило от мысли, что рано или поздно ты пожалеешь об этом. — Звучит почти как оскорбление. — Знаю. — мелко кивает, — Он тоже так говорил, когда набивал луну и мои инициалы, чтобы в итоге в отчаянии сдирать в кровь тот участок кожи с себя ножом, стоя передо мной. — глаза больше не двигаются, даже не моргают, — Потому что ему было настолько больно со мной, что татуировка начинала жжечь как в огне. В итоге от нее остались только уродливые шрамы. Никому такого не пожелаю. Взгляд, направленный в пустоту, выглядит отстраненным. Казалось бы, этот разговор должен вызывать слишком много негативных эмоций, но чем дольше Мэй смотрит на нее, тем больше понимает, что Сэллина просто абстрагируется, словно рассказывает историю незнакомого человека. В противном случае, она по-настоящему не выдержит. — Но при этом он в слезах умолял тебя не уходить, когда ты пыталась. Несколько раз. — вспоминает Мэй слова подруги многолетней давности. — Да. — слабо кивает, продолжая теребить край рукава, — Это и привело нас обоих туда, где мы оказались сейчас. Оба мертвы, только один физически, а другой морально. — девушка судорожно набирает воздух и так же медленно выпускает его, в попытке успокоить пульс и унять вновь накатывающую тошноту, — Нам было плохо рядом друг с другом, но мысли о другой жизни пугали сильнее. Он ненавидел себя, ненавидел свое тело и отражение, несмотря на то, что я как ненормальная твердила ему об обратном. Потому что даже спустя долгое время вместе, у меня все равно дыхание спирало от каждого взгляда на него. — грустная улыбка, — Ему было страшно от мысли, что я могу уйти, что мои чувства исчезнут, поэтому, возвращаясь домой, я нередко царапалась осколками бутылок из-под алкоголя. «Что-то не так», «Ты стала холодна ко мне», «Я чувствую, что не нужен тебе». Это паранойя, одна из сильнейших, что мне доводилось видеть даже в профессиональной практике. — от этих слов, по коже Мэй невольно пробегаются мурашки, — Я искренне думала, что не давала достаточно, потому что говорить о чувствах мне тяжело с детства. И я переступила это. Выражала словами, криками, слезами, контактом, должно быть, я сама стала параноиком. Он разрезал кожу на своих руках в истерике, а я только и могла падать перед ним на колени и повторять «я люблю тебя» как в бреду, чтобы он поверил мне и перестал причинять себе боль. Его руки всегда были в шрамах. — Сэллина вдруг усаживается ровно, повернувшись корпусом к подруге и, наконец, смотрит ей в глаза, — Ты никогда не понимала, почему с моим трезвым и рациональным мышлением у меня настолько сильное и навязчивое чувство вины, которого быть не должно. Честно говоря, не думаю, что хоть кто-то смог бы жить без него на моем месте. Невозможно не испытывать его, когда самый любимый человек на свете трясется, разрезая себе руки, и кричит о том, как ему больно из-за тебя. Даже спустя шесть лет. Теперь взгляд отводит Мэй, не справляется. Тяжесть слов подруги отчетливо выражается в ее измученных глазах. Она пытается представить себя на этом месте, вспоминает моменты с Луисом, когда приходилось в отчаянии убеждать об искренности своих чувств и до металлического привкуса прикусывает губу. Если даже в те моменты, вина сдавливала ей горло, то на месте Сэллины она, наверное, сошла бы с ума. Сэллина альтруист, от природы, с самого рождения, но бесконечный страх причинить хоть малейшую боль и неконтролируемое чувство вины за самые незначительные вещи никогда не были настолько сильны. До Окленда. По сей день, она ограничивает себя в близком общении не потому что не заинтересована, а потому что искренне верит, что это только навредит другим. Все попытки начать отношения перекрывает категорически, даже если человек ее привлекает. Она изолирует себя от мира ради его же спокойствия — эта навязчивая идея не покидает ее голову по сей день. — Насколько далеко ты зашла? — осторожно задает вопрос Мэй, так и не вернув взгляд. Ответа, честно говоря, слышать не хочет, потому что прекрасно понимает насколько. — Я пыталась убить себя. — девушка чуть склоняет голову на бок, возвращаясь в воспоминания, — Я говорила тебе, что это была попытка суицида, но я не могу назвать это так, потому что жить я хотела и терпеть боль могла. Свою боль, но не его. Он тоже. Поэтому когда в очередной раз я выхватила лезвие из его рук, он схватил меня за запястье, замер намертво и въелся свои взглядом в мои глаза. — Сэллина прикрывает веки, облизывает пересохшие губы и делает паузу. На секунду кажется, что он стоит перед ней прямо сейчас и смотрит этими же глазами. Их она никогда забыть не сможет, — «Я бы не сошел с ума, если бы не встретил тебя». - вспоминает каждое слово, - Я видела, как менялось его лицо, когда осознание постепенно накрывало его, и как дрожало тело. В конечном итоге, он выкрикнул, что я должна умереть. — резко раскрывает глаза, — И я не стала думать дважды. Мэй знала, к чему это ведет, но воздух все равно застревает в горле поневоле. — Передумала, очевидно, не из-за страха смерти. — осипшим голосом выдает она, все крепче поджимая к себе колени. — Из-за мысли о том, что его посадят за поощрение самоубийства. — взгляд пугающе пустеет, — Он бы не вынес тюрьму. Смешок из уст Мэй вылетает автоматически, словно вот вот у самой начнется истерика. Боль в голове и ребрах уже не ощущается, как и в принципе любые внешние факторы. Вот она, Квон Сэллина. Вот он, альтруизм в форме диагноза. — В итоге я просто ушла. — после нескольких минут молчания продолжает девушка, усевшись поудобнее, — Когда попыталась вернуться, квартира была пуста, на этом мы и разошлись. Что с ним происходило после этого, как он жил все эти шесть лет я понятия не имею до сих пор. Единственное, на что я рассчитывала — это то, что он сможет вернуться к нормальной жизни без меня. — переводит взгляд на помятую записку в руках Мэй, — В итоге не смог. А Мэй приходится отчаянно сдерживать себя от желания разорвать эту бумажку в клочья, потому что Сэллина никогда не сделает этого. — Он умер потому что хотел этого. — вновь перечитывает короткое письмо, — То, что он посвятил тебе последние слова, не делает тебя виновной. — Люди не обращаются к суициду потому что хотят смерти. Они хотят жизнь, но без боли. Они убивают себя потому что не способны выносить эту боль. — девушка упирается подбородком в ладонь и смотрит на уже потемневшее небо за окном. — Ты — не причина его боли. Никогда не была. — Я понимаю, Мэй, прекрасно понимаю. — голос едва заметно подрагивает, — И это не помогает и вряд ли когда-либо поможет, потому что я никогда в жизни не испытывала настолько сильных чувств к кому-либо. Я просто научилась с этим жить. — судорожный вдох и выдох, — Это состояние временное, бывало хуже. На самом деле, на душе спокойнее. Как бы бездушно ни звучало, но мне стало легче от осознания, что он больше не будет страдать от боли. Ее было слишком много в его жизни. В какой-то степени это облегчение можно понять. Люди сложно переносят чью-то смерть по большей части из-за представления будущего, в котором этого человека уже не будет. Но когда будущее этого человека настолько болезненное, тяжело воспринимать смерть как только потерю. Да, для других может и потеря, для мертвого же, возможно, освобождение. Сэллине верить нельзя, когда речь заходит о самочувствии, потому что сорваться она себе ни перед кем не позволит. Даже сейчас сидит, дыша через раз, и думает, что ее острая боль в животе не отображается на сведенных к переносице бровях. Говорит, что на душе спокойнее, но чувство вины и боль от потери очевидно разъедают ее изнутри. Это страшно. Страшно осознавать, что после всего пережитого, она никак не может отпустить свои чувства к нему. И вряд ли когда-либо сможет. — Спасибо. — слегка улыбается Мэй, — Спасибо, что рассказала, хоть я и не оставила тебе выбора. — Если бы не хотела, не рассказала бы хоть убей. — про упрямость никто не забывал, — Ты имеешь право знать, как никто другой, тебе было тяжело из-за меня. Да и больше мне ничего не остается, я буду жить с этим вечно. Поэтому могу только говорить, чтобы уберечь других. — Сэллина встревоженно смотрит на подругу, — Никому не пожелаю проходить через это. Тебе особенно. Она никогда не скажет об этом вслух, но Мэй всегда была для нее самым ценным сокровищем. — Мне нужно очень постараться, чтобы добраться до такого. — на лице грустная улыбка, — Все-таки, не думаю, что я не способна на такие самопожертвования. — Надеюсь. — девушка оттягивает рукава кардигана и следит за тем, как Мэй осторожно кладет подбородок на колени. Лицо у нее слегка опухшее из-за травмы головы, вид болезненный, но она жива и выздоравливает — большего и не надо. — Но необязательно доводить себя до такого, чтобы было больно, у каждого свой порог. То, что является мелочью для меня, может быть пределом для тебя. — на секунду замолкает, — Ты ведь подумала о мототреке из-за разговора с Луисом. Типичный принцип: «не ной, кому-то хуже» — Сэллина проклинает его всей своей душой. Хуже кому-то будет всегда, но еще никому от этой мысли легче не становилось. Зато если подумать о том, как те, кому объективно хуже, справились со своими проблемами, можно увидеть и понять, что решение возможно, безвыходных ситуаций не бывает. Если решились те проблемы, смогут и свои. В конечном итоге, Сэллина и хочет, чтобы подруга услышала ее историю как один из примеров того, чего делать не стоит и как можно справиться. Если все эти страдания чего-то и стоили, то именно этого. — Да. — заторможенно кивает в ответ Мэй, — Показалось, что легче сорваться, чем пытаться разобраться во всем. Только об одном упоминании начинает раскалываться голова. — Ты спрашивала, почему я тебя не остановила в начале ваших отношений, хоть и понимала, к чему все это приведет. Тем более, после всего произошедшего. — плечи Сэллины постепенно расслабляются, — Ты важна себе, тебе важны твои чувства, и в этом твое преимущество и спасение, в отличии от меня. Мне было все равно на себя и свои чувства, все мои мысли и жизнь целом вертелись вокруг того, как сделать его счастливым и избавить от боли, доказать, что он любим. Думаю, ему было бы лучше, если бы я хоть немного задумывалась о себе. Это как с зависимостью. — внезапно переводит взгляд на свое запястье, закатывает рукава и задумчиво проводит пальцем по выпирающим венам, — Сначала минимальная доза приносит тебе эйфорию, но со временем кажется недостаточно. Переходишь на более тяжелый наркотик, и так бесконечно, потому что эффект со временем перегорает. Чем дальше, тем хуже, хотя продолжаешь в надежде на лучшее. Мы были зависимостью друг для друга, и закончили соответствующе. Если бы я задумывалась не только о том, как избавить его от боли здесь и сейчас, но и о том, почему ему больно и как предотвратить, то исход мог быть совершенно другим. Да, не моментальный, как с наркотиками, но действующий. Не иллюзия и галлюцинации. — Ты по-прежнему думаешь только о нем. — разочарованно вздыхает Мэй, на что Сэллина едва заметно улыбается. — Именно. Поэтому ты и в преимуществе. В обоих случаях, я бы выгорела по одной простой причине: — склоняет голову на бок, — я не могу отвечать за все и не должна. Есть лимит моих возможностей и компетенций, большинство проблем были способны решить только врачи, и это понимание пришло спустя несколько лет образования. Поддержка — это одно, брать на себя полную ответственность — другое. Как бы хреново не было, за свою жизнь мы отвечаем сами, никто не обязан разгребать наше дерьмо. Ты не должна чувствовать себя виноватой из-за каждого эмоционального срыва Луиса, если он даже не считает нужным работать над этим. Если он не способен удовлетворяться вне зависимости от количества заботы и внимания, несмотря на то, что ты разрываешься ради этого — аналогично. Ты сделала все, что было в твоих силах, что еще остается? — Сэллина следит за тем, как меняется взгляд подруги, как начинают подрагивать ее ладони и с осторожностью продолжает, — Речь идет не о ребенке, которого ты своевольно принесла в этот мир, речь идет о взрослом человеке, который имеет полностью развитые когнитивные способности. Он способен распоряжаться своей жизнью самостоятельно. Мэй понимает, но не может так просто отпустить. «Что будет дальше?» — работает не хуже любых цепей и тормозов, потому что удерживают ее со всеми этими страданиями крепко и намертво. — Не вижу в этом преимущества. — напряженно поджимает губы, — Какая польза от осознания важности своих чувств? Все равно на те же грабли попадаю. — Не сказала бы. Поцелуй с Чонгуком кричит об обратном. Кажется, ребра сейчас сломаются по тем же трещинам — нельзя так резко бросаться словами. Может дело в пробудившемся после комы мозге, а может в безжизненном виде подруги, но Мэй, видимо, успела забыть о характере этой девушки. Тошнота тошнотой, а прямолинейность никто не отменял. — Отбросим моральные принципы в сторону. — Сэллина замечает, как напрягается тело девушки, — Страх потерять Луиса ведь заключен не только в переживаниях за него. Гораздо страшнее для тебя остаться одной и нелюбимой. Но ты не чувствуешь этого страха рядом с Чонгуком. — прочищает пересохшее горло, — Мне плевать на свои чувства, поэтому я не могла уйти и чувствую вину по сей день, ты же намного сильнее. Ты хочешь быть счастливой. Тяжело поверить в то, что этот человек, казалось бы, так грамотно выражающий свои мысли, с каждым днем разрывается все сильнее от проклятого альтруизма и самообвинений. Полное противоречие, которое губительно для себя, но является спасением для других. Мэй не знает, где была бы сейчас, если бы рядом не было Сэллины. — Хочу, но не получается, как видишь. — самоирония на месте, — Многого стоит эта борьба за счастье, любимый мотоцикл разбился. Были бы силы, треснуть по башке получилось бы не задумавшись. — В твоей голове. На самом деле многое уже получилось, но ты продолжаешь смотреть в одну сторону из-за страха. — Сэллина вдруг набирает воздух, устраивается поудобнее, сложив ноги на кресло и окидывает девушку внимательным взглядом, — Если расставить по полочкам, то их получится две: первая — ты не хочешь, чтобы Луису было плохо из-за тебя, второе — тебе страшно остаться одинокой, правильно? — слабый кивок, — В первом случае, дала тебе наглядный пример к чему приводит такое мышление. Если хочешь, чтобы ему по-настоящему стало лучше тебе стоит отпустить его и направить на тот путь, в котором его проблемы решатся с корня, а не только последствия. Временное облегчение имеет самый губительный долгосрочный эффект. — губы Сэллины нервно смыкаются, — О втором ты знаешь все сама, но не рискуешь из-за неуверенности. — бровь Мэй вопросительно изгибается, — Чонгук. Его поступки отражают твою нужду быть любимой, но в отличии от Луиса, он не использует слова, и это единственное проявление любви, к которому ты привыкла, но которое, как оказалось, не всегда работает. — Слова более прямолинейны, чем поступки. Он может поступать так просто из-за эмпатии, необязательно иметь романтические чувства. — на лице девушки легкое негодование, — Тяжело делать громкие выводы, основываясь на поцелуе. Это же не школьная влюбленность, Лина. Да, порой Сэллине трудно принять, что общество сейчас не придает физическому контакту исключительно духовный характер, для многих скорее наоборот, это лишь дело физиологической нужды. Каждому свое, у любви правил нет, но чувствуется в этом что-то противоречащее. Человеку с такой силой потенциальной привязанности тяжело принять подобное. — Тогда спроси. — Сэллина свое предвзятие признает, поэтому воздерживается от комментирования, — Спроси в лицо, чтобы перестать мучать и себя, и свой любовный треугольник. — отчаянная ухмылка, — Лично я за эти дни в больнице видела Чонгука достаточно, чтобы сделать свои выводы. Что-то внутри Мэй трескается, единственное, в чем она уверена — это не ребра. Словно все во, что она свято верила и за что отчаянно держалась постепенно испаряется перед глазами и разваливается. Это происходит так медленно, что практически больно и неприятно — разве так должно быть? — Будет тяжело. — снова читает ее мысли подруга, — Поэтому сначала отдохни, ради бога. Не надо разъезжать по городу с переломами. — обреченный вздох, — Обещаю, со всем этим можно справиться. Я позабочусь об этом. — О себе позаботься — это будет лучшей поддержкой от тебя. — усмехается Мэй, смахивая выпавшие пряди, — Уж точно не тебе требовать от меня отдыха, ты себя в зеркале видела? Даже если видела, наверняка, ничего для себя не подметила, Сэллина на всех уровнях не осознает насколько доводит себя. Она усмехается в ответ и вновь отводит взгляд, по-прежнему вымученный и безжизненный. Ключицы выпирают из кардигана, руки ее неконтролируемо дрожат. Со стороны картина забавная: сидят напротив друг друга еле дышащие подруги и с трудом улыбаются, при этом никто из них не хочет признавать трагичность своего состояния. Так или иначе, когда они в компании друг друга, боль не кажется настолько невыносимой — так было всегда. О разговоре девушки думали беспрерывно, стоило только Мэй прийти в сознание, если бы он не произошел сейчас, то об улучшении состояния можно было бы даже не мечтать. Невозможно сосредоточиться на себе, когда самый дорогой человек проходит через такие муки. Однако, надолго Мэй предпочитает не задерживаться по довольно объяснимым причинам: первая — Сэллину по-прежнему тошнит, и если остаться, то она продолжит делать вид, что ее едва держут ноги, вторая — мало того, что она скроет свою боль, еще будет пытаться лечить подругу. Быть дополнительной нагрузкой для нее сейчас — последнее, чего хочет Мэй. Не после всего услышанного. Можно сколько угодно кричать о хладнокровности и эмоциональной стабильности этой девушки, но полагать, что эти качества останутся в этой ситуации — наивно и глупо. Сэллина тоже человек, ненормальный человек, который не может просто так отказаться от чувств к тому, ради которого была готова отдать жизнь и который теперь лежит в сырой земле, забрав с собой все живое от нее. Ей нужно побыть одной, проплакаться, покричать, потому что этого никогда не произойдет в присутствии кого-либо. Самой Мэй, честно говоря, от всего услышанного как раз таки и хочется плакать и кричать, потому что боль Сэллины — ее боль, но она отчаянно сдерживает, в очередной раз проглатывая колючий ком, и натягивает легкую улыбку, когда та провожает ее до двери в коридоре и наблюдает, прислонившись плечом к стене. — Подожди секунду. — внезапно вздрагивает Сэллина, вспомнив о чем-то, — Я возьму ключи от машины. Начинается. — Меня не надо отвозить. — девушка понимает ее моментально, поэтому тут же дергает ее за запястье, — Сэллина, блять, ну ты можешь просто постоять? Я закажу такси, отсюда до родительского дома полтора часа! — видимо, слова звучат недостаточно убедительно, — Мало ли что может случиться на дороге в таком состоянии, не стоит. Альтруистический триггер-рычаг успешно активирован, можно теперь гордо заявлять, что Мэй официально научилась манипулировать психологом. О лучшем достижении мечтать невозможно. Сэллина обреченно вздыхает, едва заметно закатывает глаза и мысленно проклинает себя за то, что позволила довести себя до такого, что теперь даже не может отвести подругу до дома. У Мэй сотрясение мозга, перелом ребра, вывих ключицы и кисти, она стоит вся в перевязках и старательно делает вид, что ее совершенно не перекашивает от боли при каждом движении. Даже пытается начать завязывать шнурки на своей обуви, но на этом терпение Сэллины заканчивается: в супергероев можно и потом поиграть. — Не дергайся. — хмурится девушка, после чего сокращает расстояние и усаживается на корточки, цепляя пальцами шнурки. Интересно как она собиралась делать это с перебинтованной рукой. — Чувствую себя беспомощным ребенком. — грустно усмехается Мэй, опустив голову, и наблюдает за каждым движением подруги, — В больнице Чонгук был вынужден, теперь ты. В ответ тишина, кажется, Сэллина сосредотачивается — это несложно определить по ее внезапно напряженным плечам. Подобные мелочи, которые, казалось бы, люди делают ежедневно и автоматически для нее занимают много времени из-за непрекращающегося тремора рук. Поэтому Мэй спокойно ждет, продолжая наблюдать за девушкой, но когда тишина затягивается, превращаясь в слегка ощутимое напряжение, а движения подруги постепенно прекращаются, что-то начинает казаться неправильным. Шнурки завязаны уже как минуту, но Сэллина продолжает сидеть, совершенно перестав двигаться, и практически не дышит. — Лина? — обеспокоенно зовет ее девушка, но результата никакого. Только после этого Мэй, кажется, начинает понимать. Задвинув мешающие пряди за уши, она медленно опускается на корточки и склоняет голову на бок, чтобы внимательнее разглядеть лицо напротив: догадки оказались верны — это эмоции. Сэллина сидит спрятав взгляд под выпадающими волосами и нервно поджимает губы, чтобы сдержать себя. Однако теперь, когда Мэй так смотрит на нее, держаться становится невыносимо. Ее эмоциональное состояние и без того держалось на последней ниточке, больше она прятать не в состоянии. Мэй сначала продолжает сидеть вот так в тишине, прислушиваясь к ее дыханию, после чего все же решается протянуть пальцы и отодвинуть волосы подруги, открыв полный вид на лицо. — Прости. — тихо раздается ее шепот, после чего упрямо сдержанные слезы в глазах все-таки скатываются по щекам, выбивая остатки воздуха из легких. В последний раз слезы на ее лице Мэй видела пять лет назад. Должно быть, поэтому Сэллина тут же вздрагивает и начинает поспешно вытирать их тыльной стороной ладони, но сбитое дыхание, периодическое шмыганье носом и подруга, сидящая прямо перед ней не позволяют остановить их. К черту всю эту сдержанность. Сэллина не может, не может выносить этой сдержанности и равнодушия, когда Мэй заявляется в ее дом перевязанная в бинтах после трехдневной комы и продолжает улыбаться как ни в чем не бывало. Когда от одного взгляда на все эти бинты и отеки, все внутри сжимается и выворачивается наизнанку. Шнурки все еще находящиеся перед глазами девушки буквально кричат «вот к чему все это привело», теперь банальные вещи будут для Мэй очередной болью, и от мысли об этом хочется не просто плакать, а выть от отчаяния и беспомощности. Да заживет и зарастет со временем, но этого можно было избежать. «Если бы я только не бросила трубку» — «Прости?» — недоуменно повторяет Мэй, обеспокоенно разглядывая лицо подруги, — Хочешь меня до инфаркта довести? Внутри, на самом деле, все оцепенело. Как вести себя в таких ситуациях и что говорить, как бы иронично не звучало, Мэй понятия не имеет. Слезы на лице подруги — редкость, настолько внезапные — более того. Поэтому ей только и остается наблюдать за прикрытыми глазами, из которых продолжают капать слезы, и с трудом сдерживать нахлынувшие эмоции. Смотреть на Сэллину в таком отчаянии тяжело. — Ты чуть не умерла. — шепчет девушка, — Когда я только услышала об этом, не было сил надеяться, Арым. Я никогда не прощу себя за это. — тихое шмыганье. — Лина. — Мэй кусает губы в надежде сдержать эмоции, но голос все равно подрагивает, — Я жива. Все эти переломы заживут, в первый раз что-ли? — аккуратно вытирает влагу с ее щек, — Никто не виноват в этом, ты тем более. Я сама решила, сама и поехала на этот мототрек, не ребенок же. — в ответ лишь мотание головой, — Кто знает, была бы я жива вообще, если бы ты не вернулась пять лет назад в Австралию. Хочется выдать привычное «прекрати» или «не плачь», но Мэй тут же отдергивает себя. Немногие поймут, но для нее это ценно. Ценно видеть, как Сэллина наконец позволяет эмоциям взять вверх и не изнуряет свое тело беспрерывной сдержанностью. Не хотелось бы, чтобы причиной слез было чувство вины за аварию, но останавливать ее сейчас кажется полным кощунством. — Мне никогда не было так страшно потерять кого-то. Я ведь столько всего не сказала тебе. — Сэллина с трудом сглатывает ком в горле, после чего наконец поднимает покрасневшие глаза на подругу, — А теперь ты здесь, но я по-прежнему не могу ничего произнести вслух. Мэй сдается, выдерживать зрительный контакт с наполненными слезами глазами оказывается выше ее сил, поэтому она без лишних слов подается вперед и окольцовывает руками подрагивающие плечи девушки. Та плачет тихо, но всем телом, это чувствуется каждой клеточкой. Приходится прикрыть глаза, когда подбородок аккуратно приземляется на ее плечо, чтобы сдержать собственные слезы, иначе есть риск затопить квартиру. — Ничего мне не нужно. — прижимает ближе, — Слова мне тоже не нужны, чтобы понимать тебя. Что бы я не говорила, я никогда в жизни не смогу держать на тебя злость, Сэллина. — Несправедливо. — обиженно отвечает та, всхлипнув в последний раз, после чего делает глубокий вздох, в попытке успокоиться, и устраивается так же на плече Мэй. В квартире вновь повисает тишина. Сколько они просидели так на прохладном полу в коридоре — никому неизвестно, да и неважно в принципе, потому что расходятся они уже спокойно и с долгожданным облегчением в душе. Никто из них не был готов к такому эмоциональному изнеможению, но обе благодарны возможности наконец-то искренне поговорить. «Кто знает, была бы я жива вообще, если бы ты не вернулась пять лет назад в Австралию» — был ответом на однажды произнесенное Сэллиной «Одна мысль о вас вытаскивала меня из состояний, когда от банального вздоха все разрывалось в груди». Они бы правда никогда бы не выдержали друг без друга, поэтому Мэй оберегает эту татуировку на ключице как ни одну другую. На улице уже давно наступила полная темнота, когда она выходит из подъезда, на часах около десяти часов вечера — становится прохладно. Девушка оглядывается вокруг, скрещивая руки на груди от ветра, после чего только достает телефон, чтобы вызвать такси, как вдруг по двору раздается громкий сигнал, заставив ее испуганно вздрогнуть. Сигнал, между прочим, до боли знакомый — Дженезис, который в свое время она мечтала водить. Теперь же этой мечтой живет ее излюбленный коллега, который, по необъяснимым причинам находится здесь и останавливает автомобиль прямо перед девушкой, открывает окно пассажирского сидения и очаровательно улыбается. — Чонгук? Глаза Мэй забавно расширяются, справиться с желанием рассмеяться удается с огромным трудом. — Ты же не собиралась в таком состоянии ехать на такси? — скептически приподнимает бровь он, после чего тихо усмехается и выходит из салона, чтобы открыть дверцу, — Ну что так смотришь? — сдерживать улыбку при виде этого недоуменного лица оказывается невозможным, — Садись, пожалуйста. В какой момент жизни Мэй свернула не туда, чтобы теперь ее окружали безумные последователи матери Терезы? — Издеваешься? — наконец находятся слова, — Ты все это время стоял здесь? — переводит внимание на экран телефона, — Полтора часа? Но в ответ лишь очередной смешок, а следом несправедливое применение силы, чтобы она все же села. Чонгук, на самом деле, невероятно рад тому, что к девушке постепенно возвращаются яркие эмоции, так как смотреть на ее выдохшееся тело в больнице было невыносимо. — Зато район посмотрел, как раз ищу квартиру в городе. — отвечает он уже в салоне, пристегивая ремень сначала для Мэй, а после для себя, — А ты из себя суперженщину не строй, успеешь еще. — Невероятно. — драматично цокает она, после чего все же не сдерживает улыбку, откидывает голову назад и расслабленно прикрывает глаза, когда машина возобновляет движение. Вроде все так плохо, но чувствуется так хорошо — нормально ли это? Дорогу они в безмолвном согласии предпочитают провести в тишине. Чонгук периодически оглядывается на девушку, подмечает усталость на ее лице и решает не мучать своими разговорами. Наверняка, это время проведенное с Сэллиной было не самым легким, впрочем, как бы интересно не было, вопросы он тоже решает оставить при себе. Такой дружбы в его жизни никогда не было, но ему несложно представить и понять, насколько глубоко связаны они вдвоем, а значит их разговоры должны оставаться только с ними. Он видел достаточно за эти дни, чтобы прийти к этому выводу. Спокойная музыка не помешает. Чонгук тянется к экрану и включает первое попавшееся радио на низкой громкости, в очередной раз оглядывается на Мэй и, увидев как та с едва заметной улыбкой на лице разглядывает пролетающие мимо небоскребы, сам не сдерживает уголки своих губ. Ночной Мельбурн красив, Мэй наблюдающая за ним — более того. С этой мыслью он расслабляется, откинувшись на спинку сидения, и начинает тихо подпевать знакомой лирике. «Красивый, добрый, умный, еще и петь умеет» Наверное, Мэй никогда не поймет, чем заслужила его заботу. Она знает, он был рядом, даже когда она была без сознания. Он был рядом, когда ее тело на асфальте истекало кровью, и он рядом сейчас, когда все раны с болью затягиваются. Так много хочется спросить и так много хочется сказать, чтобы выразить хоть каплю благодарности, но почему-то нарушать повисшее умиротворение в салоне автомобиля кажется неправильным. Вероятно, им впервые так спокойно в присутствии друг друга: и пульс равномерный, и взгляд не приходится отводить, чтобы случайно не прожечь дыру. Хотя, признать честно, очень бы хотелось, особенно когда он вот так вот подпевает себе под нос и уверенно водит, придерживая руль рукой, но в голове слишком много мыслей, которые не дают сосредоточиться. Слишком много для одного дня, не так ли? Спустя чуть больше часа машина наконец подъезжает к уже знакомым домам семьи Ким и Чон, свет в окнах которых полностью погашен. Одиннадцать часов ночи, вполне объяснимо, но у Мэй сна ни в одном глазу. — Чонгук. — подает хриплым от долгого молчания голосом девушка, — Не хочешь по банке пива? Поразительный человек. — Тебя только сегодня выписали, если ты не забыла. — хмурится он, попутно заворачивая в уже знакомый двор. — Зануда. — обидчиво цокает она и обреченно вздыхает. Домой, честно говоря, совершенно не хочется. Надо будет пройти тихо, чтобы никого не разбудить, а потом придумать объяснение всем этим ссадинам и бинтам, когда они увидят ее утром — звучит удручающе. Конечно же, сейчас никто из них даже не подозревает, что их дочь разбилась на мотоцикле и пролежала три дня в коме, подумаешь. Они даже о ее увлечении мотоциклами не знают, так что ей бы очень хотелось избежать нежеланных инфарктов. От мыслей об этом тело так и прирастает к сидению. Ну, возможно еще просто хочется побыть с Чонгуком, но это гипотетически. — Только банку колы. — все же сдается он, когда уже останавливается перед воротами дома, — Такая альтернатива пойдет? — Ну хотя бы. — усмехается Мэй в ответ, и Чонгуку этого достаточно, чтобы выскочить с машины, забежать домой и достать две жестяные банки с колой за две минуты Австралийская версия флэша — и не поспоришь ведь. Мэй за это время даже не успела до конца выйти из машины с нынешними силами, ибо все переломы поочередно дают знать о себе, но она упрямо справляется, пусть и Чонгук начинает драматично возмущаться. Какой бы дискомфорт она не испытывала, полагаться на других людей совершенно не хочется, тем более на Чонгука, который и так сделал слишком многое для нее. Она все еще без понятия, как теперь ей отблагодарить его и дать хотя бы малейшую часть взамен. — Тебе не холодно? — раздается его спокойный голос сквозь ветер, когда она обходит автомобиль и устраивается рядом с коллегой на капоте его автомобиля, — Ты легко одета. — Вы меня до греха доведете. — отчаянно вздыхает Мэй, принимая уже открытую охлажденную банку в руки, — Мне не холодно. Возможно, в этом есть немного лжи, по крайней мере сказать, что ей тепло и комфортно в этой кофте она не может. Признать это ему — аналогично, потому что, во первых, он обязательно лишит себя своей кожанки и будет мерзнуть сам и, во вторых, она больше не сможет мысленно кричать от того, как хорошо она на нем сидит, а это очень важно. Мэй любит восхищаться красотой. В ответ раздается лишь едва слышный смешок, а следом шипение от напитка. Есть в подобных мелочах нечто до ужаса привлекательное: холодный ветер с холодным напитком, повисшая тишина на улице и темнота, разбавленная приглушенным светом фонарей. Вокруг ни души, большинство соседей уже погрузились в сон. Перед ними лишь пустое футбольное поле, которое наполняется детьми и подростками по вечерам, и аккуратно рассаженные кусты. У богатства свои прелести, с этим не поспоришь, но чем дольше затягивается тишина между ними и чем чаще Мэй оглядывается на сидящего рядом программиста, тем больше ей кажется, что будь перед ними хоть мусорная свалка, она бы по-прежнему чувствовала себя так же умиротворенно. Назовем это эффектом Чон Чонгука. — Скажи честно, ты когда в последний раз спал? — вдруг интересуется Мэй, устремив взгляд на профиль его лица, — Полноценно, восемь часов. — уточняет. Лично сама девушка не видела, чтобы он отдыхал хотя бы раз за все это время. — Перед тем, как ты попала в аварию. — отвечает честно, как и просили. — Тогда не сиди здесь. — она внезапно поднимается с капота, — Ложись спать, я допью колу дома. — Нет. — звучит непринужденно, — Не хочу. — Всмысле? — В прямом. Предпочитаю быть с тобой, чем спать. И снова эта улыбка, выбивающая весь воздух из легких. Мэй замирает перед ним, чуть удивленно смотря прямо ему в глаза и, кажется, совершенно забывает о чем вообще шла речь. Это несправедливо. — Я посплю. — все же успокаивает ее он, поглаживая по плечу, — Обещаю. А сейчас просто позволь мне побыть рядом, хорошо? Это чертовски несправедливо. — Хорошо. — едва слышно доносится в ответ, после чего она неловко отводит взгляд и медленно возвращается на место, — Спасибо. — еще тише. Эту девушку на самом деле легко смутить, и Чонгуку почему-то это нравится. Он наблюдает за тем, как напрягаются ее плечи и начинают бегать зрачки, и сам поражается тому, как мог раньше думать о ней, как о строгой и хладнокровной начальнице. Сейчас она кажется ему, как бы слащаво это ни звучало, комочком, который нужно оберегать и обнимать. Впрочем, это он и старается делать. Ее волосы разлетающиеся на ветру гипнотизируют. Взгляда он больше не отводит, и она прекрасно это ощущает на себе, что заставляет напрячься сильнее, потому что, стоит признать, охлажденная кола дала о себе знать, и кожа уже покрывается мурашками по всему телу. Закон подлости или как его там, но, очевидно, подобное от взгляда Чонгука не ускальзывает. Да и верить в ее протесты он не собирался изначально. Внезапное движение с его стороны заставляет невольно обернуться. Без лишних слов, он сгибается, кладя жестяную банку на асфальт и, разогнувшись, встает прямо перед Мэй. — Холодно же. Протесты по-прежнему в силе. Мэй только начинает хмуриться и раскрывает рот, чтобы звучать как можно убежденнее, но Чонгук перекрывает все попытки одним движением, сократив между ними расстояние и прижав ее к себе окутанной кожанкой, в карманы которой спрятал свои ладони. — Если не хочешь, чтобы я ее снимал, постоим так. — раздается его голос прямо у уха, обдавая шею теплым дыханием, — Ты дрожишь. Мурашки по телу теперь вовсе не от холода. Мэй замирает сжавшись в краях кожанки, и перестает моргать. В нос снова ударяет этот легкий цветочный аромат, и легче от этого не становится. Теплее — однозначно, только осталось понять из-за кожанки ли, или из-за внезапно учащенного пульса. Должно быть, он чувствует его своей грудью, потому что прижата девушка близко, уткнувшись носом в его плечо. Черт бы побрал этого Чон Чонгука. — Если давлю на переломы, скажи. — обеспокоенно звучит он, но в ответ доносится лишь сбитое дыхание. О каких переломах идет речь, девушка больше понятия не имеет, как и о том, что в целом происходит. Она стоит обездвижено еще несколько минут, так и ни разу не моргнув, после чего судорожно выпускает воздух через нос и опускает плечи, позволяя себе расслабиться. Приятно. По-другому рядом с ним быть не может. Тяжело не думать о Чонгуке. Тяжело не вспоминать мелочи его поведения и каждое слово, произнесенное им для нее. Он не старается и даже не пытается произвести какое-то впечатление, просто существует рядом и заставляет сердце биться чаще. Иногда Мэй кажется, что она выдумала его в собственной голове после всех страданий в отношениях, но он каждый раз заставляет ее верить и надеяться. Даже сейчас, казалось бы, просто греет ее в своей кожанке, просто держит в объятиях. Подумаешь. Просто пахнет невероятно. Всего-то. Сзади их дома, впереди элитные дворы, еще дальше огромный мегаполис и тысяча нерешаемых проблем, но фокусироваться она может только на происходящем: на его спокойном дыхании, на его пульсе, касаниях. Хотелось бы, чтобы так было всегда. Рядом с Чонгуком. — Так хорошо. — полушепотом выдает Мэй, уже сама прижавшись ближе. Медленно прикрывает глаза и чувствует, как успокаивается сердце, — Не понимаю почему. Необъяснимое чувство. Ветер проходит сквозь них, забираясь под одежду, но теперь от этого приятно. — Не надо понимать, можно просто наслаждаться. — А если я так не умею? — сквозь улыбку произносит она, — Я же любопытная и дотошная. Невозможно не улыбаться, когда улыбается Мэй, пусть ему и не видно ее лица. Ему ведь тоже хорошо рядом с ней как ни с кем другим, но он прекрасно знает почему. И его все еще забавляет, что после всего произошедшего между ними, она продолжает сомневаться и отрицать, словно такого быть не может. Может еще как, и для Чонгука это явно не предел. — Полагаю… — протягивает он тихим голосом, думая о чем-то, — людям хорошо, когда они любимы. Искренне. Снова повисает молчание, прерываемое лишь шелестом листьев. — Все еще не понимаешь? — продолжает он, так и не получив реакцию. — Не уверена. И вряд ли у Мэй когда-нибудь получится быть уверенной, но она хочет в это верить, потому что других причин она найти не может. Никогда ей не было так спокойно рядом с кем-то, никогда так не накрывали ее эмоции при взгляде на человека. Да, она влюблялась раньше и искренне любила, но в этот раз все эти чувства ощущаются иначе, от того и тяжело разобраться. — Просто люблю тебя. — произносит он на родном для них языке, — Надеюсь именно это ты и чувствуешь.