Драпетомания

Возможно, сегодня не лучший день для подобных новостей. — Что? — женщина у раковины тут же откладывает губку и немедленно разворачивается лицом к Мэй. Да, определенно не лучший. — Я подаю на развод. Повторять во второй раз оказывается гораздо сложнее, особенно когда уже понимаешь какую реакцию следует ожидать. Мать девушки, впрочем, тяжело назвать эмоционально сдержанным человеком, и сейчас это не очень-то и облегчает ситуацию. Говоря откровенно, совершенно не облегчает. Мэй дожевывает несчастный кусок панкейка с кимчи и медленно выпускает воздух, так, чтобы остальные в комнате не услышали. Тишина жутко напрягающая, сидящий за столом отец кажется затих еще после первого ответа, мать у раковины очевидно проходит через все стадии принятия, и только сидящий напротив брат молча отодвигает тарелку со своим куском панкейка и заметно напрягается. Вряд ли эта новость сильно удивила его, но повисшая атмосфера явно ничего хорошего не предвещает. После вчерашних приключений он ничему уже не удивляется. — Что ты такое говоришь, Арым? Да, матери понадобится немало времени, чтобы понять услышанное, этого стоило ожидать. — Утром оставила в его кабинете форму заявления о расторжении брака. — упорно выдавливает сдержанный тон Мэй, — Он либо подпишет ее, либо будет очередной скандал. — А другого… — Другого варианта быть не может. Избежать скандала, конечно, звучит фантастически, но сейчас как никогда хочется поверить в чудеса, магию, вселенную или еще что — лишь бы сработало. Пусть хоть раз в жизни ее поступки на эмоциональном порыве окажутся на ее стороне. Хотя бы раз. Не получилось доложить в полицию, так пусть получится подать на развод — переход конечно далеко не гладкий, но Мэй никогда не выделялась стойким терпением. Пожалеет ли она об этом завтра? Вероятнее всего, сегодня вечером. На данный момент, когда эмоции со вчерашнего дня все еще комом стоят в горле, а в соседнем доме сидит Чонгук со швами на лбу и температуой, думать о том, какого будет дальше не получается. Мэй зла и напугана, в этом «дальше» кроме полной потери контроля над состоянием Луиса она ничего не видит, от того и развод кажется более безопасным решением по сравнению с риском найти кого-то (с высокой вероятностью Чонгука) убитым. Скажи ей кто-нибудь об этом пару месяцев назад, в ответ бы вышел только громкий смешок потому что «Луис конечно импульсивный, но ты драматизируешь» — Сэллине часто приходилось выслушивать это оправдание. Люди недооценивают силу эмоций и крайности, до которых они могут дойти, даже не заметив. «Хочешь откровенно? Ничего уже хорошо не будет, никогда и не было. Тебя слишком долго не было рядом, ему не от кого было получать поддержку и самоутверждение на протяжении всего этого времени, после аварии — подавно. Пока ты была в коме, он разозлился потому что испугался того, насколько он оказался близок к тому, чтобы потерять тебя безвозвратно. В искренность его чувств я больше не верю, ему страшно за себя. Соответственно, чем больше его страх, тем агрессивнее он становится. Это к тому, что теперь, когда он понимает, что действительно может не вернуть тебя, он будет идти на крайние меры, так как обычные больше не работают — он давно это понял. С каждым часом проведенным без тебя его мысли будут становиться сумбурнее, о рациональности молчу, ее и без этого было немного. Поэтому не совру, если скажу, что он начинает сходить с ума. Думаю, так оно и есть» Когда Сэллина говорила об этом, сидя с бледным лицом в своей квартире, Мэй верить ее словам не смогла. Теперь же в очередной раз убеждается, что эта девушка не открывает рот без причины. Казалось бы за столько лет дружбы давно пора принять это, но про отсутствие рационального мышления при влюбленности еще никто не забывал. Наблюдать за адом и находится внутри него — совершенно разные перспективы. — Арым. — мать заметно хмурится, усаживаясь за место напротив, — Что случилось? О, с чего бы начать, мам. Девушка смотрит на лицо женщины внимательно и нервно поджимает губу потому что понимает, что поддержки от неё ждать не стоит. Неприятно, но ей не привыкать. Бывало хуже. — Это из-за беременности? — уже тише добавляет женщина, выбивая весь остаток воздуха из легких. Ну конечно беременность и внуки, все всегда заканчивается ими. — Хватит про беременность, мам. — внезапно раздается напряженный голос Сокджина. Родители автоматически разворачиваются к нему и сразу же замечают раздражение на его лице, — Вам стоило говорить за ужинами о чем-то другом помимо детей, может быть тогда бы поняли, почему все пришло к разводу. Мэй опускает голову, нервно потирая костяшки, и с трудом контролирует дыхание. Как же противно от самой себя. Почему в конечном итоге от ее проблем страдают все? Атмосфера на кухне до мурашек неприятная, очень хочется выбежать на улицу — это касается всех членов семьи. Недовольные родители — событие редкое, и сейчас они явно дают понять, что из услышанного их ничего не устраивает. — Я позвоню миссис Вильсон. — сдержанно вздыхает мать, после чего схватив телефон, уходит со стола. Мэй и не пытается остановить, пусть все идет на самотек. Переживать сейчас за каждую мелочь кажется самым бесполезным занятием, в конце концов, хуже уже не будет точно. Решившись на такой шаг, бежать с криками мольбы за матерью — смехотворно и противоречиво, если не учитывать, то, что в любую минуту девушка сможет передумать. Хотя, получится ли? Остатки апельсинового сока кажутся безвкусными, возможно дело в напряженном отце, который теперь сидит недалеко от нее непривычно тихо, особенно по сравнению с встревоженной матерью с телефоном у уха. Мэй едва заметно поднимает свой взгляд на него и пытается выловить хоть какую-то реакцию, но безрезультатно — он слишком глубоко погрузился в свои мысли. Наверное, это вполне ожидаемо, но Мэй зацикливается на этом настолько, что не сразу обращает внимания на раздавшийся по всему дому звонок. Да, наверное она выискивает не просто «хоть какую-то реакцию», а именно одобрение и поддержку, потому что знает, что для родителей принять эту новость возможно даже в разы тяжелее чем для самой Мэй. Стоит только вспомнить счастье на их лице в день ее свадьбы — и объяснять ничего не нужно. — Луис. — словно кипятком по лицу приводит в себя голос брата. Мрачный и равнодушный голос брата. Впрочем, большего и говорить не надо, чтобы заставить все внутренности девушки больно сжаться изнутри. Конечно, она понимала, что рано или поздно он объявится. Только толку от этого нет, все равно каждый раз ощущается как первый — все так же пугающе и больно. — Мэй здесь? И этот не исключение. Еда закончилась, нужно выкручиваться из ситуации иначе. Девушка инстинктивно хватает телефон, только бы создать иллюзию занятости и отвлечь себя, но, честно говоря, это только усугубляет ситуацию. Если быть точнее, сообщение от Сэллины полученное полчаса назад, которое Мэй, к сожалению, увидела только сейчас. «Вильсон заявился ко мне, требовал твое местоположение. В этот раз послал его на хер Тэхен. Кажется, он едет к твоим родителям. Если что на связи» Если совершенно безобидный Тэхен послал Луиса, значит тот явно сходит с ума. Замечательно. — Пропусти, мне нужно поговорить с ней. — продолжает доносится его голос из коридора. Достаточно. По крайней мере, с брата, который продолжает вылезать из кожи вон из-за нее, пока она сидит на этой кухне и избегает последствий собственных действий. — Сокджин, пропусти, я поговорю с ним. — останавливает она его посреди речи, перед этим понаблюдав за его отчаянными попытками остановить Вильсона. Судя по всему, попытки были спокойными и сдержанными, но на импульсивном Луисе такое никогда не работает. — Объявилась. Вот он, любимый неповторимый тон. У Луиса все на лице написано: он проклинает каждую клеточку ее тела своим взглядом. Взъерошенные волосы, которые обычно лежат идеальной укладкой, местами мятая рубашка и подрагивающие скулы — все кричит за него. — Выйдем во двор. — с трудом поднимает на него свои глаза девушка и, наконец, выдерживает зрительный контакт. — Нет, мы поговорим здесь. — Вильсон обрывает ее моментально, — Пусть все знают, что происходит. О, его мысли, оказывается, могут быть разумными. С другой комнаты доносится приближающийся шорох тапочек матери, которая тут же срывается на шум, отец еще не двигался, но, наверняка, прекрасно все слышит из кухни — кажется, будет очень весело. Мэй продолжает смотреть Луису в глаза несмотря на невыносимое желание отвести взгляд и с трудом сглатывает ком в горле, понимая, что больше прятаться от семьи не получится. В конце концов, они не виноваты в том, что она по своей воле предпочла умалчивать обо всем, теперь же они должны знать и видеть всю картину в чистом виде. — Я уже поставила их в известность. — унимает дрожь в голосе, — Теперь, полагаю, твои родители тоже в курсе. Сжатый телефон в ладони женщины говорит за себя, Мэй и объяснять не нужно. — Спасибо, что удосужилась известить меня тоже. Повезло еще, что я обратил внимание на этот документ на столе. — показательно машет этой самой бумагой, — Так бы и не узнал, что оказывается разведен. Справедливо, поступок не из самых мудрых и рациональных. Правда почему-то по этим стандартам в браке оцениваются только поступки Мэй, Вильсону же допустимо и простительно многое, даже нарочное сбивание человека на автомобиле. — Теперь ты знаешь. — вздирает брови девушка. — Я не собираюсь подписывать его. — Кто бы сомневался. Тяжело, но она держится. Эмоций сейчас намного больше, чем чувств, и это только играет на руку. Хотя остались ли какие-либо чувства там — вопрос уже совершенно другой. Вспоминая о том, что в соседнем доме сидит человек в разбитом состоянии со швами на лбу, кажется, что нет, ничего не осталось. У Мэй закончились оправдания. — Мэй. — цедит сквозь зубы Вильсон. Кажется еще немного и сорвется с цепей: он то и дело дергается с места и сжимает кулаки, не зная куда деть свою ярость и негодование. Удивительно, что все еще сдерживается, за исключением повышенного тона, — Почему ты не обсудила это нормально? Почему я теперь вынужден стоять здесь и разъяснять наши отношения в доме твоих родителей? Сзади вновь раздается шорох, кажется, мать подходит еще ближе. Только этого сейчас не хватало. — Потому что ты больше не в состоянии мыслить нормально. — скрещивает руки на груди из-за сильного дискомфорта, — Сможешь ответить почему закатываешь скандалы в палате с женой в коме, после того как она разбилась на мотоцикле? Или почему принципиально сбиваешь Чонгука на парковке офиса посреди белого дня? — дрожь в голосе все же едва заметно проскальзывает, — Дай мне хоть одну причину, которая убедит меня в том, что ты находишься в адекватном состоянии, тогда и буду вести прямой диалог с тобой. Мэй выдерживает паузу, несмотря на то, что прекрасно понимает, что оправданного ответа на эти вопросы быть не может, и спиной чувствует, как замирает стоящая сзади мать. Надо будет извинятьтся за все эти умалчивания позже, но сейчас она делает как и договорилась — пусть знают все. — Тогда и разговор на этом закончен. — все же отводит взгляд девушка, разочарованно вздохнув, — Либо подписывай, либо приходи позже, когда сможешь дать ответ на эти вопросы. Его сжатые ладони дрожат, она прекрасно видит это. Видит каждую деталь: его выпирающие вены на шее и лбу, подрагивающий кадык, вздымающую грудь. Видит как никто другой, потому что знает наизусть все реакции его тела, знает, что своими словами только выводит его еще сильнее, но ничего с этим поделать уже не может. Не может и не хочет. Со всей любовью к Луису и ненавистью к себе, но Мэй все-таки исчерпала свой лимит, хотя каждый раз думала, что добралась до него. Она окидывает Вильсона взглядом с ног до головы, взглядом полным обидой и презрения, после чего тихо вздохнув, разворачивается лицом к брату и родителям с намерением закончить на этом разговор, но не спешит уходить, потому что знает, что это еще не конец. Не просто так же она провела столько времени с этим человеком в браке, его реакции она правда вызубрила наизусть, каждую дотошную мелочь. Мысленно отсчитывает четыре секунды после чего сгибает губы в грустной ухмылке, когда слышит оглушающий звук рвущейся бумаги. Луис разрывает заявление на развод на мелкие куски, безжалостно комкает бумагу, выбрасывает на пол и давит подошвой обуви. Была бы зажигалка, наверняка бы сжег ее вместе с домом — совершенно не удивило бы. И то, что он в следующую секунду перестает сдерживать себя, сокращает расстояние между собой и Мэй, и больно тянет ее за запястье — тоже. — Едем домой, сейчас же. Как же, черт возьми, больно. — Убери руку. — тут же отмахивается она. — Нет. Кажется еще одно сопротивление и ее кисть разорвет на части. Девушка сжимает челюсти от боли и чувствует, как к глазам подступают слезы от досады — даже не может дать отпор. Нет, она не сдается, продолжает вырывать ладонь несмотря на адскую боль, но Луис даже не обращает на это внимания. Как и родители, молча наблюдающие за происходящим. Сокджин же выкрикивает что-то в след, но, видимо, «оставь нас в покое» от Вильсона оказывается для него достаточно убедительным. Обидно, но объяснимо. Этот вопрос они должны решить только вдвоем. — Остановись. — выдает Мэй, когда они оказываются во дворе дома, — Луис, я сказала остановись! Голос все же срывается на крик. Грудь девушки судорожно сжимается, зрачки расширены. Луис останавливается посреди двора, с силой тянет ее, останавливая напротив себя, после чего все же отпускает ее покрасневшее запястье. Видит влагу в уголках ее глаз, смешанную злость с обидой, но ничего с этим не делает, просто ждет. — Я никуда с тобой не поеду. — голос продолжает переходить на крик. Мэй шипит, потирая свое запястье и судорожно ловит развивающие на ветру волосы, с трудом сдерживая слезы, — Я все тебе сказала, черт возьми, разорви хоть тысячу этих договоров, ничего это не изменит. — поднимает на него взгляд, шмыгая носом, — Я больше не хочу быть с тобой, меня выворачивает от мысли о том, что мой дом это гребанный пентхаус с тобой, ненавижу приходить на работу потому что несколькими этажами выше сидишь ты, боюсь идти к подруге или родителям потому что ты обьявишься в любой момент — с меня хватит. Черт возьми, лучше бы я сдала тебя вчера в полицию. — она зарывается руками в волосы и судорожно выдыхает, — Ты же почти убил его, боже. — Замолчи. — цедит сквозь зубы он. — Замолчать? — девушка тут же приближается к его лицу, — Завтра если убьешь его, тоже прикажешь замолчать? Ты, блять, в своем уме? Еще секунда и мог бы быть удар, но Мэй этого ожидала, от того и моментально ловит его руку на полпути, не отрывая взгляда от его глаз. Кажется, чем дольше он находится рядом, тем сильнее она теряет контроль над эмоциями. Возможно, соседи в ближайшем радиусе отчетливо слышат эту ссору, но это явно не в ее приоритете сейчас. В приоритете сейчас не сойти с ума окончательно, пока Луиса трясет от злости настолько, что она чувствует это каждой клеточкой тела. Кажется, она сама не сильно отличается. — Давай, ударь меня. — не разрывает контакта, — Столько раз же пытался, что теперь мешает? Я больше не твоя жена. Кто бы сомневался. Впрочем, Мэй уже в полном отчаянии, поэтому было ожидаемо увидеть вторую поднятую ладонь в воздухе. Она только зажмуривает глаза, инстинктивно поджимая плечи, невольно прекращает дышать, но в этот же момент чувствует, как запястье Вильсона вырывается из ее захвата, а следом до ушей доносится громкий и отчетливый звук падения от удара. Удар резкий и сильный, судя по скорости приближающего звука шагов, нанесен был с разбега. Раскрыв глаза Мэй первым делом замечает выбежавших из дома членов семьи, а следом и лежащего Луиса на газоне. Он хватается за челюсть, сведя брови к переносице, и с трудом фокусирует взгляд на стоящем перед ним соседом. Перед неизвестно откуда взявшимся соседом. Когда девушка осознает, что покрасневшие костяшки, сбитое дыхание и неконтролируемая ярость в глазах принадлежат Чонгуку, вспомнить о том, что нужно дышать выходит невольно, иначе задохнулась бы окончательно. Она раскрывает рот, пытаясь подать хоть какую-либо реакцию, но становится страшно: она никогда не видела его таким. Недалеко доносится лай собаки, до боли знакомый — Рин. Судя по беспокойству в глазах питомца и волочащейся по земле повязке, ее просто вывели погулять, драка явно не входила в их планы. Надо было, черт возьми, садиться в машину, а не устраивать шоу на всю улицу. Шорох со стороны Вильсона заставляет девушку прийти в себя: она наконец прикрывает рот, возвращая внимание на происходящее, и тут же вздрагивает, когда тот подрывается с места и без лишних заморочек ударяет кулаком по лицу Чонгука. — Луис! — только и успевает выдать Мэй, но, очевидно, толку от того никакого. Чонгук теряет равновесие, но не падает. Вместо этого быстро приходит в себя, слегка морщась от боли, и хватается за воротник рубашки Луиса, прежде чем тот успеет нанести второй удар. Хватает настолько сильно, что, кажется, перекрывает ему доступ к воздуху. И смотрит Вильсону прямо в глаза взглядом, от которого пробирают мурашки до костей. Благо, рядом есть люди, которые умеют реагировать моментально. Сокджин не теряя ни секунды, отцепляет их друг от друга, заламывает Вильсону руки за спину и блокирует любые попытки выбраться, несмотря на то, что тот продолжает отчаянно вырываться, пока Чонгук потирает разбитую губу. Кажется, родители подбегают через несколько секунд, но Мэй уже перестает воспринимать что-либо: на секунду кажется, что она за стеклом, наблюдает за этим не в живую. По крайней мере, очень этого хотелось бы. Тело парализует в буквальном смысле, иное объяснение приросшим к земле ногам найти не получается. Она смотрит то на тяжелого дышащего Чонгука, вытирающий рукавом толстовки кровь с губ, то на Луиса, который теряет самообладание окончательно, оглушив всю улицу криками, и чувствует нарастающую боль в груди. Как все могло дойти до этого? — Ты в порядке? — поворачивается к ней Чонгук, совершенно не обращая внимания на поднявшийся шум. Стоит с швом на лбу, пытаясь остановить кровь из раны на губе, и спрашивает, в порядке ли все у Мэй, которая за прошедшую минуту даже не смогла сдвинуться с места. Не получается, честно говоря и сейчас, поэтому удается лишь растерянно кивнуть в ответ. — Уйди от нее. — продолжают доносится непрекращающиеся крики Луиса, — Даже не вздумай приблизиться к ней, урод. Это, блять, из-за тебя, все из-за тебя… — Прекращай. — Сокджин заламывает руки еще сильнее, выбивая из Вильсона шипение, и насильно разворачивает его в сторону машины. Вид у Луиса неузнаваемый и, в какой-то степени, жалкий: полностью помятая и запачканная одежда, растрепанные волосы, ссадины на лице и ладонях, и неконтролируемое безумие в глазах — он правда продолжает терять здравый рассудок с каждой секундой. Мэй провожает его взглядом до ворот и до боли прикусывает губу, пытаясь унять внезапный приступ тошноты. К горлу вновь подступает ком, от которого желание вывернуть все наружу только усиливается. Настолько, что хочется кричать, громко и отчаянно. Должно быть, так и ощущается накатывающийся нервный срыв. — Арым. — подбегает к девушке мать и тут же хватает за плечи, видя ее затуманенные глаза, — Арым, что же случилось? Голос у женщины дрожит, словно готова расплакаться в любую секунду — Мэй ее прекрасно понимает. Но, судя по всему, мать ее — нет. Совершенно. По крайней мере, произнесенные ею слова убеждают девушку в этом окончательно. — Позволишь ему уехать просто так? — все же срывается на эмоции женщина, — Иди поговори с ним! — Мам… — с трудом шевелит губами. Это весь мир сходит с ума или у Мэй окончательно поехала крыша? — Ты не можешь просто оставить все так. — потряхивает девушку за плечи, а той все труднее воспринимать происходящее — Не хочешь говорить с нами, так поговори с Луисом, он же… — Миссис Ким, достаточно. Рука Чонгука осторожно, но резко приземляется на ладонь женщины и отцепляет ее от оцепеневшей Мэй. Голос у него вымученный, но настойчивый — должно быть, он все еще злится. Женщина поднимает на него растерянный взгляд и, кажется, тоже больше не находит слов, потому что на лице соседа выраженно все, что слышно в голосе ясно и отчетливо. Такой Чонгук не может не вызывать холод по спине. — Неужели его поднятая рука ничего для вас не значит? — он встает рядом с Мэй и позволяет ей скрыться за его плечом. Рана на губе неприятно жжет, но он даже не обращает внимания, — Арым вытерпела достаточно. — голос хрипит, — Оставьте ее в покое. Он осторожно переплетает пальцы девушки со своими за спиной и чувствует, как Мэй крепко сжимает его ладонь, впившись ногтями, и начинает прерывисто дышать, не в состоянии больше держать эту накатывающую волной боль под контролем.

***

— Ты уверена? — вопрос раздается в салоне автомобиля уже в седьмой раз. Наконец найдя свободное место, машина паркуется у огромного небоскреба, однако никто не спешит выходить из нее. — Чонгук, — тяжелый вздох, — все будет нормально. — Действительно ожидаешь, что я теперь смогу этому поверить? Еще один тяжелый вздох, только теперь громче. Девушка отстегивает ремень безопасности, но так и не выходит. Молча откидывается на спинку пассажирского сидения и поворачивает голову в сторону сидящего за рулем Чонгука. Его ладони по-прежнему на руле, вцепились в него намертво и, видимо, не собираются расслабляться. Палец нервно постукивает по кожаной поверхности, брови чуть сведены к переносице, кадык подрагивает — очевидно, ничего из происходящего не вызывает в нем восторга: ни огромный небоскреб перед которым они стоят, ни слова Мэй, которые с каждым повторением одного и того же вопроса звучат все менее утешающими. — Это не может продолжаться вечно. — судорожно выдыхает Мэй и отводит взгляд в сторону, — Я хочу все закончить как можно быстрее. Уже воротит от безысходности. Дрожь в ее голосе только и подливает масла в огонь: Чонгук готов раздавить педаль и вылететь куда-нибудь подальше отсюда. Только бы не видеть ее в такой агонии. Он прочищает горло, устало потирает переносицу, но сразу же отвлекается, стоит только остановить свой взгляд на руке Мэй. Пальцы ее сжаты в кулак, на одном из них по-прежнему выделяется обручальное кольцо. Он скользит взглядом выше, разглядывает мелкие татуировки на предплечье и невольно замирает на той, что выцарапана рядом с созвездием льва. В груди все неприятно сжимается. — Я буду ждать здесь. — сдается Чон, упершись лбом в ладонь, — Если не услышу каких-либо новостей в течении получаса срываюсь наверх. — на секунду замолкает, — Хотя бы сообщение, пожалуйста. Глаза направленные на ночные уличные фонари беспокойно отражают их свет, позволяя Мэй вычитать его эмоции. — Хорошо. — полушепотом произносит она, — Обещаю. Чонгук вновь возвращает внимание к девушке, и они так и замирают, смотря друг другу в глаза. Много сомнений, много опасений и столько же злости. Никто из них не хочет делать что-либо в этой ситуации, но, к сожалению, во взрослой жизни все не решается само по себе, время не лечит. Поэтому остается лишь давить из себя улыбку, чтобы стало хоть чуточку спокойнее, чем и руководствуется Мэй прежде чем покинуть салон автомобился, оставив программиста наедине со своим беспокойством. Ночной воздух приятно заполняет легкие. Она медленно выдыхает его, осматривает вызубренный до деталей район и поднимает голову наверх в надежде увидеть нужные окна, но, очевидно, отсюда невозможно увидеть окна пентхауса. Значит выбора точно нет, нужно подниматься. Мэй не знает чего ожидать, но страха или сомнений больше нет, желание наконец выбраться из этого дурдома и вдохнуть полной грудью теперь гораздо сильнее. Будет ли Луис сейчас кричать, вновь поднимать руку или сносить все в доме — уже неважно, если это принесет результат, она готова на все. Беспокойство Чонгука она понимает, после утреннего скандала ей самой казалось, что видеть и слушать Вильсона она больше никогда не захочет, но ведь с Мэй так и не бывает. Она совершенно не умеет злиться на Луиса, даже когда поднимается в их дом с очередным заявлением на развод в руках. Наивно ли с ее стороны надеяться, что они смогут разойтись на хорошей ноте? В коридоре и гостиной полная темнота, за исключением тусклого освещения от панорамных окон. Посуда на кухонном островке нетронутая, пульт от кондиционера и телевизора аккуратно лежат на своих местах. Девушка проводит пальцем по поверхности стола, но на палец не прилипает и пылинка — должно быть, заказывает клининговый сервис. Спальня тоже пуста, постель идеально заправлена. На секунду Мэй начинает сомневаться, дома ли он вообще, но когда заворачивает в коридор и видит едва заметную линию света под дверью рабочего кабинета невольно вздыхает. От волнения или облегчения — непонятно. Тихий стук — в ответ тишина. Она прислоняется ухом к двери и, услышав звук от нажатия клавиатуры, все же решает дернуть ручку самостоятельно. Будь, что будет. В конце концов это тоже ее дом, пусть ее и давно здесь не было. В кабинете горит только торшер около рабочего стола, за которым сидит Луис с сосредоточенным взглядом. Ладонь его прижата к губам, брови, как обычно, нахмурены. Судя по отсутствию реакции, появление Мэй здесь для него вполне ожидаемо, рад он этому или нет. — Занят? — все же решается подать голос девушка, встав в проеме двери. Пульс нещадно разрывает грудную клетку, но лицо держится уверенно. По-другому нельзя. — Заходи. — звучит отстраненно, даже не одаривает взглядом. К чему ей теперь готовится? Поджав бумагу ближе к себе, Мэй тихо сглатывает и, стараясь не создавать лишнего шума, проходит вглубь кабинета. Пока подходит к столу, оглядывается по сторонам и рассматривает детали: книги на полках исключительно для вида, непривычно большое количество документов на столе и два бокала от виски — один пустой, другой еще недопитый. Запах алкоголя, бумаг и одеколона Луиса крепко въедаются в нос, вызывая смешанные эмоции: раньше ей безумно нравилось это сочетание, сейчас же от него неприятно ноет в груди. Звук нажатий по клавиатуре, единственный источник шума, внезапно прекращается, стоило Мэй только остановиться прям перед столом Вильсона и бесшумно положить заявление на стол. Она ничего не говорит, лишь молча поднимает на него свой взгляд и выжидающе смотрит. «Как я и говорила» — отчетливо вычитывается на ее лице, словно она уже готова к тому, что Луис разорвет бумагу на части и в этот раз. Однако, первые две минуты ничего не происходит. Он просто останавливает работу, замирает, уставившись на форму заявления и пальцы девушки, уверенно протягивающие ее, и совершенно никак не реагирует. Не сказать, что это успокаивает. — И что после этого? — хрипло доносится его голос. Усталый и равнодушный голос. Дышать вдруг становится трудно. — Юридические разборки. — прочищает горло, — Но мне ничего от общего имущества не нужно, у тебя, в любом случае, больше прав. — И зачем оно мне? — скептически выгибает бровь Вильсон, вновь возвращая внимание к экрану компьютера, — Я покупал его с мыслью о том, что здесь будет расти и жить наша семья. Мэй, кажется, физически чувствует, как холодеет все изнутри. — Можешь продать. — нервно поджимает губы, — Или оставить на будущее. Как же, черт возьми, тяжело и неприятно. Мэй говорит о его будущем, в котором больше не хочет видеть себя, но стоит ей только представить Луиса с другой семьей, как к горлу тут же подкатывает колючий ком. Разве должно быть так, когда она стоит с требованием развода? А может все сложилось бы иначе, если бы она была способна вынести ребенка? Не пришлось бы избегать разговоров из-за страха отторжения из-за бесплодности и позже переживать это отторжение. Может, все-таки получилось бы стать счастливыми? — Ненавижу в тебе это. — почти шепотом выдает Луис, внезапно откинувшись на спинку стула, — Ненавижу, когда ты делаешь так. Просто взять и оставить заявление на столе, ничего не сказав и не объяснив. — устало потирает переносицу, — Какой реакции ты ожидала от меня, Мэй?. Поднимает взгляд на девушку и выжидающе смотрит. Должно быть, он впервые злится настолько тихо. — Не поднятой руки, как минимум. — невольно сжимает кулаки. — А как максимум? — Ничего. — признает она, — Потому что знаю, что есть более рациональные способы потребовать развода. — выдерживает молчание, во время которого Вильсон задумчиво осматривает ее, — Ты сам не оставил мне выбора. — Чонгук не оставил нам выбора, вмешавшись в наши отношения. Он отводит взгляд, нервно вздохнув, и разворачивается на стуле в сторону окна, видимо, чтобы унять возрастающее раздражение. Наверняка утреннее поведение грызет его совесть, как и в любой другой раз, когда он срывался на поднятую руку, хоть и не решался ударить, от того и теперь подавляет эмоции. — Я впустила его добровольно. — тон ее звучит твердо. — И хочешь теперь вышвырнуть меня? — Не хочу. — судорожный выдох, — Поэтому я и здесь, Луис. Только безумный мазохист будет возвращаться к тебе после всего этого, и я была им и буду всегда, как видишь. Потому что я не умею ненавидеть тебя, как бы не пыталась. — невольно сжимает челюсти, — Я здесь, потому что ты все еще дорог мне. Тихий смешок со стороны Вильсона звучит довольно грустно и отчаянно. Он тянется рукой к недопитому бокалу с виски, осторожно покручивает остатками льда и отпивает, чуть сощурив взгляд. — «Дорог». — повторяет он, задумавшись, — Иронично слышать это с заявлением на развод в руках. — Я делаю это не только ради себя. — Мэй кладет ладонь на поверхность стола, — Посмотри на себя, — указывает головой на его же лицо, — ты устал от наших отношений не меньше меня. — Луис замирает, — Любовь не должна доводить до сорванного эмоционального контроля, у тебя до сих пор трясутся руки. Она правда знает наизусть каждую деталь в Луисе, потому что эти детали всегда завораживали, вне зависимости от того, были ли они хорошими или неприятными. Все, что делало его личностью — все заставляло тянутся к нему сильнее и сильнее. Даже сейчас из-за этого она продолжает думать о нем. Когда эмоции отступают, Мэй снова возвращается к Луису — так было всегда. — Он будет вместо меня? — в его голосе слышится сомнение, раздражительность и, кажется, грусть. Он делает еще один глоток и, наконец, разворачивается лицом к Мэй. — Без понятия. — искренне отвечает девушка, чувствуя, как при мысли об этом становится невозможно дышать, — Тяжело представить это себе, пока ты рядом. У меня никогда никого кроме тебя не было. Первые серьезные отношения, первая совместная ночь, первый брак и первые яркие чувства — вся часть этой жизни принадлежит Луису, и она все еще не жалеет об этом. Потому что он ее первая любовь, самая на то настоящая и крепкая. Настолько, что стоя сейчас перед ним с этой бумагой, кажется, что она голыми руками сдирает с себя кожу. Невыносимо больно. — Но уйти ты хочешь больше. — взгляд у него безжизненный. — Да. — К нему. Мэй молчит с секунду. — Да. Она все еще ни в чем не уверена, но чувства говорят за нее. Идти у них на поводу — губительно, Мэй должна знать об этом как никто другой, но это не останавливает ее. По-другому, пока, не получается. Да и предел ее закончился, не может она давить себе по горлу вечно. — Это я ненавижу больше всего. — кладет бокал на стол Вильсон и устало потирает ладонями лицо, — И никогда не смирюсь. — Смиришься. — произносит она убежденно, чуть нахмурив брови, — Поймешь, почему этот развод был нужен, найдешь себе подходящего человека, который не будет доводить тебя до эмоциональных крайностей, сможешь пойти на уступки и создать семью. — на последнем слове голос невольно вздрагивает, — Вырастишь и воспитаешь детей, как и мечтал всегда. Луис смотрит в ее глаза долго и проницательно, даже на фоне тусклого освещения видно, как замирают его зрачки. Он сдерживается, с трудом, но сдерживается. Только теперь не от злости, которой он так привык маскировать свои «слабые» эмоции, а от боли, после каждого произнесенного Мэй слова. — Так легко говорить это, не так ли? — уголки его губ сгибаются в отчаянии. Он смотрит на девушку еще несколько секунд, понаблюдав за ее напряженным телом, после чего внезапно встает с места, — Разорвать все, что мы так долго строили и теперь пытаться утешить бесмысленным «смиришься». Нет, Мэй. — подается вперед, упершись пальцами в стол, — Не смирюсь никогда, потому что никто мне кроме тебя не нужен. Но быть ненужным тоже неприятно, не представляешь насколько. — наконец опускает голову и берет в пальцы ручку, — Сделаю это, пока спокоен. — притягивает к себе заявление, после чего одним движением ставить подпись, — Только ради тебя. Когда бумага оказывается перед глазами девушки, пульс словно приползает к горлу, не позволяя нормально дышать. Она пробегается глазами по одной и той же строке несколько раз и с трудом принимает увиденное. Казалось бы, ради этого она и пришла, тогда почему так бросает в холод? — Что-то еще от меня нужно? — его голос заставляет вздрогнуть. Мэй поднимает растерянный взгляд и тут же осознает, что Луис по-прежнему стоит, наклонившись близко к ее лицу. Нет, легче не становится, хотя она была уверена, что должно было. Ни тон его голоса, прикрывающий дрожь, ни взгляд полный отчаяния — ничего в нем не позволяет вздохнуть с облегчением. Особенно, когда он стоит так близко и внимательно изучает лицо своей жены. Теперь, видимо, бывшей. Почему, черт возьми, от него так трудно уходить? — Нет. — едва заметно мотает головой Мэй, — Спасибо. — Не выглядишь счастливой. — подмечает он уже полушепотом. Влажные глаза, стиснутые челюсти, вздымающая грудь — это далеко не облегчение или счастье, он видит это отчетливо. — И не должна быть. — шумно сглатывает девушка и выпрямляется в спине, — Мне тоже тяжело уходить, даже по своей инициативе. Вся моя жизнь вертится вокруг и ради тебя. Теперь же когда делаю первый шаг навстречу себе кажется, как будто душу себя собственными руками. И вновь молчание, сопровождающееся лишь беспрерывным зрительным контактом. Кажется, никто из них даже не вспоминает о моргании. — Тогда поцелуешь в качестве последнего поступка ради меня? — опускает взгляд на ее губы, — Я уже забыл, какого это. Его дыхание на ее лице подливают масло в огонь, тяжело держать себя в руках и трезво мыслить. Рядом с Луисом, в принципе, это никогда не было возможным. Теперь же этот усталый хриплый голос и отчаяние, которое он никогда раньше не показывал не оставляют ей выбора. На секунду ей кажется, что она хочет. Хочет вновь коснуться его, почувствовать его губы, тело, теплоту. Хочет даже засомневаться в поспешности своих решений, потому что он слишком близко. От того и невольно подается вперед, сокращая между ними расстояние, только прикрывает глаза, в попытке отречься от громких мыслей, как тут же внезапно для самой себя вздрагивает всем телом. «Я буду ждать здесь» — Нет. — шепчет она, резко отстранившись, — Я не могу. «Не могу позволить себе дать слабину, вновь пробудить чувства, которые так отчаянно пыталась побороть. Не могу выбросить столько страданий ради одного поцелуя. Не могу, потому что на самом деле невыносимо хочу этого» — Ясно. — отдаляется Вильсон с отчетливым «этого следовало ожидать» на лице, после чего тянется к бумагам на столе и начинает поспешно складывать их в стопку, — Тогда я ухожу. Собери все, что нужно и больше не возвращайся. — в глаза он ей больше не смотрит, но тон голоса равнодушный, — Я подписал заявление сегодня, но могу разозлиться и передумать заново, поэтому тебе лучше исчезнуть до этого. — секундное молчание, — Я делаю это только ради тебя. В конечном итоге, в этом просторном пентхаусе Мэй остается одна. Лампа в торшере по-прежнему освещает кабинет, запах одеколона все еще въедается в нос — оттого и сложно сдвинуться с места. В груди ноющая боль от невыносимого чувства вины и потери. Неужели так и выглядит дорога к спокойной жизни?

***

Первый звонок, второй. Стук в дверь, снова звонок, следом уже телефонный — в ответ лишь монотонные гудки. На часах без десяти одиннадцать вечера, что означает, что обещанные полчаса прошли еще семнадцать минут назад, но никакого намека на существование от девушки так и нет. Если предположить, что Чонгук все-таки не сошел окончательно с ума и уехавший из дома Луис не был галлюцинацией его сотрясенной головы, то поводов волноваться у него еще больше. Как бы не оказаться теперь в истории про убийство партнера вместо изнуряющей мелодрамы. Стук в дверь, звонок, а потом наконец-то выпущенное «к черту», прежде чем агрессивно дернуть тяжелую дверь за ручку — стоило додуматься сразу. Открытый вход конечно удобно, но позитивных мыслей от этого больше не становится. Чонгук осторожно проходит во внутрь пентхауса и невольно задерживает дыхание, видимо, от сильного напряжения: полная темнота за исключением света домов из панорамных окон и оглушающая тишина, вызывающая мурашки по телу. — Мэй? — выдает он вполголоса, но получает лишь едва слышное эхо от просторных стен. Теперь точно нет причин отбрасывать самые страшные опасения, после вчерашнего поведения Вильсона от него можно и нужно ожидать чего угодно. Впрочем, именно по этой причине ничего его в этой богатой обстановке не привлекает: ни трехметровые натяжные потолки, ни дизайнерски продуманный интерьер, ни мраморные полы в большинстве комнат. Привлекут они его только в том случае, если приведут его к Мэй и, вроде как, спустя четырех минут нервного поиска, они наконец это делают. Мэй жива. Мэй в безопасности. Громкий облегченный вздох вылетает из губ невольно, стоило ему только замереть у двери и заметить знакомый силуэт. Чонгук никогда не считал себя излишне эмоциональным или впечатлительным, но чем глубже заходит его общение с Мэй, тем больше сомнений начинает подкрадываться в его голову. Возможно, настолько переживать за нее — ни есть нормально, и он обязательно когда-нибудь задумается об этом, но это когда-нибудь будет точно не сейчас. Сейчас ему важно, чтобы она была в безопасности, потому что меньше всего на этом свете он доверяет Луису. И слава всему возможному, он всего лишь излишне накрутил ненужных мыслей. Правда, облегчение почти в ту же секунду сменяется ярким недоумением, когда он все же оглядывается вокруг и понимает, где находится. Во первых, пентхаус, оказывается, огромный. Стоило догадаться об этом спустя десяти минут поисков девушки. Во вторых, здесь все на самом деле дорого: начиная от деталей в виде материала для мебели и заканчивая неясными приборами, о которых простые люди даже понятия не имеют. Чонгук довольно далек от среднего класса, когда речь заходит о заработке, но и элитные пентхаусы вроде этого тоже находятся за границами его амбиций и представлений, от того и с каждым переводом взгляда взрастает удивление. В третьих, в этом пентхаусе, судя по выбивающему из колеи шума воды, есть бассейн? Просто вот огромная комната с шезлонгами, диванами, тусклым освещением и бассейном? — Чонгук? — женский голос отбивается эхом по просторным стенам, помогая ему немного прийти в себя. Его изучающий взгляд наконец замирает на бассейне и после этого больше не двигается. Не получается, даже если постараться. Мэй действительно жива и в безопасности, иначе бы вряд ли могла бы смотреть на него так, упершись локтями в край бассейна, пока капли воды медленно скатываются по волосам, лицу, шее, а затем снова уплывают. Освещение вокруг действительно очень тусклое, исходит в основном только от самого бассейна, пары линейных люминесцентных ламп по краям комнаты и прозрачного потолка, открывающий вид на ночное небо сквозь плотное стекло. От того Чонгук и с трудом разглядывает лицо девушки, но отчетливо видит ее силуэт в воде. Завораживающий силуэт. С каждым шагом вглубь этой комнаты становится красивее: комнатные растения, гармонично вписывающиеся в интерьер, картина высотой на всю стену и синеватое отражение на всех поверностях. Чонгук останавливается у ближайшего к бассейну шезлонга, еще несколько секунд оглядывается по сторонам, после чего вновь возвращает внимание к Мэй. И, возможно, чуточку жалеет. — Прости, я не сдержала обещание. — с сожалением выдает она, когда чувствует его взгляд на себе, — Слишком загрузилась, поэтому решила привести себя немного в чувства. Из воды теперь виднеется только ее голова, которую она неловко опускает. — Ничего страшного. — прочищает горло он, — Просто хотел убедиться, что все в порядке. Не буду беспокоить. На самом деле, внутри все невольно сжимается. Возможно дело в освещении, создающее такую интимную обстановку, или в приглушенном шуме воды, которое так и кричит об умиротворении, но Чонгук не хочет прерывать этот момент для нее. Особенно, после такого разговора с Луисом. Презрение — это лишь его личные проблемы, для Мэй же это расставание с мужем, которого она искренне любила на протяжении долгого времени. Став свидетелем того, насколько безжалостно она отдавала себя отношениям, вполне ожидаемо видеть, что вместо долгожданного облегчения ее накрывает огромной волной боли и страха. Никто не говорил, что это будет легко. — Останься, пожалуйста. — дрожь в ее голосе не позволяет даже развернуться, — Ненавижу быть одной. А Чонгук ненавидит уходить от нее. — Хорошо, — отводит взгляд в сторону, — но… — Заходи. — ловит сомнение на его лице, — Если не смутит, конечно. — и едва заметно улыбается. Смутит ли его это? Когда он вновь возвращает внимание к девушке, та погружается в воду с головой и уплывает к центру бассейна, наслаждаясь теплой водой. Действительно выглядит расслабляюще — именно в этом она и нуждается больше всего. Может поэтому она выглядит гораздо спокойнее Чонгука, который по-прежнему стоит на месте, изучая каждое ее движение, и никак не решается сделать шаг. На соседнем шезлонге лежит куча одежды, вполне логично, принадлежащая Мэй. Ее скрещенные руки во время разговора, прикрывающие обнаженную грудь, а следом отчетливые изгибы силуэта вызывают в Чонгуке слишком много противоречивых чувств. Самое громкое из них: «имею ли я право?». Казалось бы, Мэй открыто дала понять, что он имеет не только право, но и она сама желает провести с ним время здесь, но что-то в этом умиротворении и интимной обстановке постоянно наталкивает его на мысли о том, что он нарушает ее уединение и пользуется доверием, которое сейчас как никогда хрупко. Дело ведь даже не в самом факте ее обнаженного тела, а в том, что она этим самым словно открывает новую дверь для него, в очередной раз доверяясь ему. И для Чонгука это бесценно. Страшно, но бесценно. Он погружается в воду медленно, сначала привыкает к температуре, и только потом погружается по плечи. Нырнуть с головой так и не спешит — уже освежает. Откинув мешающиеся пряди волос назад, чуть щурит глаза и высматривает девушку, пока с улыбкой на лице не осознает, что она лежит на воде прямо в центре бассейна. Лежит с прикрытыми глазами и практически не дышит, позволив телу полностью расслабиться. — Признай, хорошо. — обращается она к Чонгуку, стоило ему только подплыть ближе к ней, — Почти никогда им не пользовались, но сегодня первым делом о нем вспомнила. — Правда хорошо. — невольно улыбается он, заметив наслаждение на лице Мэй, — По крайней мере, видеть тебя раслабленной. Сквозь погруженные в воду уши его голос доносится очень приглушенно, но она слышит. Слышит и чувствует, как от одного его звучания все тело покрывается мурашками. Раскрыв глаза, девушка прислушивается к внезапно участившемуся пульсу, после чего все же принимает вертикальное положение, чтобы увидеть Чонгука собственными глазами. И, возможно, чуточку жалеет, потому что такой Чонгук выбивает весь воздух из легких окончательно. Погруженные в воду плечи выглядят гораздо шире чем в привычной глазу рубашке, его влажные волосы откинуты назад, чтобы стекающая по ним вода не мешала глазам, взгляд словно туманный, ничего не разобрать. Может дело в тусклом освещении, которое не дает им нормально разглядеть друг друга, но о большем Мэй просить и не может, иначе сомневается, что смогла бы оставаться такой же спокойной, когда он настолько близко. Она переводит взгляд на пошатывающие серьги на его ушах, спускается к венам на шее и останавливается на плечах, не в силах поддерживать зрительный контакт. Он красив, безусловно. Однако, сейчас это становится невыносимым. — Ты плакала. — вновь подает голос Чонгук. Не спрашивает и не удивляется. Видит собственными глазами. — Немного. — отводит взгляд Мэй, глубже погрузив тело в воду, — Ненавижу себя за это. — Почему? — сводит брови к переносице. — Потому что шла к этому так мучительно не ради того, чтобы плакать, когда получила желаемого. — до боли прикусывает губу, — Не от счастья. Глубина бассейна довольная большая, Чонгук едва достает дна кончиками пальцев. Он опускает взгляд на воду и обнаруживает, что Мэй, несмотря на небольшую разницу в росте, не достает совсем, поджав ноги к телу. — И что теперь чувствуешь? — подплывает он ближе. Мэй, так и не решившись поднять взгляда, его действий не замечает. Дышать тяжело, вновь этот ком в горле. Несмотря на все убеждения о ее твердом характере, девушка чувствует себя никчемно слабой. Она ведь уже успокоилась, стоило ей погрузиться в воду, почему же тогда от одного появления Чонгука ее вновь накрывает? Почему так тяжело оставаться сильной рядом с ним? — Мне больно. — надрывающимся голосом, — Невыносимо больно. Я не привыкла, мне страшно. Я не знаю как должна выглядеть жизнь без него, вдруг она хуже? — мокрые пряди вдруг падают вперед, заслоняя вид на ее лицо, — Вдруг я больше никому не нужна? Вот они, мысли удерживавшие ее крепче всех цепей. Столкнуться с ними лицом к лицу подобно тысячи игл, выцарапывающие душу заживо. — Мне нужна. — его рука под водой осторожно касается ее предплечья, — Насчет жизни не знаю, но одна не останешься. Обещаю. Его губы едва заметно сгибаются в улыбке, несмотря на то, что улыбаться не хочется совсем. Невозможно испытывать счастье, когда Мэй так открыто говорит о своих страхах, наконец перестав подавлять их и искать им оправдания. Когда от одного касания все ее тело вздрагивает и покрывается мурашками. — Это тоже пугает. — девушка вновь начинает разглядывать черты его лица, чтобы увидеть его реакцию, но ничего в его выражении не меняется, — Мне так тяжело отпустить Луиса, но при этом хочется всегда быть рядом с тобой. Особенно сейчас. — уголки его губ постепенно опускаются, — Должно быть, неприятно. — Немного. Но я изначально ничего не просил делать с моими чувствами. — недолго подумав, признает Чонгук, — Не надо решать все прямо сейчас, Мэй. — он обхватывает второе предплечье девушки, — Я здесь, потому что тебе больно. Справимся с этой болью, потом будем думать, что делать дальше, хорошо? Чонгук смотрит в ее глаза, чуть склонив голову на бок, и видит, как мечутся ее чувства изнутри Они никогда не оставляют ее в покое, поэтому заваливать ее дополнительным грузом совершенно не в его интересах. Это всегда можно обсудить позже, а не тогда, когда привычный для нее мир рушится прямо на глазах. — Тогда погрузимся в воду? — вдруг выдает Мэй, после чего так же обхватывает предплечья Чонгука, — На счет три. Никакой логики или рациональности, просто спонтанные импульсы, которые помогают временно отрезвиться. Может дело в таком Чонгуке, который притягивает к себе как никогда раньше, оттого и хочется вернуть себя в чувства и понять насколько это притяжение обострено обстановкой и зрительным контактом. Чонгук, видимо, намерение это понимает, так как предложению даже не удивляется, лишь молча кивает и терпеливо выжидает три секунды, прежде чем сделать глубокий вдох и погрузиться ко дну бассейна, крепче обхватив девушку. Он ничего от нее ожидает, поэтому и не удивляется. Он здесь, потому что ей больно — вот и все. Через полминуты плотно сжатых глаз и давления Мэй сдается, из-за чего первая разрывает охват с программистом и всплывает наверх, жадно схватив воздух. Откидывает прилипшие к лицу волосы и стирает с глаз лишние капли, чтобы нормально видеть. В эту же секунду, стоило ей только моргнуть несколько раз, всплывает Чонгук. Ненарочно обрызгивает ее, пока взмахивает руками, чтобы стряхнуть лишнюю воду с волос, но девушка на это совершенно не реагирует. Вместо этого просверливает взглядом каждое его движение и понимает, что ничего не изменилось. Протрезвела, пришла в себя, а эта несопротивляемая тяга так и никуда не исчезла. Ей до боли в груди необходимо, чтобы он был рядом. — Прохладно, не так ли? — с счастливой усмешкой выдает он, продолжая зачесывать волосы назад, и только после этого чувствует внимательный взгляд на себе. По лицу Мэй стекает вода, она падает на глаза, губы, но та совершенно не обращает внимания. Стоит в воде и прерывисто дышит, пытаясь вернуть утраченный воздух. Осталось лишь понять теперь, тяжело ли ей дышать из-за погружения или из-за Чонгука. И Чонгук, ненадолго замерев, решает ответить на это сам, она и не противится. Она именно этого и хотела: горячее касание его губ на своих. Слишком много контрастов испытывается одновременно: прохладная вода с горячим дыханием, полная неожиданность с невыносимым желанием и трепетная осторожность с взростающей страстью. Они бы оба соврали, если бы сказали, что находится рядом друг с другом в воде в такой интимной обстановке не сводит их с ума. Сводит, от того и резкий поцелуй кажется самым ожидаемым и верным. Как же на самом деле тяжело не думать об этом, когда их тела настолько близки. Руки Чонгука под водой постепенно опускаются на талию девушки и медленно притягивают к себе, пока их тела не соприкасаются друг с дургом — контраст с водой обжигает. Мэй инстинктивно окольцовывает его своими ногами и притягивает его лицо еще ближе, обхватив ладонью. Да, целоваться после погружения в воду — пытка, потому что от нехватки воздуха горят легкие, но им совершенно нет до этого дела, они только тянутся ближе друг другу и не дают себе шанса сделать хотя бы глоток. Кому вообще сдался этот воздух? Мэй нуждается в Чонгуке больше. И он чувствует это через каждый ее судорожный вдох, стоит ему только склонить голову. Через каждую ее попытку сплести языки, которую он наконец принимает, не в силе противостоять. Она нуждается в нем как никогда раньше, поэтому он хочет быть осторожнее. Хочет касаться нежно, хочет слушать, а не становится центром ее побега, хочет, чтобы она не жалела о своих действиях. Боль, отчаянье, потеря, страх одиночества — Мэй словно кричит об этом, сминая его губы, и до дрожи в теле боится прерывать, потому что за этим поцелуем — мир. Мир, который сейчас мелкими осколками терзает ее душу. Убегать от него неправильно, Чонгук понимает это. Понимает это, но не сопротивляется ее действиям. Слишком тяжело наблюдать за страданиями любимого человека и терпеливо ждать. Хочется забрать всю их боль прямо здесь и сейчас, и больше никогда к ней не подпускать. Мэй отстраняется первой, когда воздуха становится катастрофически мало. Она дышит прерывисто, чувствуя, как сердце разрывает грудную клетку, и не отрывает взгляда от лица напротив. Спасение это или искренняя любовь — ей неизвестно. Знает лишь то, что никогда подобного она не испытывала. Желание наклониться вперед и погрузиться в еще один поцелуй Чонгук прерывает практически сразу, уткнувшись носом в ее щеку. Девушка замирает от неожиданности, чувствуя касание его лба на своем и теплое дыхание на лице, после чего все же судорожно выдыхает. — Я не уйду, Мэй. — успокаивает ее хриплый голос Чонгука, — Обещаю. Он касается суховатыми губами ее кожи, вдыхает уже вызубренный аромат и осторожно поглаживает ее за талию, чтобы ее тело, наконец расслабилось. Целует в нос, губы, подбородок, прерывается, чтобы снова посмотреть ей в глаза, снова целует. Когда девушка прикрывает глаза и опускает плечи, губы ее невольно сгибаются в улыбке, почти незаметно. Чонгук хочет, чтобы Мэй себя чувствовала безопасно рядом с ним. Кожа на ее шее тонкая, тут же краснеет, стоит ему прижаться губами на несколько секунд. Нежная. Несмотря на искушение, следов решает не оставлять, вместо этого спускается дорожкой к ключице, чувствует, как девушка откидывает голову и оставляет красноватый след там. Никаких излишеств, ее кожа слишком красива для этого, как и татуировки наполовину скрытые под водой. Мэй нравится. Каждое его движение, каждое его придыхание, то как осторожно он касается ее, как проводит носом и щекочет кожу. Нравится настолько, что она забывается на некоторое время, отключает ненужные мысли, но почти сразу же пугается, стоило только немного приоткрыть веки. Перед глазами потолок. Прозрачный потолок с толстым стеклом, сквозь который проходит тусклый свет звезд — ее детская мечта. Детская мечта, которую она смогла исполнить здесь, в этом пентхаусе. — Чонгук. — вздрагивает Мэй. В пентхаусе, в котором она жила с Луисом. Хватка девушки резко ослабляется, Чонгук чувствует это каждой клеточкой своего тела. Он без лишних размышлений останавливается, поднимает на нее чуть встревоженный взгляд, но в ответ лишь устремленная вниз голова со скрещенными руками на груди. И снова это неубавляющееся напряжение в каждой мышце. — Прости. — она отплывает. До боли прикусывает губу, пока не чувствует металлический привкус, после чего резко разворачивается и уплывает к краю бассейна, так и не одарив программиста взглядом. А Чонгук словно парализованный следит за всем: как она подплывает к краю, вылезает из воды, как дрожат ее руки, когда она хватает полотенце и обматывает его вокруг обнаженного тела, как плетутся ее ноги от каждого шага в сторону выхода из комнаты — следит и чувствует разрастающуюся пустоту в груди. «Мне стоило оставить ее одну» — проносится в его голове, как только все вокруг погружается в гробовую тишину, и он остается один посреди просторного бассейна. Смахнув капли воды со лба, Чонгук обреченно выдыхает и медленно откидывается назад. Приземляется на поверхность воды, чувствует, как тело становится невесомым и открывает глаза, чтобы рассмотреть небо за этим стеклом на потолке. «Останься пожалуйста. Ненавижу быть одной». Противоречия сводят Мэй с ума — Чонгук видит это собственными глазами, поэтому и пытается быть осторожным. Да, ему невыносимо хочется касаться ее, целовать ее, ему нравится быть в центре ее внимания и чувств, но не тогда, когда она так уязвима к этому. Он не хочет пользоваться ею, зная, насколько сейчас необходима для нее поддержка. Мэй сама прекрасно это понимает, от того и так резко уходит от Чонгука. Встает под поток воды в душе и находится на грани того, чтобы разреветься подобно ребенку — это состояние в последнее время стало своеобразной нормой. Все кажется неправильным: этот развод с Луисом, тяга к Чонгуку, когда, казалось бы, несколько минут назад ее разрывало от желанного расторжения брака, эти поцелуи с ним в доме, который был куплен после свадьбы с намерением вырастить семью. Семью с Луисом. Разве не мерзко? Прыгать от одних отношений к другим, пользоваться чувствами человека, который любит искренне, чтобы утешить себя — Мэй, кажется, никогда не было настолько противно от самой себя. К Луису любви больше нет, но факт расставания приносит слишком много негативных эмоций, к Чонгуку чувства есть, но исходят ли они от искренней любви или от банального внимания, которого ей так не хватало — уже другая диллема. И ледяной душ, под которым она продолжает стоять на протяжении нескольких минут никак не способствует ее решению, но девушка все равно не спешит выходить. Наверное, поэтому Мэй настолько противно одиночество — оставаться наедине с мыслями небезопасно. Сколько она уже стоит здесь? Когда она уже начнет нормально смывать с себя хлорку с бассейна? Почему одна мысль становится хуже другой? Еще чуть-чуть и, должно быть, она начнет задыхаться от накопившегося, но громкий звук от дерганья дверной ручки словно окидывает кипятком, помогая сознанию вернуться в реальность. Судя по тому, как сильно передернулось ее тело, ушло оно далеко. Тихие шаги за спиной, а следом равномерное дыхание отдающееся в плечо парализуют ее мысли и тело. Никаких слов, никаких движений и звуков кроме стуков капель об пол ванной не слышно. Он просто стоит вот так несколько секунд за ее спиной, прислушивается к ее дыханию, после чего внезапно тянется к полке с гелями и шампунями, достает нужный тюбик и выливает часть содержимого в свою ладонь. — Я помогу. — единственное, что выдает Чонгук прежде чем осторожно начать наносить гель для душа на плечи Мэй. В конечном итоге, он всегда оказывается рядом. Даже с осознанием того, что его чувства являются для нее побегом. — Мы можем уехать отсюда? — едва слышно раздается голос девушки сквозь шум воды, отражаясь от стен ванной комнаты. Ладонь Чонгука замирает на ее предплечье и невольно сжимается, — Мне здесь плохо. Я не хочу, чтобы мне было плохо рядом с тобой. Кажется, он чувствует это физически — больно сжимающее сердце. — Уедем. — ненадолго задумавшись, отвечает он, после чего вновь проводит ладонью по ее коже. И невероятно жалеет о том, что не купил квартиру где-нибудь поблизости еще раньше. Впрочем, Чонгук не зря потратил столько времени на учебу и карьерный рост, денег у него более чем достаточно. По крайней мере, снять номер в отеле находящемся в центре города для него совершенно не проблема, даже если цена за ночь здесь далеко не из дешевых. Было бы дороже, все равно бы снял, даже если бы была угроза для кошелька — выбора нет. После утреннего скандала возвращать ее домой не кажется лучшим решением, он по-прежнему чувствует неприятный осадок после слов ее матери. Ей нужен покой и нейтральная обстановка, где никто и ничего не будет давить на ее рычаги, когда ее эмоции и без этого очень уязвимы. Мэй и не противится, хотя в любой другой ситуации наверняка бы стала возмущаться — не любит быть в долгу перед кем-то, особенно перед Чонгуком, который каждый раз превосходит самого себя, лишь бы помочь ей. Ей жизни не хватит, чтобы вернуть все, что он сделал для нее. — Вроде уютно. — выдает Чонгук, заходя вглубь небольшого номера. Оглядывается по сторонам, изучает детали, после чего разворачивается к стоящей у двери девушки и продолжает, — До пентхауса далековато конечно, но надеюсь устраивает. — Более чем. — устало произносит в ответ она и пытается приподнять уголки губ, но получается с трудом, и Чонгук отчетливо видит это. — Тогда устраивайся, — он возвращается к двери и встает перед девушкой, пряча ладони в карманы брюк, — там вроде есть несколько напитков и снэков, а я пока… — Чонгук. Голос по-прежнему дрожит. Мэй стоит, приобняв себя одной рукой и упирается взглядом в пол, из-за чего влажные после душа волосы выпадают вперед, тем самым заслоняя вид на лицо. — Ничего мне не нужно. — мотает головой и сглатывает твердый ком, из-за которого не удается нормально выдавливать слова. Делает глубокий вдох и выдох, чтобы попытаться успокоиться и закончить речь, но напрасно. Это вцепившееся чувство вины, которое теперь разрезает ее изнутри и не дает выдать, казалось бы, банальное «можешь просто побыть рядом?». Не может и не должен. Сколько она будет так эгоистично цепляться за него? Сколько он будет продолжать выходить из ряда вон, лишь бы помочь ей? Так не должно быть. Так неправильно. Будет лучше если он просто развернется и оставит ее здесь, или вовсе разозлится — имеет полное право. Возиться с утра до вечера, разбираться с семьей посреди неясного хаоса, отвозить в гребанный пентхаус несмотря на внутренние противоречия, чтобы в ответ получать очередную жалость вместо взаимности — это ведь… — Хорошо. — отвечает Чонгук, — Никуда не пойду. Это ведь несправедливо. Несправедливо оказываться прижатой к его груди посреди неясного номера и утыкаться подбородком в его плечо, когда Мэй так яро проклинает себя. Несправедливо, что он понимает ее без каких-либо слов и просто крепко обнимает, чтобы все ее мысли в миг опустошились и вместо этого заполнились его ароматом. — Я больше не могу. — шепчет Мэй, крепко сжав край его футболки, — Не могу сопротивляться. А в голосе непробиваемая досада от собственного бессилия. — И не надо. Иначе зачем мне оставаться? Девушка поднимает лицо, отдалившись от его плеча, смотрит в смотрящие на нее глаза и понимает, что действительно не надо. В конечном итоге, стала бы она проходить через все это, не будь Чонгук постоянно в ее мыслях? Вряд ли. Мэй тянется к Чонгуку первой — правда больше не может сопротивляться. Вновь накрывает его губы и медленно сминает их, чувствуя уже выученный привкус. Чонгук тоже перестает сопротивляться и беспокоиться о лишнем: никому нет дела до этого неизвестного номера среди тысячи отелей в Мельбурне. Они здесь, чтобы послать все к черту и побыть наедине, в спокойствии. Больше им ничего и не нужно. Появившаяся страсть между ними в бассейне никуда не исчезла, они лишь подавили ее, чтобы теперь позволить выпустить ее здесь без удручающих мыслей. В конце концов, эти бесконечные метания и сомнения все никак не позволяли им просто насладиться друг другом — с них достаточно. Чонгук углубляет поцелуй, вновь сплетая языки, притягивает ее лицо ближе за подбородок и чувствует, как медленно пробираются пальцы девушки под футболку, невольно царапая чувствительную кожу — становится тяжело дышать. Опустив ладони на ее плечи, он осторожно стягивает с нее кардиган и прислушивается к каждому изменению в ее дыхании и теле, пока попутно спускается губами к подбородку и к шее. Мэй чуть откидывает голову, позволяя ему вырисовывать узоры до ключиц, и прикрывает глаза, чтобы сосредоточиться на наслаждении и избавиться от последних сдерживающих нитей. В них больше нет смысла, потому что она чувствует каждым миллиметром своей кожи, что Чонгук хочет этого. Он касается ее, целует и прижимает ближе не просто потому что Мэй сейчас нуждается в этом, а потому что ему самому до безумия нравится. Она еще никогда не чувствовала себя настолько желанной. Кардиган наконец-то спадает, благодаря чему возбужденное тело немного остывает — невыносимо жарко. Дыхание девушки уже полностью сбито, и, судя по обжигающей отдышке на коже ее лица, пока он аккуратно проводит носом по щеке, у Чонгука тоже. — Тебе так нравятся поцелуи. — сквозь ухмылку выдает он, когда Мэй в очередной раз отстраняется от глубокого поцелуя. Губы у обоих уже покраснели и немного опухли, но никто из них не обращает внимания. — Безумно. — улыбается она в ответ и окольцовывает его шею руками, осторожно делая шаг вглубь номера, — Тебе? Расстегнув первую пуговицу на рубашке девушки, он открывает доступ к декольте и оставляет короткий засос чуть ниже ключицы, от чего та судорожно вздыхает и едва ощутимо вздрагивает. — Мне нравится слушать тебя. — и вновь погружает в поцелуй, следуя шагом за ней. Наверное, это было довольно неожиданно для него, но Мэй очень чувствительная. Ее кожа покрывается мурашками, стоит невесомо коснуться, пульс учащается, дыхание становится неконтролируемым, а Чонгук ведь даже еще не старался прощупать ее чувствительные точки. Он пробирается пальцами под рубашку и плавно скользит ими по позвоночнику, чтобы нащупать бюстгальтер и отстегнуть его, прежде чем уложить ее на кровать. Тот поддается, но не сразу, после чего он, осторожно придерживая за спину, укладывает девушку на постель и отстраняется сам, чтобы стянуть с себя порядком надоевушую футболку. Чем дальше они заходят, тем тяжелее дается думать: перед глазами только ее прикрытые от наслаждения глаза и чуть подрагивающее тело, которое так невыносимо хочется прижать к себе. Ароматы дурманят голову. Этот гель для душа, которым он натирал ее все еще окутывает ее кожу и оседает в носу, пока Чонгук проводит им по плечу девушки и щекочет ее кожу. Кровать под их весом прогибается, Мэй чувствует это всем телом, от того и жмется ближе к программисту, едва слышно вздыхая сквозь сжатые губы. Последняя пуговица на ее рубашке наконец отстегивается, а следом и стягивается бюстгальтер державшийся на одних лямках, из-за чего девушка сначала инстинктивно сжимается и почти сразу же расслабляется, вспомнив, как комфортно ей было рядом с ним в бассейне. Они ведь оба были впервые обнаженными друг перед другом, но ощущалось это совершенно иначе. — Мэй. — обращается к ней Чонгук, оставив еще один засос только уже на груди. — Мм? — она медленно распахивает веки и устремляет на него туманный взгляд, когда он надвисает прямо перед ее лицом. Красиво. Все в нем красиво: эти темные глаза, влажные волосы задевающие ее лоб и едва заметные родинки на щеке и под губой. — Я обычно делаю все медленно. — его голос переходит на полушепот, из-за чего дыхание обжигает сильнее, — И оттягиваю до последнего, особенно сейчас. — утыкается носом в ее, — Потому что давно не был с кем-либо в постели. Мэй на секунду перестает дышать, зрачки расширяются. — Давно? — Года полтора точно. — отчаянная ухмылка, — Я не могу испытывать сексуальное влечение просто так, мне не достаточно чувствовать партнера только физически. — он аккуратно задвигает выбившуюся прядь за ее ухо и на секунду выдерживает напряженное молчание, — Поэтому если для тебя это будет слишком… — Невыносимый. — доносится обреченный вздох со стороны Мэй. Она кладет обе ладони на его лицо, из-за чего он отдаляется, и высматривает все детали в его взгляде: легкое волнение, возбуждение и восхищение, которое он совершенно не прячет. Изучает его эмоции и продолжает улыбаться, несмотря на то, что в уголках глаз собирается влага против ее воли. — Не доводи меня до слез в такой момент, Чон Чонгук. — неловкая усмешка. — Плакать не надо. — он вновь приближается к ее лицу и невесомо касается губами щеки, — Я паниковать начну. Он искренний, возможно даже слишком. От этого непривычно, но в то же время как никогда спокойно — ей безумно нравится. — Мне сейчас хорошо. — успокаивает она его после очередного погружения в поцелуй уже с прерывистым дыханием, — Как никогда раньше. Потому что сама, на самом деле, люблю когда все медленно. Чонгук расслабленно выдыхает, обдавая ее кожу теплым дыханием, и едва заметно приподнимает уголки губ, когда чувствует, как тело девушки под ним тоже расслабляется и полностью отдается в его руки. Он проводит пальцами по изгибам, чувствует выпирающие ключицы из-за запрокинутой головы, затвердевшие от возбуждения соски, слегка царапает кожу на животе, из-за чего Мэй резко вздыхает — все-таки нашел нужную точку. Дыхание девушки становится все тяжелее, грудь вздымается чаще, от чего у него самого начинает покруживаться голова. Держать себя в руках становится тяжело, настолько, что по вискам начинают стекать капельки пота, но Чонгук не срывается, он хочет запомнить каждую деталь этого момента: подрагивающие ресницы Мэй, ее опухшие покрасневшие губы, рассыпанные по телу татуировки, касание ее пальцев на его спине и торсе, едва доносящиеся до ушей стоны и расплывшиеся по подушке влажные волосы — красиво. Красиво, когда она так открыто доверяется ему и позволяет наблюдать за тем, что раньше казалось запретным и недостижимым. Нащупав край нижнего белья, Чонгук стягивает оставшийся кусок одежды с ее тела, после чего вновь сминает ее губы в глубоком поцелуе и едва не задыхается. Так резко и сильно, что с трудом удерживает себя на коленях из-за внезапного давления в области паха. Кажется он стонет прямо в губы Мэй, из-за чего та победно улыбается в поцелуе и продолжает поглаживать его плоть сквозь ткань — сам то до невозможности чувствительный. И возможно немного упрям, потому что поцелуй все же не разрывает, а лишь погружается глубже, чуть прикусив ее за язык. — Так нечестно. — судорожно выдыхает он, когда легкие начинают гореть и пьяно улыбается, — Мы вроде решили, что нам нравится медленно. — Кто же знал, что с тобой так тяжело сдерживаться. — дышит прямо в губы и улыбается в ответ. Действительно тяжело, возбуждение дает о себе знать через каждую мышцу тела, поэтому Чонгук избавляется от оставшейся одежды и облегченно выдыхает, избавившись от лишнего трения. Кажется, провести все медленно как хотелось бы не получится, но и срывать все тормоза сейчас будет полным безрассудством. Он вновь нависает над девушкой, осматривает ее несколько секунд, чувствует, как ее тело начинает подрагивать, после чего начинает одаривать поцелуями ее шею, плечи, ключицы, оставляет там еще один засос, выбивая из нее стон, и заставляет ее окончательно сдаться, когда спускается к груди и проводит языком по затвердевшему соску. Мэй стонет, только теперь громче и откровеннее, как он и хотел, но нужно больше. Он продолжает ласкать ее грудь и попутно пробирается пальцами к ее промежности, чем и выбивает долгожданный протяжный стон. — Чонгук… — выдыхает она, схватив его за темные волосы, и выгибается навстречу его губам и пальцам. Как же, черт возьми, хорошо. Чонгук продолжает стимулировать ее клитор, обхватывает губами второй сосок и вслушивается в каждый ее вздох, в каждый ее стон. Ему нравится слышать ее наслаждение, страшно представить насколько, поэтому он продолжает в таком ритме еще несколько минут, после чего отстраняется от груди, поднимается к подбородку, губам и наконец проталкивает пальцы во внутрь, заставив Мэй невольно сжаться. — Все в порядке? — неожиданно замирает он, стоило только почувствовать, как вздрогнуло тело девушки. Неужели он настолько боится сделать что-то не так? — Пока так останавливаешься — не очень. — вымотанный смешок, следом за которым она обхватывает его шею руками, чтобы приятнуть его ближе к себе, и сцепляет ноги за его бедрами, увеличивая трение между ними. Мэй словно всем телом дает понять, что переживать здесь нужно только за то, чтобы она не сошла с ума окончательно, и Чонгук понимает. Он продолжает проникать в нее пальцами и прислушивается к стонам у своего уха, из-за которых в паху начинает все сдавливать и пульсировать. Может, дело в том, что сексуальных связей после расставания у него совершенно не было, поэтому держать весь процесс под контролем сейчас кажется почти нереальным — возбуждение накрывает слишком сильно. Он погружает в нее пальцы еще несколько раз, после чего останавливается и снова начинает изводить ее губы. Ей нравятся поцелуи, и Чонгук, видимо, запомнил это на всю жизнь. — Чонгук. — мычит она сквозь поцелуй, — Я больше не могу. О, Мэй, как же он прекрасно тебя понимает. Отстранившись от девушки, Чонгук стирает тыльной стороной капли пота со лба, дает им обоим несколько секунд, чтобы хоть немного выровнить дыхание и, наконец, погружается в нее, заставив все стенки внутри крепко сжаться. У обоих моментально напрягаются мышцы, дыхание словно и не выравнивалось. Он делает первые толчки медленно и плавно, чтобы уловить каждую реакцию Мэй: она сначала плотно зажмуривает глаза и невольно стискивает челюсти, схватившись пальцами за простынь, после чего судорожно выдыхает, чуть расслабляет свое тело и выдает тихий стон. Тогда Чонгук и падает обратно на локти, не в силах держать себя на ладонях и начинает погружаться глубже, громко выдыхая ей в лицо. Его руки продолжают изучать ее тело: скользят по бедрам, по рисункам на ребрах и животе, сжимают грудь, шею и заставляют ее кожу покрываться мурашками, благодаря чему Мэй привыкает к новым ощущениям быстрее. Чонгук действительно толкается медленно, но глубоко, не позволяя себе полностью погрузиться в процесс, чтобы убедиться в ее комфорте. Ей комфортно и неописуемо хорошо, но показать это никак не получается, потому что многие ощущения и чувства для нее совершенно новые: эта трепетная забота, плавность каждого движения, внимательность к ее каждому вздоху — слишком много для первого раза, слишком непривычно. Непривычно, что ему так важны ее реакции и сам процесс, а не долгожданное достижение разрядки. Настолько, что он сводит брови к переносице и стискивает челюсти от невыносимого возбуждения и желания сорваться. Должно быть, именно от такого отношения становится легче на душе. Да, многое все еще кажется неправильным, из головы по прежнему не улетучиваются мысли о разводе, чувство вины перед Чонгуком все еще напоминает о себе, стоит ему только посмотреть ей в глаза, но теперь кажется, что вынести это вполне возможно, если немного потерпеть. Потерпеть и довериться, позволить себе принять руку помощи, когда ее искренне протягивают, и показать, что помощь эта для нее бесценна, настолько, что в уголках глаз по-прежнему собираются слезы, которые Мэй упорно сдерживает. Хоть бы Чонгук понимал, как сильно ее накрывают чувства, стоит ему просто коснуться ее, произнести что-то. С каждым толчком их лица оказываются ближе, потому что держаться на чуть подрагивающих от напряжения и возбуждения ногах и руках становится тяжелее. Чонгук постепенно ускоряется, проникая все глубже, дышит тяжело, но не прекращает наблюдать за любыми деталями. На секунду Мэй кажется, что его переживания слишком навязчивы, из-за чего вместо наслаждения он может концентрироваться только на ее реакции, поэтому она все же приоткрывает губы, чтобы успокоить его, как вдруг он, выдохнув с тихим стоном, падает лбом на ее лоб, утыкается своим носом и начинает обдавать горячим дыханием. Глаза его плотно зажмурены, зубы невольно стиснуты, ладонь находившаяся на ее бедре теперь перемещается к ее пальцам и сцепляют их со своими — он напряжен. Напряжен только не от бесконечного беспокойства за Мэй, а от неконтролируемого возбуждения, которое с каждым толчком сносит крышу. — Давно не было так. — с трудом выдавливает из себя слова он, на секунду замерев, — Так хорошо. — и вновь эта пьяная улыбка. Неужели это возможно? Возможно настолько заботиться о мелочах и в то же время самому наслаждаться процессом? «Я не могу испытывать сексуальное влечение просто так, мне не достаточно чувствовать партнера только физически». А может, в этом и вся прелесть. Приближение к разрядке наступает быстро, гораздо быстрее, чем они ожидали, поэтому Мэй отстраняется от Чонгука первой, дает им обоим некоторое время, чтобы отдышаться, после чего все же решает взять инициативу в свои руки: если проявление внимательности делают весь процесс приятнее для него, то стоит одарить его этим взамен. Вполне ожидаемо, сначала он неуверенно протестует и убеждает, что все в порядке, но стоило Мэй только оттолкнуть его к изголовью кровати и погрузить в поцелуй, вместо тысячи объяснений, как его тело тут же вздрагивает и сразу же расслабляется - нравится ведь. Она усаживается на его бедрах поудобнее, невольно усиливая трение между ними, скользит пальцами по его плечу и углубляет поцелуй настолько, что Чонгук не сразу замечает, как она осторожно приподнимается и усаживается на всю глубину, выбивая стон у обоих. Они судорожно выдыхают друг другу в губы, после чего наконец отстраняются и прикрывают глаза в наслаждении. Мэй начинает медленно, как Чонгук любит, цепляется ногтями в его плечи и запрокидывает голову, тихо постанывая. Ему это безумно нравится: нравится смотреть, как подрагивают ее ресницы и приоткрываются губы от каждого погружения, нравится слышать ее наслаждение и чувствовать жжение от ногтей, которыми она неосознанно царапает его. Он следит за ее подрагиваниями и движениями сквозь чуть приоткрытые глаза, после чего перестает сдерживать себя и головой уходит в процесс, позволяя возбуждению взять контроль. Их стоны звучат практически в унисон, и чем чаще насаживается Мэй, тем громче они становятся. Откровенно говоря, ни у кого не осталось сил держаться, оргазм вот-вот накроет их огромной волной, но желание оттянуть и насладиться телами еще немного по прежнему охватывает их разум. От того они вновь утыкаются носами, продолжают терзать губы и переплетают напрочь сбитое дыхание. Громче, глубже, быстрее — Чонгук поддается искушению первым. Крепко цепляется за талию девушки, сводит брови к переносице и откидывает голову на стену, выдав долгий и протяжный стон. Чувствует, как пульс отдается по всему телу, как пот стекает со лба и шеи, как Мэй из последних сил продолжает погружаться на всю глубину, после чего выкрикивает последний стон и обессилено утыкается лбом в плечи Чонгука, начиная дрожать от накрывшего оргазма. Мурашки пробегаются по всему телу вплоть до кончиков пальцев, напряжение в мышцах испаряется волной, но дыхание по прежнему сбито. Мэй прислушивается к пульсу Чонгука, прижавшись ухом к его груди, чувствует тепло исходящее от его тела и расплывается в блаженной улыбке от всех накрывших ощущений. Казалось бы, тело окончательно изнурено после беспрерывных эмоциональных выбросов на протяжении целого дня, но вес мыслей в голове заметно облегчается. Она прислушивается к тишине застывшей в номере, к его прерывистому дыханию, к едва доносящимся звукам с окна и с трудом верит, что после всего произошедшего может быть настолько спокойно. Наверное по этой же причине Мэй и не сдвигается с места, продолжая лежать вот так на груди Чонгука, он и не противится. Когда пульс более-менее возвращается к нормальному состоянию, он невесомо касается ладонью ее затылка, осторожно поглаживает и опускается к плечам девушки, чтобы прижать ее еще ближе. — Тут, кажется, была бутылка вина. — спустя несколько минут затянувшегося молчание подает голос Мэй, — Выпьем? Голову так и не отрывает. Напротив, прикрыла глаза и тихо наслаждается движениями его пальцев на своем плече. — За тебя? — сквозь улыбку выдает Чонгук. — За нас. — тихо доноситя в ответ. Вот так идеально. Спокойно, уютно и безопасно — хочется, чтобы так было всегда.