неоправданный ничтожный проект.

      Глеб, лежа под огромным теплым одеялом в цветочек в доме матери, с чавканьем поглощал свежеиспеченный пирожок и думал о том, что слишком много думает об Артеме. Это напрягало его, можно даже сказать, что ужасало. Боже, да он так о «своей девушке» не печется, как об Артеме. Даже когда Глеб думает, что не думает о Шатохине, он всё равно о нем думает, понимаете? — Пизде-ец… — утомленно выдохнул Голубин, закрыв отчаянно глаза. Внизу живота всё скрутилось в неприятный острый узел, оповещая о ранней влюбленности в почти двухметрового мужика с грудой бицепсов и колких фраз, которых при любом удобном случае не отпускал из виду. Всегда этому Артему есть, что сказать. Всегда найдет, куда вставить свои пять блядских копеек.       Так то если рассуждать, то мужики вовсе друг друга не знали — максимум имя-фамилия и как сделать так, чтобы драка переросла в страстную еблю. Ещё Глеб знал, что у Артема есть эрогенная зона на спине, а Шатохин в свою очередь знал об эрогенной зоне Голубина на ногах — но это не суть, такой информацией даже шантажировать будет не легко.       Но как раз о друг друге они ничего толком не знали — где вырос, какое образование, что любишь или не любишь… Понятное дело, что для таких подробностей нужно время, но черт возьми, некоторые людишки удосуживаются начинать встречаться минимум через дня три, при этом всем кукарекая, что в данный раз ЭТО ЛЮБОВЬ ВСЕЙ ЖИЗНИ. Влюбляться в совершенно незнакомого человека для Глеба было равнозначно преступлению. Он всегда полагался только на себя, а тут… Сложно, однако, но сладострастное чувство внизу живота говорило всё за себя. Нужно было незамедлительно решить, что делать. В принципе, то есть теоретически, Голубин не виноват ни в чем, ибо за рулем сидел Артем, так что вариант слиться с совместного «преступления» над бабкой в свою повседневную ярко-черствую жизнь, с концертами и наркотой, имел место быть. Но с другой стороны, если рассмотреть всё с разных ракурсов, не упустив детали, Глеб подсознательно хотел ещё раз увидеть Артема, взять его за руку или сказать что-нибудь неуместное, но забавное. Что-то йокало в груди. Дыхание сжималось в комок и давило на горло. Хотелось то ли зарыдать, то ли заорать.       Но вдруг телефон заорал вместо Голубина, на экране высвечивая родное «Алеся❤». Биение сердца ускорилось, как будто сама Вселенная намекала «не надо так, Глебушка». Зрачки сонного нарика расширились вдвое, а ком в горле как сам по себе исчез в никуда. — Д-да-а-а? — будто не удивляясь происходящему, вопросительно растягивает Глеб, принимая приятный факт того, что не хуево у него так получается играть роль нормального человека. — Глеб… — набирая больше воздуху, прошептала девушка. По её взволнованному голосу было понятно, что она не договаривает какие-то очень важные вещи, но безусловно хочет произнести их вслух. — Привет. — Здарова, — потупившись, тихо ответил Голубин, устроившись в кровати поудобнее. — Что-то случилось, милая? Ты можешь рассказать, — он говорил настолько нежно и ласково, что губы Алеси невольно скривились в отчаянной гримасе, а в трубке послышался еле сдерживаемый плач. Глебу невпервой приходиться вытирать слёзы «своей девушке» и часами выслушивать душевные людские переживания. На самом деле, ему только в радость ей помочь, но слышать, как она едва ли не рыдает, было невыносимо. Точнее, грустно. Тоскливо. — Я опять это сделала, — проговорила она сквозь зубы.       Он так и видел перед глазами всю эту картину: Алеся лежит в одиночестве в серой холодной ванне, истекая алой кровью. И никто ей не может помочь, потому что в этот раз она решила покончить не только со страданиями, но и с собой. Никакая самоубийца не задумывается в эти моменты о близких, ибо чувства берут вверх, а руки берут лезвие. Но потом, когда кровь критически мала в твоём организме, вытекая на пол и затапливая людей снизу… Только тогда приходит осознание. Но уже поздно. — Ты где? — В своей квартире. — Я вызову скорую, — спохватился Глеб, пытаясь найти домашний телефон, но нечаянно споткнулся о жирную рыжую кошку матери и чуть ли не грохнулся на цветастый ковер, во время схватившись о стол. — Я умираю, Глеб… — кажется, она улыбнулась, когда говорила это. Голубин чувствовал её состояние через телефон и, владея богатой фантазией, примерно рисовал себе картину происходящего. — Ты единственный, кого я хочу сейчас видеть… — больше она не сдерживала эмоции. Слёзы покатились градом, затапливая лицо солёными ручейками. — Пожалуйста!       Осознавая, что в этот раз всё «по-серьезному», испугавшееся тело парня резко встало на ноги, ошарашенно ища джинсы по всей гостиной. Паника овладевала им полностью, поэтому было сложно ориентироваться — мозг отключается, появляются лишь инстинкты. Повторяя про себя лишь торопливое и практически неосознанное «блятьблятьблять», мужик как-то нашел джинсы и, вытащив их из глубин какой-то диванной пизды, натянул их на себя, словно презик на хуй. Туго было, но что уж поделать, если ограниченности в одежде больше, чем у бомжа на ёбанной помойке. — Только не умирай.

***

      Обдумывая свои дальнейшие действия, Артем смотрел на накуренного Кирилла, который выкурил три косяка гашика за три часа и теперь танцевал под песню отпетых мошенников «люби меня, люби» и прыгал из угла в угол собственного кабинета. За минуту он успел разбить антиквариатную вазочку и срыгнуть в корзинку с мусором, но это не особо важно. — Люби-и меня-я, лю-ю-юби-и! Жарким огнем! Ночью и днём! Сердце сжига-а-ая! — скорее выл, чем пел Кирилл, вальсируя с надувной роковой рыжухой по имени Алла Борисовна.       Надевая маску задумчивого брутального мужчины, Шатохин проклинал Кирилла за вокал. Он всегда знал, что друг петь не умеет совсем, но из-за его стремления быть лучше Галкина, мужик решил молчать до самой могилы. Запульнув в бывшего друга мягкую квадратнообразную подушечку, Артём вновь принял озадаченный вид, всматриваясь куда-то в старый телевизор. — Мешаешь, заткнись нахуй! — лишь вякнул Шатохин, поглаживая себя пальцами по подбородку, имитируя тем самым Бородку Мудрости, которой у него в помине не было. — Нужны деньги, поэтому я сегодня записал угон на тебя, — не прекращая вальсировать с надувной Аллой Борисовной, скороговоркой заговорил Кирилл, то и дело набирая больше воздуху, ибо дыхалки крайне не хватало. Это всё гашик, я уверяю. — Ну, можно ауди-8 или что подороже… — Еблан, я же говорил тебе, что город еле отходит от убийства бабки, а ты хочешь, чтобы я пошёл на поле боя без оружия? Долбоеб или да? — возмущенно чесал языком Артем, давая понять своими «махающими» жестами, напоминающими озлобленного пьяного пингвинчика, что любое слово сейчас может плохо сказаться гематомой на его лице. Не милая перспектива. — Или, — ответил Кирилл, упав своей жирной белой задницей вглубь старого потасканного, как и сам Кирюша, зеленого креслица из далеких семидесято-восьмидесятых. — Нужны деньги, дорогой. Мне похуй, что ты ещё хочешь жить. Мне похуй, что ты можешь сдохнуть… — не многозначительная пауза и краткая злобная ухмылка на тонких губах разрезали обстановку, как червячка в детском садике: безжалостно и легко. — Нужны только деньги. — Тогда что будешь делать ты? — принял такую же тактику Шатохин, по-стервозному усмехнувшись и грациозно перекинув левую ногу на правую. — Что буду делать я? — будто возмущенно переспросил Кирюша, распахнув глаза-бусинки в порыве удивления. — Да, — отрезал Артём. — Я пойду с тобой, — словно ни в чём не бывало, беззаботно пролепетал парень и, раскинув руки в стороны, резко встал с кресла, из-за чего жутко закружилась голова. — Собирай вещички, жду тебя в сортире… — направился к выходу из кабинета и, молчаливо обернувшись, закончил. — Точнее, жди меня у сортира.

***

      Рассматривая болезненно-бледное лицо девушки, которую даже когда-то любил, Голубин поглаживал её короткие голубовато-русые ломкие волосы, изредка прикасаясь обсохшими губами к горячему лбу.       Пульс смиренно давал о себе знать на мониторе, отдавая в уши оглушительный «пип» или «рип», неважно… Руки Алеси были перебинтованы с самых плеч по запястья: изначально она нанесла семь порезов на предплечье и, решившись на большее, глубоко провела грязным лезвием вдоль по самые худощавые запястья. Она настолько худощавая, что с наибольшим удивлением приходит осознание того факта, что Алеся ещё до сих пор дышит. Смотря на её истощенное тело, она должна была умереть ещё до того, как позвонила Глебу… Кажется, в те мгновения она прибывала в шоке.       Ошарашенный Глеб пулей прилетел в затопленную ванную комнату, едва ли не поскользнувшись на розовой лужице воды, смешанной с кровью девушки. Он не плакал тогда, но по выражению его лица и так всё было прекрасно понятно — Алеся была ему дорога, как никто другой, поэтому вся данная ситуация приводит его в моральный ужас. Трясущимися руками он кое-как попытался перекрыть стекающую по кафелю бурую кровь, но естественно, что все его старания обвенчались провалом.       Серо-голубые глазки девушки натянулись на лоб, а с приоткрытого рта доносилось еле слышное жуткое хрипение, напоминающее предсмертные попытки вдохнуть кислород. — Н-нет, нет, нет… — спохватился Голубин, стараясь каким-то чудным образом привести Алесю в чувства, но полумертвое бессознательное тело не отвечало даже на пощечины, по-мёртвому болтаясь в руках Глеба, словно кусок неодушевленного мяса. — Я просил тебя не умирать!       Еле сдерживая скорбные рыдания, Глеб отчаянно прижал девушку к груди и молился всем богам и дьяволам лишь о том, чтобы скорая наконец приехала и спасла эту глупую девочку, которая не способна даже защитить себя. Через долгие, скорее вечные, мгновения в комнату ввалились два дежурных врача в специальной форме и, грубо швырнув хилого парня с ванной в гостиную, безжалостно рассоединив пару, женщина-фельдшер кинулась спасать молодую девушку с вывернутыми наизнанку венами. Кровь заливала всё помещение, словно в фильме ужасов, не прекращаясь. — Парень, ты не должен видеть этого… — как-то успокаивающе прошептал парень на ухо озадаченному Глебу, из глаз которого ручейком невольно катились горячие соленые слёзы. Дежурный, похлопав мужика по плечу, лишь тяжело выдохнул. — Мы сделаем всё, что в наших силах.