неоправданный ничтожный проект.

глебушка-хлебушка.

      Телефон трезвонил третий час, разрывая трубку, барабанные перепонки и тонкую душевную организацию Голубина, с безразличной миной втыкающего в одну точку, обняв себя за левую ногу, накинув капюшон на голову и попивая остывший свежезаваренный чай из лесных ягод. Он был в другой галактике, расследовал свой Потерянный Мир, пытался каким-то образом расположить старые руины недавних целей во что-то новое, грандиозное, но не получалось. Всё снова и снова рушилось. Ком обиды на самого себя подступил к горлу. Хотелось блевать и вскрыться. — Глеб, я знаю, что ты сейчас слышишь это… Ответь, ты нужен нам, — из телефона раздался мелодичный мужской голос друга. Сначала Голубин не понял, кто такой этот Глеб и зачем это странное пластиковое существо жужжит, но, опомнившись, мужик пришёл в себя и незамедлительно набрал входящий номер. Гудки были словно бесконечным промежутком вечности, но голос Славы в трубке, резанувший по чувствительному слуху Глеба, казался счастливым. Он таки сиял от одного осознания, что Глеб, наконец, опомнился. — Бро… Как ты? — Ты чего звонил? — он решил говорить четко по делу, лишнюю воду проливать было бессмысленной тратой драгоценного времени, которое можно было потратить на самокопание и деградацию. — Мы сильно задержали тур, но отменять его без твоего ведома не отважились… Может, приступим к работе? — Можете официально объявлять об отмене и раздавать чувакам деньги обратно… Я не собираюсь ничего продолжать, — бесчувственно проговорил Глеб, утомленно закрывая глазки. Он не хотел слышать упреки, ненавидел, когда какая-то мелюзга смела перечить Самому Фараону, Господу, мать его, Богу сия Русского Рэпа. — Глеб, — голос Славы был скорее сочувственным, дружеским, будто он всем своим сердцем ощущал моральные неполадки своего лучшего друга. Но Глеб особо не считал Славу другом, что уж там говорить о лучшем. — Я понимаю, тебе плохо, ты недавно пережил жёсткий передоз… — Недавно? Уже как месяц прошел, а ты вспомнил обо мне только тогда, когда начали кончаться деньги… Говори по делу, Слав, что тебе надо? Денег? Хорошо, я дам тебе денег, но только перестань набиваться мне в друзья, это отвратительно выглядит, — произнёс Глеб, не открывая глаз своих зелено-серо-голубых. Он испытывал неприязнь и отвращение ко всему миру, существующему вокруг. Воздух был ледяным, босые ноги мерзли. Айсик вылизывал свисшую руку полюбившейся игрушки своего хозяина. Глеб слегка улыбнулся собаке, погладив два раза по голове вылизанной влажной рукой. Кухня выглядела слишком серо, чтобы петь на ней песни Бузовой и танцевать так, словно жизнь прекрасна. Эта кухня была той самой, на которой решались судьбы и проливались слезы. — Не будь таким, Глеб… Я правда переживаю за тебя и хочу, чтобы мы снова были одной большой семьей, как в старые добрые… — Заткнись, — перебил Глеб, отпив немного остывшего чаю. Вкус был мерзким. — Хорошо, я приду. Только не пизди всякой этой хуйни, которую пиздят, чтобы приободрить людей. Хочешь продолжения? Будет тебе продолжение, Славик, я ведь всегда выполняю твои желания, как ёбанная фея-крестная! — Глеб повысил тон до грубого рычания. — Когда ж ты повзрослеешь уже… — пробубнил себе под нос еле внятно. Скинул трубку.       Взгляд устремился ровно на натяжной белоснежный потолок. За окном шёл слабый дождь, словно ангелы с небес оплакивали большую потерю. Сердце Глеба стучало, будто бешенное, сумасшедшее. Тревожность накатывала с головы до пят. Глеб не то чтобы чувствовал, он знал, что должно произойти какое-то бедствие: будь это стихийное явление, сенсация или чья-то смерть. Неважно. Он просто знал, что это произойдет. Но что? Даже бог вам не ответит.

кирилл и теона.

      Третий час они сидели, играя в змейку, разговаривая о прошлом и ожидая вестей от врачей. Кирилл, изредка поглядывая на Теону, как на божественный дар с небес, хотел больше её узнать. Ему казалось, будто он нашел в её лице друга. Милая девочка лет пятнадцати, внешность армянской еврейки, огромные глаза и доброжелательный взгляд. Она была лишней, и он это понимал. Малявке не место в разборке между мужчинами, которые были старше её, как минимум на пять, а то и на десять лет. Причем, они были не просто мужиками, не поделившими что-то или кого-то, они были многоуважаемыми людьми в этой столице, центре пост-индустриального общества Великих людей и Не Очень. Они были бандитами, а она была дочкой копа. Первой убьют именно эту девочку.       Но Кирилл молчал, понимая, что Теону не остановить, если она уж за что-то взялась. Слишком много сделала, чтоб так просто сдаться. Да и не настолько она дура, чтобы не понимать, какая опасность ей грозит. Поэтому Кирилл молча наблюдал за последующими действиями. Рыжий понимал, что не доживет, возможно, до следующей недели, ведь на нём всё ещё висит убийство Кафельниковой, которую собирается сейчас спасать. Слишком не логично, если наблюдать со стороны Королевы, которая дала ему последний шанс. Он проебал свой шанс. Ему грозит пуля в лоб, но Кирилл продолжает молчать, напряженно ожидая своей кончины. — Теона… Вы сказали, что являетесь сводной сестрой Алеси Кафельниковой, я правильно понимаю? — произнес неожиданно подошедший доктор.       Теона подорвалась с места, активно кивая на заданный вопрос. Женщина в белом халате положила свою худощавую, шелушившуюся от зрелости, руку на массивное плечо пятнадцатилетки, что так лихорадочно потрясывалась и напряженно наблюдала за взглядом доктора, не правильно нафантазировав следующий вердикт. — Чего трясешься? Живая и здоровая твоя сестричка! Нечего переживать так, а то сейчас и тебя придется с кафеля обморочную сгрести, — весело проговорила женщина, ещё раз стукнув Теонку по плечу, словно это могло её каким-то вымышленным образом приободрить. — Боже… — она демонстративно зарыдала и начала припадочно дышать, едва ли не упав в объятия рыжего человека. Кирилл тоже хотел зарыдать, ведь было бы проще, если бы девка подохла, но боженька дал шанс не ему. Кафельникова выжила после двух смертельных происшествий, как это ещё назвать, если не «чудом»? Значит так и должно быть, значит девка должна жить. А Кирюша не должен. По крайней мере, если прямо сейчас не свалит с России-матушки, оставив банду, друзей и любовь к Алле Борисовне. — Я так рада… А можно к ней зайти?       Булочки рыжего человека напряглись. — Не стоит, она сейчас очень слаба, лучше завтра навестите её, думаю, не будет лишним, — улыбнулась доктор и с дружелюбной лыбой до ушей удалилась вдаль, где пахло мочой и препаратами.       Булочки рыжего человека ослабли. — Тогда… — начала Теона и, вспомнив, что находится в объятиях Кирюши, резким движением тела отстранилась от мужика, опасаясь раннее пробуждение стручка. — Так… — смутилась девчонка от собственных мыслей. — На чем я остановилась? — Тогда… — напомнил Кирилл, мило улыбнувшись смущенной девочке с огромными сиськами. — Ах, да… — вспомнила наконец. — Тогда сейчас мы направимся на поиски Артёма. Он не должен был далеко уйти. — У нас же есть его местоположение. Войдем в сеть спутника и будем ехать по его маршруту, — спокойно пролепетал Кирилл, спрятав руки в карманах и смотрев на мелюзгу с высоты своего роста. — Я думала, ты тупой. — А я думал, что тебе не пятнадцать, нахуй вообще связался… — бубнил себе под нос рыжий человек, отдаляясь от девчули как можно быстрее, чтобы особо не светиться на камерах видеонаблюдения. Это будет последним пруфом, который останется у Королевы. После того, как Кирилл зайдет за порог больницы, его уже не отследить. Он примерно знал, как действовать дальше. — Меня подожди, чучело! — кричала вслед Теона, пытаясь угнаться за быстрыми шагами Кирюши, но резко закрывшаяся за ним дверь остановила девочку, дав ей по носу с разворота.

глебушка-хлебушка.

— Дунешь?       В ушах зазвенело. Глеб, охваченный руками роскошных женщин и совершенно несчастный в обществе расфуфыренных молодых особей человеческой расы, чувствовал себя ужасно, вот что важно. Он смотрел на всё и всех так, словно через призму своего прошедшего месяца, когда его целовали, а он не думал о чём-то ещё более важном хотя бы мгновение, хотя бы тридцать один день. Он смотрел на всех, словно через запотевшее зеркало в ванной комнате. Он смотрел и понимал, что это последняя его вечеринка. — Алло, гараж! Ты что-то принял перед тем, как прийти сюда? Это нечестно, — смеялся один из мёртвой династии, перед глазами собрата виляя соблазнительным белым пакетиком счастья. — Нет, — ответил Глеб, улыбнувшись другу. Его колени исследовали две полуголые непринципиальные пизды, которых парни сумели раздобыть среди толпы фанатов. Разливалось вино, праздновалось возвращение Отца. — Дунешь? — переспросил ещё раз Максим, кинув на тело Голубина пакетик с белой пыльцой. — Давно мы с тобой не веселились, — улыбка бородатого худощавого мужика поползла на лице вверх до самых ушей. — Хм… — Глеб также слегка улыбнулся, сжав в пальцах правой руки содержимое пакетика. Зрачки расширились от изумления данным зрелищем. Через часик нужно было выходить на сцену, а он как на зло почти месяц не выходил на улицу… да и волнение… что скажут люди… это же можно считать аргументами? — Только если ты сделаешь дорожку.       Длинные пальцы изящно схватили пакетик за кончик и вопрошающе передали эстафету Максимке. — Рад видеть тебя, Глеб, — радостно пролепетал мужик и вскрыл пакетик. Дамы на коленях Голубина заерзали, предвещая веселье. Не было ни капли сомнений и угрызений совести, ведь Глеб ни-ко-му ни-че-го не обещал.

артём — возбудим и отойдём.

      На телефон вдруг пришло оповещение о сообщении. Артём, медленно езжавший по трассе, немедленно схватил телефон и взглянул на отправителя.       Глеб: ты обязан приехать.       Вы: куда?       Следующее сообщение ограничилось лишь ссылкой на точный адрес. Изначально Артём собирался проигнорировать Глеба, а точнее, нахуй выбросить телефон, оставить тачку и съебать в другую страну, но было ещё несколько дел, которые подлежали срочному решению. Сейчас Артём собирался забрать деньги за Кафельникову, о воскрешении которой не знал практически никто. Если быть точнее, то только больница и несколько пациентов, подслушавших разговор врача и Теоны, были осведомлены о продолжении жизни Алеси. Конечно, в этой больнице имелось несколько персон, которые прямо сотрудничали с Королевой, но моментальной информации они не давали, ибо сами узнавали о каких-либо происшествиях, как минимум, через четыре часа.       Поэтому, быстро реагируя, Артём собирался как можно раньше забрать деньги. Затем он собирался решить несколько проблем с квартирой, то есть закрыть вопрос о дальнейшем проживании в квартире с самим законным владельцем. После этого нужно было решить проблему перевозки Айсика, собрать вещи и забрать из гаража банды автомобиль, который не был привязан к сети спутника, чтобы уйти незаметно. Над тем, попрощаться с Глебом или нет, Артём ещё думал, но скорее всего был уверен, что просто его кинет, уехав в никуда, оставив его со своими наркотскими проблемами. Хотя… Кому здесь врать, он ещё не мог проститься с той мыслью, что его более не будет заботить чья-то светская жизнь, что Артёму больше не придется спасать чей-то зад и решать чьи-то проблемы, что на него больше не будут закидывать ногу во сне и что ему больше никто не будет выедать мозг. За месяц он успел привыкнуть к этому навязчивому белобрысому человечку, но это лишь привязанность, не более того. — Пароль? — спросил охранник. — Блять, ты ж меня знаешь, иди нахуй! — вскрикнул Артём, глядя на Олега Владимировича из-под ничтожно узкой щёлочки. Такой же узкой, как пизда девственной монашки. — Пароль! — потребовал он вновь. — Пошел в пизду, вот твой пароль! — Ладно… Хорошо… — смирился мужик и, презрительно фыркнув, открыл Шатохину железную дверь.       Мужчина, незамедлительно вошедший в вонючее помещение с несколькими узбеко-татарами на кухне, варившими мет, быстрым шагом направился в знакомую дверь, по ту сторону которой находилась Королева, держащая в своих пухлых ухоженных ручонках яйца мужиков, служивших ей. А таких не мало, включая туда же Артёма Сергеевича.       Распахнув дверь, взгляд упал на женщину, курившую косяк с марихуаной. Позади неё стояло два огромных коротко постриженных амбала, а у жирных ног женщины лежали три чёрные взрослые собаки известной породы доберман. Когда Шатохин подошел ближе, одна из собак свирепо зарычала, заткнувшись только в том случае, когда хозяйка приказала успокоиться, дав маленький кусочек сырого кровавого стейка на съедение любимому питомцу. Остальные же не шевелились, посапывая от скуки. — Задание выполнено. Мне нужны деньги и свобода. — Ты же хотел забрать банду Кирилла себе, — пролепетала женщина, смотря на Артёма с хитрожопой улыбочкой. — Больше я не нуждаюсь в этом, — холодно ответил мужчина, задрав нос повыше, чтобы показать своё превосходство. — Забирайте этот скот себе. Это будет моей оплатой за всё то, что Вы для меня сделали. Я очень благодарен. — Вот как… Птенчик вырос, — с иронично грустной ноткой прошептала Королева, короткими пальцами играясь с кроликом, которого собиралась бессердечно съесть на ужин. — И куда же ты пойдешь, блудный сын? — Куда глаза глядят… — ответил Шатохин, ни на секунду не расслабляя свой взор, внимательность, ведь прекрасно знал мужик, что, расслабившись, можно было за одно лишь мгновение поплатиться жизнью. Такой уж этот суровый мир, всегда нужно быть начеку. — Отдай ему нужную сумму, — приказала Королева одному из амбалов, опустив взгляд на своих чудесных собачек, которые то и делали, что спали да грызли чьи-то косточки. Атмосфера в помещении была чересчур накаленной, а не спадающее напряжение заставляло трудно дышать, ведь ситуация давила на всё твоё существо. Когда мужчина вручил Артёму несколько пачек зелёных листочков и отошел снова к своей прекрасной Королеве, чьи глаза словно утопляли в своей безмерной глубине, женщина, вздохнув, с улыбкой зашевелила своими пухлыми лиловыми губками. — Буду скучать по тебе, Артём. — Взаимно, — равнодушным голосом ответил мужик, смирно ожидая приказа ступать нахуй. — Можешь идти, — кивнула Королева, натянув улыбочку посильнее, по самые уши, на все сто восемьдесят градусов, так же, как и её натягивали перед тем, как она стала главной леди этого ебучего мухосранска, гордо называющегося Россией.       И Артём съебал со спокойной душой, еле выдерживая внутри своей грудной клетки быстрое сумасшедшее сердцебиение, а кислород с новым потоком вливался в чудный организм взрослого человека. Ноги подкашивались, а глаза бегали из стороны в сторону, напоминая своим видом психанутую на голову сутулую собаку, которую носит туда-сюда, после неудавшейся трапезы из одной просроченной шавухи.       Он сел в машину и отправился в квартиру, где его ждали Айсик, вещи и целостное ощущение чего-то поистине грандиозно-ужасного, что вот-вот и тебя просто накроет раздолбанной пиздой твоей бывшей девушки. С головы до ног.

глебушка-хлебушка.

      Глеб, обливаясь потом и холодненьким шампанским, выжидал время, когда ди-джей врубит бит. Он удосужился разъебать танцпол одним лишь своим выходом и смачным продолжительным и просто великолепнейшим рыгом прямо в микрофон. Это действо можно было бы назвать омерзительным поступком по отношению к фанатам, которые заплатили за этот концерт, но чёрт возьми, слышали бы вы этот талантливейший рыг… Да и чего бы вдруг осуждать такой милый поступок? Это лишь приветствие, не более того.       Но если быть честными, то Глебушке было основательно поебать на обстоятельства, которые развивались вокруг него. За три минуты от начала своего выхода мужик соизволил пригласить на сцену даму и заставить её петь. Винище, шампанское, пивчанский — всё летело в толпу, проливалось на юные и непринципиальные тела фанатов, орущих в такт неожиданно включившейся музыке. Сам Глеб только лыбился своему воистину огромному и восхитительному братству, воинству, своей практически семье — даже собственные родители не любили Голубина так, как восхваляла его эта толпа из совершенно незнакомых ему людей, они его обожествляли, ставили на пьедестал. Было ли ему приятно? Мимолетное лишь ощущение, не более того. Было ли ему всё равно? Нет, он просто был под наркотиками. Чувства обостряются, они делают тебя своими заложниками, в эти мгновения ты способен лишь ощущать, в эти секунды ты не знаешь, что такое трезвый разум и голос рассудка. Тебе конкретно всё равно, что говорит Второе Я. Какое оно… это второе я… и существует ли?       Неважно. Важно лишь то, что ты ещё способен чувствовать. Ты не мертв, и у тебя есть время, чтобы всё понять и всё исправить. — Сними с себя это… — улыбаясь и ледяными руками докасаясь до горячей кожи смущенной девушки, которую он вытащил на сцену, Глеб принялся снимать с неё толстовку, считая её совершенно неподходящей к её крашенным, фиолетовым, небрежным волосам. — Оно ужасно смотрится, — он выкинул толстовку в толпу, которую представлял для себя, как нескончаемое количество букашек, сжирающих всё, что он им кинет в качестве трапезы. Люди были удивлены таким поступком не меньше девушки, чья одежда полетела на съедение. Глеб выделял эту девушку, как отдельную букашку, как самую индивидуальную, можно даже назвать её Превосходной Букашечкой, почти что Принцесса. Она была не достаточно красивой для идеалов этого неидеального уродливого человечества: длинные чересчур кудрявые фиолетовые волосы, по текстуре напоминающие афро-волосы, карие выразительные глазища, выпученные, стремные, но чертовски милые, полные губы, темный цвет ухоженной кожи и добрый взгляд. Этот добрый, невинный взгляд… — Надень, — он снял с себя серый худи и натянул на девушку, которая была испугана, застенчива, великолепна. — Тебе здесь не место.       Все люди слышали его слова, потому что микрофон был расположен рядом со ртом, но Глеб этого не замечал, ему было наплевать на мнение Букашек. Девушки-завистницы недоумевали выбору Голубина. Они хотели быть Превосходными, но оставались в толпе. На каждой была яркая одежда, мейк томной шлюхи и дорогие смартфоны, но, видимо, Глебу было не до их вечной моды, вечной погони за совершенством. Чем больше они хотели быть индивидуальными личностями, тем больше были похожи друг на друга. — Ты не букашка… Ты не должна быть здесь… — пробубнил он под нос, погладив её необычные, приятные на ощупь волосы. Девушка смотрела на идола с удивлением, недопониманием. Тогда он резко поменялся в настроении, натянув посильнее лицемерную улыбочку и, скинув девушку в толпу, после приказа пацанам её словить, начал концерт с песни «в сердце тьмы».       В толпе найдя глазами Артёма, Голубин сжал микрофон покрепче, более не чувствуя чего-либо вокруг, кроме взгляда парня, въевшегося в его опьяненную душу, в затуманенный разум. Небо покрылось чёрной чернилой, а звезды ещё не появились в кругозоре.       Артём смотрел на Глеба с грустной ухмылкой, словно прощался с ним взглядом, что не понравилось белобрысому. Худощавое тело скиталось по сцене, как мрачное облако, изредка поглядывая на ди-джея, на организатора… Он не хотел выпасть, но всецело чувствовал накрывающий эффект наркотика, из-за которого хотелось орать во всю глотку знакомые слова, потом чилить и бросаться в букашек таблетками, грязным матом, собой. Он давал секунды припева толпе, направляя микрофон в их сторону, после чего уши заглушал всеобщий голос людей, который будто говорил истину Глебу. «Мы ненавидим тебя, ты низкий, ты мерзкий» — Глеб продолжает петь и снова направляет черный микрофон в их сторону, чтобы удостовериться, не лжет ли ему наркотик, но — «мы ненавидим тебя, ты низкий, ты мерзкий» — Глеб снова начинает продолжать припев, смеясь и рыдая одновременно. По щекам текли слёзы, но голос был ровным, а тело танцевало в такт песне. — Еба-а-а-ать… — с улыбкой протянул Голубин, засмеявшись от счастья во весь голос, при этом не останавливаясь петь.       Вдруг бит вырубился, глаза поклонников заискрились красным цветом, а среди всех них мерзко ухмылялся возлюбленный Артём, держа в руках мертвого Глеба. Глеб остановился на месте, держа распахнутым рот от удивления, зрачки парня значительно расширились, а включенный микрофон упал на пол, раздавшись эхом в ушах отвратительным писком. Люди закричали от боли в ушах. Всё пришло на свои места. Макс подбежал к Глебу, чтобы разобраться, что вообще происходит, какого хуя он так себя ведет.       Но Артём не был глюком. Он правда стоял в толпе, но больше не ухмылялся, а скорее недопонимающе хмурился, стараясь подойти поближе к сцене, ведь ему не нравилось такое состояние Глеба. Что вдруг на него нашло?       Но не успел Шатохин подняться за кулисы, как вдруг раздается выстрел в небо, а омоновцы, полностью вооруженные и подготовленные, бежали сквозь толпу за Артёмом, угрожая стрелять во всех, кто даст сопротивление.       Не долго думая, а точнее, вообще не думая, Артём запрыгнул на сцену и, схватив в охапку ослабленное невменяемое белобрысое существо, побежал на выход, где его ждала уже приготовленная машина, не контактирующая с каким-либо спутником или базой данных, то есть нелегальная и незарегистрированная в принципе. Люди были в феерическом ахуе, включая Максима и других парней, которые вообще недоумевали происходящему. Парни собирались побежать за совершенно незнакомым для них хорошо сложенным мужиком, но огромное количество омоновцев не позволило им это совершить. Теона, которая безусловно была замешена в происходящем, старалась объяснить Максиму и Славе, что этот человек слишком опасен и лучше к нему не лезть. Она, в принципе, и подняла на уши всю полицию города, собрав огромное количество машин, омоновцев и генералов, чтобы наверняка схватить Артёма. Пришлось больше трех часов объяснять им ситуацию, предоставлять аргументы и доказательства, но в силу своей смышленности и узнаваемости из-за покойного отца, Теоне удалось убедить сотрудников полиции в том, что виноват во всем Артём. Ко всему к этому, не менее значительное количество сотрудников направилось в главную наркогруппировку, которую возглавляла Королева. — А… Артём, — прошептал Глеб, прижавшись к груди мужчины, бегущего от нескончаемых выстрелов до машины, которая может их защитить. Она была пуленепробиваемой. — Мне очень больно… — ледяные пальцы Голубина сжали приятную ткань одежды, давая понять, что парень говорит истину.       Мимолетно оглянув тело беззащитного любимого нарика, Артём заметил огнестрельное ранение в области ноги. С раны ручьем стекала багровая кровь, заливая пол коридора, по которому Шатохин бежал со скоростью ёбанного Флеша. Но в силу своей обдолбанности Глеб не рыдал, не кричал и ничего в таком роде… Ему было как бы больно, но виду он особо не подавал. Наркотики давали о себе знать. — Подожди чуть-чуть, я всё исправлю, я блять тебе обещаю, всё будет хорошо… — словно молитву шептал Артём, прижимая к себе слабое худое тело. Он впервые так переживал за чью-то жизнь и впервые показывал кому-либо свои переживания, хотя сейчас Артём об этом не задумывался от слова совсем. Он вообще ни о чём не думал, кроме как быстрее добежать до машины и остаться невредимым, чтобы в дальнейшем был шанс всё исправить. — Ты… Я люблю тебя, — с безразличным лицом и стеклянным взглядом в никуда проговорил Глеб, хотя в то же время по его горящим алым щекам скатывались горячие горькие слезы. — Я очень люблю тебя…       Глаза мужчины покрылись пеленой, ведь сейчас эти слова ударили в его сердце по-настоящему, сейчас он понимал, что и вправду его кто-то любит, на него кто-то надеется.       Но в это же мгновение он осознал, что… от судьбы ведь далеко не убежишь. И когда эта мысль пролетела в его голове, сзади, в спину резким движением ворвалась пуля, насквозь пробив сердце. Артём ещё пробежал метров двадцать, остановившись прямо у двери бордовой машины, на которой хотел увезти Глеба и все проблемы куда-нибудь за границу. За границу страны, а может и за границу дозволенного. За границу совести и прошлого.       Мужчина упал на колени, изо рта выплеснулась кровь, заливая джинсы и оголенный торс Голубина собою. Глеб, обняв лихорадочно дрожащее тело, зарыдал в голос, шепча что-то ему на ухо невнятным голосом. Ком в горле перебивал дыхание.       Артём, последний раз взглянув в глаза Глеба, улыбнулся ему и прошептал тихо-тихо, понятно только для них обоих: — Прости… ты достоин лучшего… — Нет! — Просыпайся… уже… живи, блять, а не суще… а… кх…       После этих слов послышалось лишь отрывистое хрипение, что охарактеризовало последние попытки вдохнуть кислород. Разорванное сердце оставило попытки жить. Артём превратился в безвольный труп прямо на руках Глеба, чье затуманенное сознание отказывалось воспринимать происходящее за действительность.