Очищение

Франциск медленно вёл пальцем по корешкам книг. После него оставалась тонкая полоса, очищенная от пыли. Надо бы убрать. Он всегда убирал в своих покоях сам — никого сюда не пускал. Во-первых, это его территория. Во-вторых, уборка неплохо дисциплинирует. Кстати, можно подключить к этому Риккарда. В четыре руки точно будет быстрее. Сейчас Риккард несмело замер в дверях, опираясь плечом о косяк. Франциск притащил его в свои покои под предлогом, что должен отдать ему Кодекс Ордена для изучения, но на самом деле ему куда важнее было присмотреть за мальчиком. Мало ли что ему взбредёт в голову после такой встряски. Мало ли как отреагирует его тело. Пока мальчик держался неплохо. Глаза покраснели от слёз, он то и дело шмыгал носом, но его не трясло и не шатало — за исключением первых минут, когда Франциск его только отстегнул. Франциск был зол на себя за то, что нарушил собственную выстроенную схему. Он был так обеспокоен состоянием мальчика, что даже не попросил оценить последние удары. Да, он прекрасно знал, что бы тот ответил. Восемь или девять. До десяти всё ещё не дотягивает, и дело явно не в интенсивности боли. Франциск пока не понимал, в чём именно, но планировал в ближайшее время разобраться. Теперь мальчишка будет думать, что Избавитель непоследователен. А значит, либо расслабится — непоследовательный человек может и закрыть глаза на провинность, либо испугается — непоследовательный человек может и ударить ни за что. Но пускаться в оправдания Франциск тоже не хотел. Потому что это неизбежно приводило к выводу, печальному для него самого: мальчик его слишком сильно зацепил. Сейчас Риккард с любопытством рассматривал интерьеры, и больше всего его заинтересовал позолоченный бюст, возвышающийся на столе. Впрочем, бюст был заинтересован не меньше. — Эй, привет, Рикки! Добро пожаловать в Орден Очищения. Меня зовут отец Фердинанд, но ты можешь звать меня Дин. Мальчишка вздрогнул и попытался найти источник звука. Франциск хмыкнул и ткнул пальцем в бюст. — Нет, ты не можешь звать его «Дин». Вообще не советую с ним общаться. Без позволения в мои покои ни ногой. Держи, — мужчина наконец нашёл нужную книгу и вручил её мальчику. — Читать же умеешь? — Да, Мастер, — Риккард оценивающе изучал тяжеленный фолиант, и перспектива прочитать всё это его явно не радовала. — Писать тоже? — Да, Мастер. — А играть на органе? — снова вставил свои пять копеек Фердинанд. — О, Цисси прекрасно играет на органе. Когда он был чуть старше те… Франциск не выдержал и опустил на бюст покрывало, тяжело глянул на ошарашенного мальчишку. Ему сейчас не хватало для полноты картины только пообщаться с духом Великого Избавителя, заточённым в куске камня. С очень своенравным и специфичным духом… — К концу недели Кодекс должен быть прочитан и кое-как уложен в мозгах, понятно? Франциск был уверен, что Риккард начнёт спорить. В конце концов, даже он сам вряд ли прочитал бы это к концу недели. И, естественно, он даст мальчику больше времени, если тот попросит. Но пока тот только покорно кивнул: — Да, Мастер. — Брат Бернард вскоре принесёт тебе расписание. Пожалуйста, следи за ним сам и выполняй все пункты своевременно. Меня радует, что нет необходимости учить тебя грамоте, но я надеюсь, что и дисциплине тебя учить не придётся. По крайней мере в мелочах. — Да, Мастер. Позвольте спросить. — Спрашивай. — Могу я… Эм… Обращаться к Вам, если мне что-то будет непонятно здесь? Или если я буду с чем-то несогласен… — Да, в расписании будет для этого время. — Спасибо, Мастер. Какой он стал вежливый и сговорчивый. Это последствия порки или он просто устал препираться? Это какой-то подвох? Обманный манёвр? Или он всё-таки испугался? Что бы это ни было, Франциск привык решать проблемы по мере их поступления. — Можешь идти. Запомнил, где твоя дверь? — Да, Мастер. До встречи. Юноша вышел из комнаты, а мужчина тут же рывком стянул покрывало с бюста. — Прекратите ваши игры, Мастер! Они здесь совершенно неуместны! — Да что я такого сказал, Цисси? Всего лишь хотел поговорить о музыке… — Этот мальчишка вырос на улице. Его каким-то образом сцапал алхимик-Осквернитель и пользовался им в своих целях. Ему нужны строгость и дисциплина, чтобы он быстрее вписался в нашу систему. А ваш дружеский тон его сбивает и вводит в заблуждение. Он — не я! — Никто не ты, пирожок. Чего ты так завёлся, я не понимаю? — тон Фердинанда стал мягким, но прохладным. — Боишься не справиться? — Не знаю, — Франциск устало провёл ладонями по лицу. — Наверное. Просто сорвался на учителе. Второй раз за неделю. При жизни Фердинанд ему такого не позволил бы. Даже тогда, когда уже передал полномочия Великого. —  В таком случае сходи на вечернюю службу и помолись как следует Дарителю, чтобы дал тебе сил и терпения, — строго велел Фердинанд. Франциск фыркнул и вышел за двери. Задумчиво закусил губу. А ведь вечерняя служба действительно то, что нужно. Им обоим. Он быстро прошёл по коридору к комнате ученика, постучал. — Заходите, — раздалось из-за дверей. — М-мастер? Мальчишка замер посреди комнаты, сжимая в руках серую рясу послушника, которую как раз собирался натянуть. — Девять. Это было девять, — резко выпалил он. Ну вот и решили. Молодец мальчик — не стал тыкать Мастера в очевидный промах. — Я знаю, — невозмутимо ответил Франциск. — Не за тем пришёл. — А зачем? — в глазах мелькнул мимолётный испуг. — Брат Бернард оставил записку, что я должен помолиться и ложиться спать, но я хотел примерить… — Всё в порядке, Риккард. Надевай. Давай помогу завязать, — Франциск в два шага оказался около мальчика, подождал, пока тот натянет рясу, и начал быстро шнуровать. — Брат Бернард принёс и расписание, верно? — Да, Мастер. — Смотрел его? — Нет, Мастер. Не успел. — То есть ряса интереснее? — хмыкнул Франциск. — Простите, Мастер. — Это был вопрос, а не замечание. — Да, ряса показалась мне более интересной. В голосе снова зазвучали самоуверенные, спесивые нотки. Ненадолго его хватило… — Понятно, — Франциск закончил со шнуровкой и подтолкнул мальчика к небольшому мутноватому зеркалу. — Я похож на послушника, — это звучало то ли как вопрос, то ли как утверждение. — Нет, ты похож на мещанина в рясе послушника. Пока. Даже просто находясь рядом с мальчишкой, Франциск уже был твёрдо уверен в том, что добьётся своего. Он поставит его на место. Научит уважительно относиться и к Дару, и к Ордену, и к должности Великого Избавителя. — Посмотри расписание. Риккард метнулся к столу, путаясь в полах рясы и немного кривясь от последствий порки. Нашёл среди свитков нужный, развернул. — М-м-м, тут написано, что вечером я должен присутствовать на службе. Но брат Бернард… О какой последовательности вообще может идти речь, если его подчинённые решают, что для его ученика лучше? Какого дьявола всё так сложно? — Тебя пожалел. Посчитал, что тебе достаточно впечатлений для одного дня. Я с ним не соглашусь. Так что пойдём. Служба скоро начнётся, — Франциск распахнул двери. — На выход. Если ты идёшь куда-то со мной — всегда по левую руку, чуть сзади, буквально на шаг. Да. Спину ровно, плечи вниз. Вот так. В публичных местах молчать, пока к тебе не обратятся. Никаких «позвольте». Есть вопросы — запоминай, потом спросишь. Чётко следи за тем, что и как я делаю. Вечернюю молитву знаешь? — Да, Мастер. — Похвально. Откуда? Риккард неуверенно повёл плечом, скривился, будто у него под лопаткой внезапно закололо, неохотно ответил: — Мать научила. Этого достаточно? — Да. Пока да. Остальной путь до часовни они прошли в молчании. Перед дверями, из-за которых тянуло горящими свечами и чистотой, Франциск остановился, внимательно глянул на мальчика. — Готов? — Да, Мастер. — Хорошо. Спину ровнее. Глаза в пол. Десятки взглядов молниями вскидывались на них и тут же испуганно прятались за прикрытыми ресницами. Любопытство искушает всех. Даже самого Чистейшего. Сейчас, например, он думал о том, почему этот мальчик, старательно изучающий мозаичные узоры на полу, не захотел говорить о матери, которая, очевидно, воспитывала его в вере и дала неплохое образование. Каждый второй в храме сейчас думал не о благочестивом поведении, которое могло обеспечить милость Дарителя и место в его Царстве, а о том, как этот мальчишка заслужил место подле Великого Избавителя. Риккарда радовало, что Мастер велел не поднимать взгляд. Так он мог спрятаться от других. От зависти, осуждения, отвращения в их глазах. Риккард пытался убедить себя, что ему плевать, как они смотрят. Важно только, что делает Он. Еле заметным жестом тянет его запястье вниз — опусти плечи. Слегка наклоняет голову набок, стреляет взглядом — вот здесь мы должны стоять. Медленно моргает, глядя прямо на него — ты всё делаешь правильно. Резко неодобрительно поджимает губы — ты отвлёкся, что-то пропустил. Все уже опустились на колени для молитвы. Стоят только они двое. Чистейший должен опуститься последним — это же очевидно. Его задерживает он, Риккард. Какая нелепость. Мальчик резко вскинул взгляд на Мастера, буквально падая на колени. Великий взглянул жёстко, как-то зло, и слитным красивым движением опустился рядом. Слова молитвы, которую знал наизусть, вдруг стали путаться, забываться, ускользать. Захотелось вскочить и вылететь из зала. Что он здесь делает? Как он здесь оказался? И какого дьявола ему вдруг стало так важно, чтобы этот мрачный мужчина был им доволен? Неужели это страх? Неужели его так легко сломать? Подчинить правилам дурацкой системы? Чистейший был сейчас полностью сконцентрирован на себе, на своём общении с Богом. Вечно хмурый лоб распрямился, лицо расслабилось, и только губы еле слышно шептали молитву. Риккард вслушался, уловил отдельную фразу, вцепился в неё, и текст сам собой выстроился в голове. Вспомнил! Он закрыл глаза и зашептал. Сначала механически — не хотел привлекать внимание. А потом вдруг начал вникать в смысл и понял, что действительно нуждается в том, о чём просит. Терпение, сдержанность, смирение. Даритель милостив — это факт. Орден извратил веру, превратил её в инструмент, но разве Бог от этого стал хуже? Ни он, ни Лео никогда не отрицали Бога. Никогда не отрицали его добродетелей. Это Орден перекручивает их себе во благо. Но Даритель поистине щедр и милосерден. Он дал ему ещё один шанс использовать свою жизнь для благих целей. Последний шанс в виде самого Великого Избавителя. Он не может этим шансом пренебречь. *** Служба закончилась, а он всё стоял у Чаши Чистоты, в которой каждый после службы омывал руки, и смотрел, как в глубине её журчит вода. Великий с кем-то беседовал недалеко от выхода. Риккард слышал обрывки разговора — говорили о нём. «Будьте терпеливее, брат Адриан», «первый день», «научится», «он рос Бог знает где», «немного внимания». Риккард снова подумал о милости Дарителя и о шансе, явно полученном авансом. И его буквально заполнило чувство благодарности. Он вернулся к тому месту, где молился на службе, снова опустился на колени. Благодарственную молитву он помнил намного хуже, потому что в силу обстоятельств куда чаще просил Бога, чем благодарил его. Но сейчас слова сами собой всплывали в памяти, складывались в строки. Когда он закончил, внутри звенела пустота, будто всё, что было до этого, было не с ним, было не им. И он определённо был намерен заполнить эту пустоту чем-то правильным, чем-то полезным. На затылок мягко легла тёплая большая рука. В этом жесте было столько власти и столько заботы одновременно, что Рик оцепенел, боясь случайным движением стряхнуть руку Мастера до того, как этого захочет сам Мастер. — Поднимайся, пойдём, — тихо велели ему. Он быстро выполнил приказ. Только теперь он почувствовал, как болят колени, как ноет спина, как пульсируют раздражённые ягодицы. Но это всё мелочи, это всё неважно. Важно то, что Мастер еле заметно улыбнулся, когда Риккард взглянул на него, и одобрительно кивнул. То есть всё было не так ужасно, как ему самому казалось? — Я прошу прощения, Мастер, — к собственному удивлению выдал Риккард на полдороге к покоям. — Мне следовало больше стараться. — Переформулируй, — спокойно ответил Мастер. — Что? — Скажи последнюю фразу так, чтобы она перестала быть пустым сотрясанием воздуха.  Они остановились в коридоре между покоями. Лицо Чистейшего в отблесках свечей казалось вырубленным из камня. Значил ли кто-то для Риккарда столько, чтобы терпеть его даже после смерти? Лео? И значит ли что-нибудь для него Чистейший — помимо шанса перевернуть систему изнутри? — Мне следует больше стараться? Я буду больше стараться? Завтра я сделаю лучше? — Интонация, — кивнул Франциск. — Завтра я сделаю лучше. — Принимается. Я тоже, Риккард. Доброй ночи. — Доброй, Мастер.