Очищение

Одиночество. Одиночество всегда было его лучшим другом. Мать оставила его на ступеньках Ордена, когда ему ещё не было семи. Это воспоминание было первым и единственным воспоминанием о матери. Он не помнил, что было до. Что вынудило её это сделать. Он только помнил, что его оставили одного под огромными резными дверями, которые он даже не мог целиком рассмотреть. С дверей на него скалились деревянные звери, и он боялся постучать. Он простоял всю ночь, рыдая и зовя маму. А потом двери распахнулись и проглотили его. Он рос замкнутым и молчаливым. Другие послушники казались ему слишком покорными, слишком безвольными. А братья Ордена будто вовсе не имели никаких амбиций. К Богу он шёл сам. Один. Ему было четырнадцать, когда его выбрал в ученики Адриан. Со временем Францу начало казаться, что он был каким-то «довеском». Палачу нужны были три ученика, а он не мог выбрать третьего — поэтому наобум ткнул в него. Если бы не амбиции, это было бы даже хорошо. Потому что Франциск учителя очень мало интересовал. На порки он старался не нарываться — и у него хорошо получалось, — но в остальном делал что ему вздумается. Один. А потом учитель сказал: «Собирай вещи». И тем же вечером Франц снова стоял у массивных резных дверей — как в детстве, но на этот раз внутри Ордена. Ему исполнилось восемнадцать, и он вроде как был уже не послушником, а братом Ордена. Но он должен был всё ещё учиться у Палача. А вместо этого оказался у дверей, которые не обещали ничего хорошего. Один. — Здравствуй, Франциск, — раздалось из-за спины. — Кажется, Палач воспринял мои слова слишком буквально. Я ждал тебя завтра. Это был Чистейший. Великий Избавитель. Человек, которого Франциск видел только издали. Человек, на которого было страшно поднять взгляд. Он положил руку Франциску на шею и открыл перед ним двери. Франциск вошёл в покои и тут же почувствовал, как рука Чистейшего с усилием давит на плечи. Он не знал, что это значит, но понимал, что должен что-то сделать. И сделал то, что казалось ему самым уместным — опустился на колени. — Умничка, — удовлетворённо хмыкнул мужчина и принялся поправлять его позу. — Запоминай хорошенько. Я не люблю повторять. Франциск не понимал, зачем это, к чему это. Он не понимал, почему оказался в этой комнате. — Я не знаю, как я тебя проморгал, — отойдя на несколько шагов и удовлетворённо рассматривая его, заметил Чистейший. — Но вчера я увидел тебя в Зале Избавления. Увидел, как ты работаешь с Осквернителями. Ты очень много думаешь о них. Почему? — Моя задача прекратить осквернение Дара, а не замучить до смерти, — тихо ответил Франц, смотря в пол. — Хотя мой учитель мной недоволен. Он говорит, что я слишком поддаюсь эмоциям. — Твой учитель тобой очень доволен, Франциск. — Он вам так сказал? — Я тебе говорю. Я твой учитель. *** Одиночество не исчезло, но оно надолго отступило. Его место заняли восхищение, интерес, стремление и покорность, удовольствие и боль. Фердинанд рассказал Франциску всю правду о нём. Показал его настоящего. А потом начал потихоньку ломать. Разбирать по кусочкам и собирать заново. Собирать со свойственными ему педантичностью и любовью к красоте. Теперь Франциск точно знал, кто он и кем он должен стать. Теперь Франциск знал, чего он хочет, что ему нравится. И знал, что это нормально. Великий научил его наслаждаться жизнью, получать от неё удовольствие, а Франциск в ответ готов был удовлетворить любое желание Мастера. Для Франциска не существовало никого, кроме Фердинанда. А для Фердинанда — никого, кроме Франциска. Даже брат Альберт, самый приближённый к Великому человек, вдруг уехал в Досшейн. — Чего ты боишься больше всего, Цисси? — однажды спросил у него Мастер. Франциск боялся отвечать. Тогда он ещё не знал, что Великий никогда не причиняет боль, которую невозможно вытерпеть. Тогда он ещё не знал, что Фердинанд никогда не будет использовать его страх против него. Наоборот: он будет раз за разом спасать от этого страха. Всегда. — Одиночества, — под пристальным и настойчивым взглядом Мастера он всё-таки сдался и ответил. Как бы он к этому ни готовился — оказался не готов. Мир без Великого распадался, разваливался на куски, разлетался на осколки. И резал, ранил этими осколками. Всё, что у него было — одиночество. Привычное, холодное, злое, но такое родное одиночество. Только вот теперь он не мог себе этого позволить. Орден стоял на краю бездны, и Франциск должен был сделать всё возможное, чтобы его удержать. Как только вопрос был более-менее решён, Франциск отправился в Тенненберн. Чтобы сполна насладиться своей болью — как когда-то научил Мастер. Чтобы осознать и принять её. — Ты никогда не будешь один, — сказал ему Великий, когда Франциск назвал свой страх. И вернулся. Вернулся буквально с того света — ради того, чтобы выполнить своё обещание. *** Франциск чувствовал, как одиночество заполняет каждую его клеточку по мере того, как из мальчишки вытекает Дар. Это всё глупости, что он найдёт другого послушника. Найдёт, да, но никто не заменит Риккарда. Как никто не мог заменить Мастера. Он тяжело вздохнул и остановился. — Ты действительно хочешь, чтобы я это сделал? Хочешь, чтобы я лишил тебя Дара? — Вы этого хотите, — слабо ответил мальчик. — А чего хочешь ты? — Не знаю. Франциск развернул процесс в обратную сторону. Дар постепенно возвращался к хозяину. Наконец Франциск убрал ладони. Опустился на корточки напротив замершего на коленях мальчишки, поднял с пола ошейник и аккуратно надел его Риккарду на шею. — Я знаю, что ты боишься. Пожалуйста, дай мне помочь. Мальчик моргнул, наконец открыл испуганные заплаканные глаза, встретился взглядом с Франциском. Всхлипнул и выставил вперёд руки, позволяя вернуть браслеты на место. — Вы манипулятор, — мрачно сообщил он. — Кто бы говорил. Прости, я действовал импульсивно. Сорвался. — Мг. — А ты извиниться не хочешь? Риккард вдруг резко вскинул голову, в глазах снова читались дерзость и вызов. — Вы этого не понимаете, Мастер, но насилие порождает насилие. Орден создал монстра, с которым я прожил большую часть жизни. Вы создали монстра. Я по этому пути не пойду. — Монстров не создают, Риккард. Они просто вырываются наружу. Давай продолжим разговор у меня? Франциск встал, поднимая за собой и мальчика. Наконец-то он знал, что делать.