Очищение

Весенняя гроза глухо грохотала над головой, даже звенели узкие витражные окна Храма. Риккард сидел прямо посреди зала, запрокинув голову, и рассматривал фрески под потолком. Но неизменно возвращался взглядом к серебристому органу с десятками труб. И к маленькой на фоне огромного инструмента фигуре Мастера. Рик не видел, как летают над клавишами руки Чистейшего — только как он немного покачивается и встряхивает головой. Мощная, властная музыка заполняла весь Храм, подчиняла, очаровывала, заставляла дышать в такт. Прямо над органом размещалась главная фреска Храма: серебристая фигура в плаще, от которой во все стороны растекалось сияние. И трубы органа продолжали это изображение, они будто тоже были лучами, разбегающимся от Дарителя. За спиной Бога был изображён клубящийся сумрак, от которого Даритель отгораживал зрителя раскинутыми в стороны руками. Сумрак просачивался за его левым плечом, стекал мимо руки на фреску, одну из череды тянувшихся по всему периметру храма. Фрески рассказывали историю создания Мира. В сумраке на первой фреске были заметны очертания Духов, хищных, озлобленных, жутких. Хаос как он есть. Художник постарался на славу: в обманчивом свете свечей казалось, будто они на самом деле шевелятся, рвутся наружу. Мрачный мотив, взятый Мастером, только добавлял картине реалистичности. На второй божественная рука помещала в сумрак зерно света. Маленькую светящуюся серебром Сферу. На третьей фреске Даритель был изображён с десятком мужчин и женщин в серебристых рясах. У каждого над головой блестела Сфера, и люди благоговейно смотрели вверх, на своего создателя, который их этими Сферами и награждал. На четвёртой некоторые люди были нарисованы серыми, с грязными Сферами и озлобленными лицами, за их спинами темнели жуткими тенями Духи. Потом у первых людей появились потомки. Каждый из нарисованных держал на руках преувеличенно пухленького младенца. Причём младенцы на руках Осквернителей были умышленно нарисованы отвратительными уродцами. А ещё над их кудрявыми головками не сияли Сферы. Так, по легендам, появились Бедные — они были потомками первых Осквернителей, наказанными Дарителем за грехи их отцов и матерей. Риккард к этой легенде относился очень скептически. Разделение людей на Одарённых и Бедных представлялось ему куда менее справедливым и куда более случайным процессом. На следующей фреске людей стало в три раза больше. Бедные были изображены самыми маленькими, внизу, будто они вовсе не имели значения для этой истории. Грозный сумрак за Осквернителями — которых, кстати, стало больше — рос и расползался. Вместо некоторых из них были нарисованы жуткие чудища, те самые, которые проглядывали сквозь хаос на первой фреске. На самом верху были изображены два облака: в одном страдали умершие Осквернители — Чистилище; в другом счастливо улыбались Одарённые, до смерти сохранившие чистоту Сферы, — Царство Дарителя. Живые же Одарённые с ужасом и паникой смотрели на живых Осквернителей. Если Духи поработят большинство Одарённых — мир вернётся к тому хаосу, который существовал до появления Дарителя. Эта легенда вызывала у Рика ещё меньше доверия. Он знал, что Духи действительно могут порабощать разум магов, но сомневался, что это может повергнуть весь мир в хаос. Однако следующая фреска вполне последовательно утверждала, что Даритель наделил некоторых Одарённых способностью лишать других Дара, чтобы Духи больше не имели возможности завладеть их разумом. Обычные Одарённые теперь были тоже нарисованы внизу, на ряд выше, чем Бедные, — десятки маленьких одинаковых фигурок, которым художник уже даже пол не присваивал. Четыре Избавителя — почему-то исключительно мужчины — стояли напротив дюжины Осквернителей. Над ними парил Даритель, указывая рукой на Осквернителей. На следующей фреске Избавители держали в руках чужие осквернённые Сферы, а ставшие Бедными Осквернители умиротворённо улыбались. Сумрак за их спинами больше не клубился. Риккард долго рассматривал последнюю фреску. Всё в этой истории было логичным и правильным. Последовательным и справедливым. Но Рик знал: логичными и последовательными бывают только выдуманные истории. Реальная жизнь непредсказуема. Реальную жизнь невозможно упорядочить и превратить в легенду. Можно только создать легенду, пытаясь истолковать жизнь. Музыка затихла. Риккард снова обратил взгляд к органу. Мастер стоял, опершись на перила, и задумчиво смотрел вниз, на него. — Я думаю, достаточно на сегодня. Пойдём спать. — Сыграйте, пожалуйста, ещё что-нибудь, — смущённо улыбнулся Рик. — Одно. И… Можно я сниму браслеты на время? — А это ещё зачем? — свёл брови Мастер. — Пожалуйста, — вместо ответа снова попросил Рик. — Ладно, снимай. Чистейший вернулся к инструменту, быстро пробежался пальцами по клавишам. А Риккард поспешно стянул кожу, ограничивающую его Дар, лёг на спину и вскинул руки вверх. Вслушался в мелодию, в которой смешивались лёгкость и властность, мечтательность и настойчивость, вера и любопытство. Наверное, Мастер специально выбрал именно её. Ну и славно. Рик сконцентрировался на свечах. Должно получиться. Раз, два, три — Храм погрузился в темноту. Франциск не сбился. Рик не сомневался, что Мастер может играть даже с закрытыми глазами, но это всё равно порадовало. Он тихо засмеялся, каждой клеточкой тела ощущая, как струится внутри Дар. Мастер назовёт его расточительным и безрассудным — после того, что он хочет сделать, Дар будет восстанавливаться не меньше суток. Но это того стоит. Хотя бы просто потому, что он этого хочет. Рик растопырил пальцы, сосредоточившись на визуализации. Вдох-выдох-вдох — фигура Дарителя над органом засияла серебром, по краске побежали искорки Дара, засветились огоньками Сферы над головами первых людей. По всему Храму разлилось холодное сияние, будто в окна светила луна. Мастер продолжал играть. Только мелодия стала ещё более глубокой, сложной, замысловатой, будто он уловил настроение Риккарда. Рик смотрел на причудливые светящиеся узоры на потолке, раскинув руки в стороны, как Даритель на главной фреске, и тихо смеялся. Всё сложнее, в миллиард раз сложнее, чем здесь нарисовано. Очевидно же. Очевидно. Сложнее и одновременно проще. Рик закрыл глаза, собираясь с духом, концентрируясь на последнем, что хотел сделать. Вдох-выдох-вдох. Соединить ладони, ощущая между ними сгусток силы. Вдох-выдох-вдох. Резко развести руки, распахнуть глаза и смотреть, как во все стороны летят серебристые искры. Смотреть, как Храм наполняется сиянием, как блестят трубы органа. Смотреть, как Мастер запрокидывает голову и смотрит вверх, не прекращая при этом играть. Смотреть, как переливается его ряса, делая его ярче, чем нарисованный на стене Даритель. Смотреть, как искры постепенно гаснут, снова погружая Храм в сумрак. Слушать, как мягко, но уверенно затихает мелодия. Слышать, как Мастер тихо хмыкает, прочищает горло и всё равно хрипло произносит: — Ты сумасшедший, Риккард. — А Вам стоило посвятить жизнь музыке. Мастер не отвечает. Рик слышит, что он поднялся со своего места — и, кажется, направился к лестнице, — но ему слишком хорошо, чтобы следить за тем, куда Мастер действительно идёт и что хочет сделать. Ему так хорошо, что он снова закрывает глаза, раскидывает руки и замирает. Мир вокруг замирает. И именно сейчас он чувствует. Чувствует то, что не смогли бы оспорить ни Леонард, ни исследователь Себастиан. Чувствует то, в чём не смогли бы убедить ни мать, ни Мастер. Чувствует Дарителя. Франциск подходит еле слышно, опускается на колени рядом с Риккардом, надевает браслеты. Мягко, нежно, еле касаясь прохладной кожи горячими пальцами. — Бог есть, — позволяя Мастеру наклониться очень близко, чтобы застегнуть ошейник, шепчет Рик. — Есть, — соглашается Мастер. — И нет, я не о том, что Вы потрясающе играете. — Не шути с этим, — Франциск пытается звучать строго, но Рик слышит улыбку. — А то я могу счесть, что это богохульство. — Я Вам завтра покажу Бога, Мастер. — Да ты и сегодня показал, — всё ещё смеётся Чистейший. — Нет, правда. Я сегодня кое-что понял. И мне нужно поделиться. — Для начала тебе нужно поспать, — крепкие руки ныряют под плечи и под колени, пол внезапно исчезает. Рик расслабленно утыкается носом в грудь Мастера. Пахнет чистотой. Пахнет Чистейшим. — Знаешь, что понял я? Если в этом мире и есть что-то более непредсказуемое, чем ты, то это только погода, — ворчит Франциск и направляется к выходу из Храма. Над головой грохочет весенняя гроза.