Очищение

Трость со свистом рассекла воздух и жадно впилась в кожу. На влажных от пота руках, упирающихся в столешницу, вздулись вены. На тёмную полированную поверхность упали первые слёзы. — Девять, — хныкнул Риккард, подаваясь вперёд. — Зря я сократил тебе наказание в тот раз, — проворчал Франциск и снова занёс руку для удара. — Выдрал бы как надо, может, сразу бы дошло. — Простите, Мастер… Я хотел помочь. — Это бред, Риккард. Это идиотизм. Трость снова укусила. Мальчик зажмурился, рвано выдохнул, шмыгнул носом. — Десять. За безэмоциональной поверхностью камня Фердинанд ликовал. Франциск не будет слушать жалкие оправдания мальчишки. И скорее всего не простит. Отлично всё-таки сработано. И на порку посмотрит, и положит конец непонятным, но однозначно вредным для Ордена отношениям. По крайней мере, это будет начало конца. Потому что Риккард Мастера тоже за такое не простит. Он ведь действительно «хотел помочь». Всё началось с невинного разговора про часы. Франциск с Риккардом затеяли уборку в покоях Мастера, но в какой-то момент Чистейшему понадобилось срочно уйти. Рик остался. Он протирал пыль на полках и выложил на стол из нагрудного кармана часы, чтобы следить за временем и не опоздать на лекцию. Фердинанд заметил, что это не те часы, которые Риккард выбрал, когда Мастер вызывал часовщика. Спросил. Мальчишка сумбурно объяснил, как и почему они с братом Валерианом поменялись. — А Цисси в курсе? — с трудом скрывая ликование, поинтересовался Фердинанд. Вырисовывался прекрасный повод поссорить этих двоих. — В курсе. Я их… Ну, в общем, закладывал кое за что, а Мастер потом помог вернуть. — И даже не разозлился, что ты отдал его подарок непонятно кому, а сам ходишь с чужими? — Брат Валериан не «непонятно кто». Он мой друг. И нет, Мастер не разозлился. Фердинанд задумчиво хмыкнул. Судя по всему, дела обстояли ещё хуже, чем он предполагал. Но беседа, к счастью, быстро сменила русло. Риккард высказал мысль, что маленькие часы, которые везде можно носить с собой, — это очень удобно. И в этот момент Фердинанд увидел потрясающий шанс. Ещё лучший, чем ссорить этих двоих из-за часов. Он рассказал Рику, как переживает за Франца. Как бывшему Великому тяжело уже почти десятилетие торчать в куске камня, вечно на одном месте, ловить обрывки разговоров, собирать кусочки событий, как мозаику. Не иметь возможности должным образом помочь любимому человеку. — Ты ведь понимаешь, что такое хотеть быть рядом и не иметь на это возможности, — печально заметил Фердинанд. — Понимаешь лучше многих других. Понимаешь даже лучше, чем Цисси. Верно? Риккард понимал. И Риккард готов был помочь. Он даже сам высказал эту идею — к ней не пришлось подталкивать. Обидно, что не успели воплотить. Так бы Фердинанд решил два вопроса одновременно. Но ничего, можно потерпеть ещё пару десятилетий в отвратительном каменном бюсте, если перед глазами не будет мельтешить этот змеёныш. Фердинанд рассчитывал, что Франциск узнает обо всём, когда дело уже будет сделано. Они с Риккардом специально подобрали такой момент, когда Мастер отлучился надолго. Наверное, если бы они успели, Франциск бы принял более жёсткое и однозначное решение. Но они не успели. Он вернулся как раз в тот момент, когда Риккард приступил к переносу души из позолоченного бюста в Кодекс Ордена — Фердинанду показалось ироничным быть привязанным именно к этой книге. Не самая лёгкая, чтобы ежедневно носить с собой, но ничего, Цисси это вполне по силам. Франциск мгновенно понял, что происходит. И так же мгновенно среагировал. Прервал процесс, надел на Риккарда все его кожаные «оковы», выудил из недр шкафа трость — Фердинанд и не знал даже, что в этом шкафу теперь есть что-то кроме одежды и пояса, — и понеслось. — А-а-а! Тринадцать! Ладони отчаянно ударили по столешнице, губы задрожали, голова опустилась чуть ниже. Боль этого бунтаря приносила удовольствие, но совсем не такое, как то, что он испытывал когда-то давно, когда делал больно Франциску. Это удовольствие было куда больше похоже на злорадство. Зато Фердинанд любовался Францем. Статный, строгий, в крепкой жилистой руке — злая звонкая трость, на лице — сосредоточенность и решительность. Ни капли сомнения, ни капли сожаления. Так и должен выглядеть Великий Избавитель, когда наказывает Осквернителей. Небольшой шаг назад, замах и — вжух — точный, ровный удар. Фердинанд не видел, но вполне чётко представлял себе, какие красивые красные полосы вспухают на коже Риккарда в этот момент. — М-м-м. Четырнадцать. Хватит. — Ты знаешь, когда будет «хватит», — спокойно ответил Франциск, делая несколько коротких взмахов тростью в воздухе. Свистящий звук неизбежно заставлял Риккарда жмуриться и дёргаться, хотя удара за ним не следовало. — Сколько ещё ударов, Риккард? — Шесть, Мастер, — сквозь слёзы пробормотал мальчик. И Франциск тут же положил следующий удар. Риккард вскрикнул, оттолкнулся от стола, попытался прикрыться руками. — Стой ровно! Руки на стол. И смотри на бюст. Фердинанда это задело. «На бюст»?! То есть он — всего лишь бюст?! Полный боли и разочарования взгляд мальчишки в очередной раз подтверждал, что так просто это наказание не забудется. Риккард Мастеру его не простит. Или будет прощать очень долго. Ведь он действительно хотел помочь. Для него перенести душу из одного неживого предмета в другой — раз плюнуть. А то, что для этого нужно выйти за Грань, — не страшно. Он ведь особенный. Ну какие там риски? Выпустить пару жутких Духов? Вряд ли. Потерять при переносе душу Фердинанда навсегда? Возможно, но тоже не факт. Очень существенно «запачкать» Сферу? Понятное дело, но он ведь может её очищать. — Пятнадцать, — раздышавшись, сообщил Риккард. Новая вспышка боли не заставила себя долго ждать. Он снова дёрнулся, хлопая ладонями по столу, переступая с ноги на ногу, тихо поскуливая. Прошептал: — Шестнадцать. Не могу больше. Фердинанд задумчиво рассматривал все оттенки боли на его лице. Франц, определённо, был куда красивее в страдании. Может быть, потому, что получать боль ему нравилось не намного меньше, чем доставлять её. А может быть, просто потому, что Франц был прекрасен во всём. — Ты заслужил каждый из этих ударов, Риккард, — Франциск холодно прервал скулёж мальчика. — Терпи. И ударил. Рик расплакался от бессилия и вины. Слёзы дрожали на ресницах, бежали по щекам, по шее, капали с подбородка и с носа на стол. — Семна-а-адцать. Взмах, удар, крик. Сбитое дыхание, стоны, всхлипы. — Восемнадцать. Взмах, удар, крик. По лицу видно, что это почти невыносимо. Что от боли хочется лезть на стенку. — Девятнадцать. Взмах, удар, протяжный стон, перетекающий в рыдания. — Два… Два… Двадцать. Он ещё какое-то время стоял, упираясь в столешницу, и рыдал. Потом успокоился и устало посмотрел на бюст, будто оценивал, стоило это того или нет. Наконец выпрямился, провёл ладонями по попе, поморщился. — Иди в свою комнату и не высовывайся оттуда до самой Службы, ясно? — раздражённо велел Риккарду Мастер. И как только мальчишка, путаясь в собственных ногах, вышел за дверь, Франциск развернулся к столу, награждая бывшего учителя мрачным и очень суровым взглядом. — А теперь перейдём к вашему наказанию, отец Фердинанд.