Очищение

Или не получится. Чем ближе был Совет, тем меньше Рик был в себе уверен. Тем больше он сомневался, что действительно этого хочет. Весна в этом году выдалась тёплая. В начале второго месяца уже зеленела трава, раскрывались почки на деревьях и ощутимо пахло сырой землёй. День рождения Риккарда наступил как-то внезапно. За суетой и зубрёжкой Рик про него чуть не забыл. Зато Мастер в этом году не пропустил. Утром того дня юноша обнаружил у своей кровати деревянную коробочку — очень похожую на ту, в которой Мастер подарил ему новые ограничители, только намного меньше. Чтобы открыть её, пришлось немного поколдовать. Буквально. А в коробочке оказался перстень с печатью Ордена. Рик знал, почему Великий сделал именно такой подарок. Чтобы продемонстрировать своё доверие, свою веру в него. Только Рику это не особо помогло. Устроенный Валерианом пикник со всякими диковинными вкусностями, притянутыми буквально из-за края света, тоже отвлёк от переживаний совсем ненадолго. Он сомневался в себе, в своих способностях, в своём предназначении — сомневался во всём. И в мире был единственный человек, способный вытащить его из этого самокопания. Но он был далеко. И он бы вряд ли помог. Захотел бы помочь. Рик часто думал о том, что сказал бы Лео, узнай он, что Рика со дня на день объявят учеником Чистейшего, будущим Великим. Он был бы рад? Нет, не был бы. Он бы не поддержал идею Риккарда о реформации изнутри. Он бы сказал что-то вроде: «Орден — это система. А система — это жернова. Они будут молоть тебя, пока ты не станешь одним целым со всеми. Ты будешь думать, что меняешь систему, но в это время система будет менять тебя». И да, он был бы прав. Прав и разочарован. Рик не был уверен, какой судьбы Лео для него желал — но точно не такой. А какой судьбы желал он сам? Из распахнутого настежь окна тянуло сыростью и прохладой. Рик сидел на подоконнике, закутавшись в одеяло, и наблюдал за утренней суетой во дворе. Двор — как, впрочем, и весь Орден — сиял безупречной чистотой. Кто-то из братьев домывал дорожки, по которым сегодня предстояло пройти гостям, кто-то носил на кухню продукты, кто-то — дрова для печей. Семенил туда-сюда брат Бернард, на ходу раздавая приказы и поторапливая самых медлительных. Риккарду тоже не мешало бы поторапливаться. Он уже должен быть на завтраке. Сейчас Мастер заметит его отсутствие и придёт разбираться. Но Рик не хотел завтракать. И вообще выходить из комнаты. Вот выйти бы в окно — если бы оно смотрело не во внутренний двор, — а там на конюшню и прочь отсюда. Но нет. Во-первых, Рик знал, что охрана сейчас усилена втрое — как-никак сам Император пожалует. Во-вторых, что-то его держало. Что-то внутри, тугое, натянутое. Будто верёвка, будто повод, будто цепь. Он не хотел быть привязанным. Но и освободиться не мог. Поэтому не делал ничего. Сидел и смотрел вниз. Спокойно, словно вся эта суета его не касалась, была связана не с ним. Словно он смотрел представление на городском рынке. И гнал прочь мысли о Совете. Потому что от них неизменно выворачивало наизнанку. Стоило ему представить, как он входит в зал — всего лишь входит — и все смотрят на него, пока он гасит свечи, и его начинало колотить. «Когда я тебя представлю, ты должен будешь произнести клятву», — раз за разом напоминал Мастер. Клятву Риккард вызубрил. Но он не представлял, как можно произнести её перед сотней человек. Как можно произнести её, не веря в то, что он сам говорит? Нет, он не может поклясться, что Орден — а вернее, Даритель в лице Ордена — всегда будет на стороне Финарской Империи. Нет, он не может поклясться, что все Осквернители будут лишены Дара. Нет, он не может поклясться, что будет чтить и сохранять все традиции Ордена. «Это формальность, Рик. Такая же формальность, как большинство твоих действий в этот вечер. Просто покажи им, что Орден — твой дом, твоё наследие. А потом будешь наводить в этом доме свои порядки». «Просто» только звучало просто. А на самом деле, сколько бы Рик ни тренировался: перед зеркалом, перед Мастером, перед Валерианом, даже перед чёртовым Августом, с которым они теперь периодически пересекались в библиотеке, — он себе не верил. А значит, никто не поверит. Двери покоев тихо открылись. Без стука. Мастер вошёл и замер у стены, скрестив руки на груди. — Ты остался без завтрака, — прохладно заметил он. Риккард не отреагировал. Он наблюдал за тем, как брат Бернард отчитывает неуклюжего послушника, уронившего кувшин молока. Белая жидкость быстро впиталась в чёрную сырую землю. Исчезла, будто её и не было. — И ты должен быть уже одет. Риккард, ты меня вообще слышишь? — Что с Вами будет, если приём не состоится? — глухо спросил Рик. — В каком смысле «не состоится»? Почему он должен не состояться? — растерялся Мастер. — Потому что я на него не приду, — сообщил своему одеялу Рик. — Что за чушь ты несёшь?! — фыркнул Мастер, но тут же сам себя одернул, сменил тон. — Эй, все пройдёт хорошо, Рик. Мы со всем справимся. Если, конечно, не опоздаем. Он быстро пересёк комнату, за локоть стянул Рика с подоконника, взял за плечи. — Соберись, Риккард. Ты к этому готов. Просто соберись. — К чему я готов? К приему? Может быть. Но я точно не готов быть Великим Избавителем. Не готов и не смогу. — Даритель милосердный. До этого ещё лет пять, не меньше. Научишься, — развёл руками Франциск. Риккард снова отвернулся к окну, глянул во двор. Люди продолжали суетиться, совершенно не беспокоясь о том, что здесь, наверху, один уставший мальчишка сдавался без боя. — Ответьте мне, Мастер. Я достоин быть Чистейшим? Франциск долго молчал. Пытался подобрать подходящий ответ. Не хотел лгать. Но и правду говорить не хотел. — Я не знаю, Риккард. — Да или нет? — Рик слегка повысил голос. — Не знаю, — отчеканил в ответ Мастер. — Это такой же простой вопрос, как «на улице сейчас весна?». Если Вы не знаете, что сказать, то Вы либо заперты в темнице без окон, либо лишены глаз, носа и ушей, либо уходите от ответа, — Риккард заходил по комнате, всё ещё таская на себе одеяло, будто плащ. — Вы очевидно не в темнице, и у Вас очевидно присутствуют все органы чувств. Значит, Вы не хотите отвечать. Но если бы ответ был «да, достоин» — разве Вы бы его избегали? — Да я даже на такой вопрос о себе не отвечу! Риккард, давай мы обсудим это после приёма? — тон Великого стал чуть жестче, строже. — В тебе говорят страх и неуверенность, но тебе нужно взять себя в руки и справиться с ними. — Зачем? Чтобы разочаровать Вас и опозорить Орден чуть позже? Какой смысл откладывать? — Ты меня не разочаруешь. Я знаю, на что иду. Я знаю, чем рискую. И я знаю, что ты справишься. — С чем? С уничтожением Ордена? Франциск тяжело вздохнул, проводя ладонями по лицу. Взял со стола коробку с ограничителями — теми самыми, которые Рик получил в подарок, протянул ему. — Надевай. — Зачем? — Ты, видимо, последнее время чересчур много учился. Мозг слишком тяжёлый стал. И свалился… — Мастер проиллюстрировал на себе, как и куда свалился мозг, проведя линию ото лба к тазу, — куда не надо. Я его верну на место. Надевай. — Вы не можете выпороть меня за решение, — упрямо заявил Рик. — Я не собираюсь тебя пороть. — А что вы собираетесь делать? Трясти меня за ноги головой вниз? — Узнаешь. Надевай. Риккард фыркнул и быстро застегнул кожаные полосы. Франциск устало опустился на стул, развернув его боком к письменному столу. — Закрой окно, положи одеяло на кровать и подойди ко мне, — велел он тоном, не терпящим возражений. Что Мастер будет делать? Поставит на колени и заставит писать пятнадцать причин, почему он достоин? Поговорит с ним? Докажет что-то? Зачем тогда ограничители? Рику было слишком любопытно, чтобы спорить. А ещё — он бы никогда в этом не признался — он хотел, чтобы Мастер нашёл для него аргументы. А потому вскоре аккуратно подошёл к Чистейшему, обхватив себя руками. В одной ночной рубахе он вдруг почувствовал себя очень неловко и уязвимо. — Если бы ты хотел уехать, убежать, исчезнуть — ты бы это уже сделал, верно? — спокойно поинтересовался Франциск. Рик пожал плечами, всё ещё ощущая внутри натянутую то ли цепь, то ли веревку. Мастер резко выкинул правую руку, вцепился ему в плечо и сильно дёрнул на себя. Пол вдруг взметнулся куда-то назад и вверх, а потом оказался перед глазами. В живот упирались колени Мастера. Вернее, он лежал на коленях Мастера. О нет. Рик дёрнулся, пытаясь встать, но его мгновенно придавила твёрдая рука. — Вы же! Сказали! Что не будете! Пороть! — брыкаясь и ёрзая, выдавил Риккард. — Я и не буду пороть. Я буду шлёпать. Ведёшь себя как ребёнок. Что ещё с тобой делать?! Кровь хлынула к лицу, щёки запылали. Рик дёрнулся сильнее, резче. — Вы не посмеете. — Ещё как посмею, — рубаха взлетела к лопаткам, и попу ошпарил первый, очень ощутимый шлепок. — Ты же смеешь капризничать, как дитя малое. Хватит ёрзать! Шлепки посыпались один за одним, заставляя упереться руками в пол и вжаться в колени Мастера. Рик и подумать не мог, что у Великого такая тяжёлая рука. Что удары ладонью будут ощущаться почти как удары поясом. Когда Мастер клал ладонь ему на затылок или на шею, она казалась почти невесомой. Но сейчас он вкладывал в удары столько силы, что каждый отдавался глубоко внутри. Ягодицы быстро запылали, отвлекая от горящих от стыда щёк. Риккард стиснул зубы и старался не сбиться с дыхания, хотя с каждым шлепком это давалось всё труднее. А Мастер внезапно начал говорить, чётко и отрывисто, чеканя слова и в перерывах между ними опуская руку: — С тех пор. Как ты. Здесь. Я понял. Почему. Раньше. Не мог. Найти. Ученика. Мне нужен. Такой. Как ты. Ордену. Нужен. Возьми. Себя. В руки. И покажи. Кто ты. И на что. Способен. Если бы я. Видел. Что ты. Этого. Не хочешь. Я бы давно. Тебя. Отпустил. Смысл слов доходил с опозданием. Сначала обжигало и пекло, потом саднило, и только потом он вникал в то, что сказал Мастер. Но зато смысл будто впечатывался вместе со шлепками. Навсегда. Попа пылала. Лицо тоже. Непонятно, что сильнее. По горячим щекам текли слёзы. Совсем недавно он думал, что не позволит Мастеру себя шлёпать. Что это слишком унизительно. Да, это было унизительно. Но куда менее унизительно, чем все те мысли, которые он позволил себе. Недостоин? Не уверен? Не в силах противостоять системе? Он просто трус. Трус, которого Даритель наградил силой и способностями, которых нет больше ни у кого. Трус, которому Даритель дал шанс сделать этот мир лучше. Трус, для которого собственный комфорт значит больше, чем великая цель. Просто трусливый ребёнок, заслуживающий быть отшлёпанным на коленях у Мастера. А уж Мастер-то как унижен… Риккард тихо разрыдался. Франциск положил ещё десяток жёстких, сильных шлепков и остановился. Дал Рику немного отдышаться и успокоиться, потом поставил на ноги, поправил рубашку и развернул к себе лицом. Глянул устало и почти ласково. — Полегчало? Рик закусил губу, чтобы снова не разреветься, и опустился на колени. — Извините, что… Вам пришлось всё это выслушать и… В общем, пришлось… Горячая от шлепков ладонь легла на шею. Легко, почти невесомо. — Мне не нужны извинения, Рик. Сформулируй, пожалуйста, по-другому. Ему не нужны извинения. А что нужно? Мастер тоже устал и он тоже боится, но ему, в отличие от Рика, хватает выдержки и сил держать себя в руках. Хватает на двоих. Так что Рик должен сказать? Что он был не прав? Что он передумал? Что он справится и не подведёт? Нет, это всё не то. — Спасибо, — наконец тихо сказал юноша. Ладонь скользнула с шеи на макушку, ероша волосы на затылке. Еле заметным движением Мастер заставил поднять на него глаза. Рик всё ещё чувствовал внутри натянутую верёвку. Но теперь он понимал, что это. Это не повод и не цепь. Когда строители работали на большой высоте — например, крыли черепицей ту башню, с которой он когда-то снимал Августа, — они обвязывались верёвкой, чтобы не разбиться, если вдруг сорвутся вниз. Это не повод и не цепь. Это страховка. — Всегда пожалуйста, Риккард.