Pietas

"Сегодняшний день обещает быть трудным, — хмуро подумал Итачи, в то время как подданные трепетно облачали его практическое нагое тело в шикарную султанскую одежду. — Как пить дать". И что за глупец, никогда не знавший иной жизни, живущий лишь за счет гнилой зависти, чьи желания и ценности на протяжении долгих лет есть вещи сугубо материальные, мог сказать, что жизнь султана, да и всех остальных людей со "сладкой верхушки" — сладка и беззаботна, и те самые люди, которые простыми смертными именуются не иначе как "великие" или, может быть, "недостижимые", всю свою жизнь только и делают, что купаются в роскоши и не имеют каких-либо других забот? Какая же все-таки это была чушь. Учиха Итачи, краем глаза видевший отражение высокого мужчины в дорогом камзоле в огромном зеркале в причудливой раме, стоящем чуть поодаль от него, в очередной раз посетовал на недальновидность отдельных особей, чьи лень и отсутствие хоть каких-то стремлений появились на свет быстрее самой плоти, и посему без особых усилий и по сей день царствовали над разумом, который, может, был когда-то, но в конце-концов все равно стушевался под гнетом алчности, жадности, мнительности и той самой черной зависти, что кислотой выжигала сердца и умы многих. Но мужчина не привык жаловаться на свою судьбу, а уж тем более, пусть даже и в мысленной форме, осквернять честь людей, которые хоть и были бедны или нелепы, но никогда не давали своим мыслям течь в неверном направлении, всегда были честны и добросовестны, и жизнь их, не блиставшая роскошью и богатством, была в разы более счастливой, нежели у злых людей, которые и выделялись только потому, что хотели утереть нос соседу по улице, заимев поболее золотников в кармане. Мысль о том, какова была бы его судьба, родившись он в других условиях, не давала Итачи покоя уже многие годы. Он, рожденный в семье султана, уже не имел выбора, но что бы могло случиться, будь он сыном торговца специями или не слишком именитого министра? Во что бы вырос человечек, появившийся на свет под таким странным именем "Итачи"? Судьбы не существует, да и не существовало никогда на свете. Разве может существовать нечто, имеющее власть надо всем миром вместе и над каждым существом по-отдельности? Что-то такое, чему покорно все, для чего понятия каких-либо границ попросту отсутствует. Итачи считал это невозможным. Жизнь — лишь череда случайностей. Удачных и не слишком. Именно так. Он, на самом деле, ничуть не лучше многих других, ему просто повезло. И это везение или его отсутствие зачастую играло ключевую роль в судьбах тысяч, а то и десятков или сотен тысяч людей. Он мог поверить в это, наверное. Верил всю свою осознанную жизнь, но тема судьбы — вечная тема, по поводу которой могут быть разведены тысяча и одна дискуссия, но одну насущную истину султан знал наверняка. Он — султан великой империи, и раз ему повезло родиться им, он должен сделать все, чтобы оправдать доверие Аллаха, по воле которого двадцать пять лет назад на свет появился маленький шехзаде с именем Итачи. Что же, эти мысли уже давно стали его навязчивой идеей. И Итачи не мог определиться для себя — хорошо это или же нет, просто они уже очень долгое время воспринимались им как данность. Обыденность и повседневность, почти что беглые бесцветные мысли, приходящие в голову за утренним чаем. Его часть и его тщательно скрываемое продолжение. И никто на свете, даже Какаши, не должен был знать, насколько на самом деле темны мысли в светлой голове его великого повелителя. Ах, о чем речь, рассуждать на темы судьбы, обязанности и долга Итачи мог воистину целую бесконечность. Но его мысли, как бы порою сильно не хотелось этого изменить, остаются всего лишь мыслями, поэтому султану стоило окунуться в реальную жизнь, которая ждала своего властителя здесь и сейчас, и преданно смотрящие на него глаза мальчишки, помогающего ему обуться, самое прямое тому подтверждение. Султан плохо спал, поэтому был не в силах удержаться от зевка, поневоле вырвавшегося из его уст. Итачи всегда имел некоторые проблемы со сном, но ночь, которая застала его сегодня, не была похожа на остальные, проведенные в смутной бессоннице. Чувство, мучающее его до самого рассвета, отличалось от всего того, что мужчина испытывал ранее, вертясь на шелковых простынях. Сначала Учихе было душно. Казалось, что духота летнего дня не исчезла с закатом солнца, наоборот, когда гигантский огненный шар скрылся за горизонтом, часть его раскаленного пламени тихонько улизнула и тайком прокралась прямо в покои великого султана, забралась на его кровать с одной простой целью — изводить своим жаром целую ночь. Итачи горел, пылал в каком-то обжигающем тумане, и это было настолько дурно, что промаявшись до полуночи, целиком покрывшись противной испариной, мужчина все-таки решился вызвать лекаря, опасаясь, что подхватил лихорадку. Пожилой мужчина с козлиной бородкой, считавшийся личным целителем султана, лишь в незнании развел руками и, чтобы не навлекать на себя гнев растерявшегося господина, сделал ему ромашковый чай, после чего в спешке удалился. Пиала осталась стоять на тумбочке, в то время как Итачи, в бессилии откинувшись на подушку и прикрыв глаза, рассуждал о том, что могло послужить причиной такого состояния. Но как же было жарко! Температура в полдень нередко переползала за отметку в тридцать, а то и в сорок градусов Цельсия, но раньше у Итачи не было проблем с этим. По крайней мере, он страдал от дневной духоты и солнцепека не больше, чем остальные граждане. Но сейчас не полдень. И даже не то время, когда солнце властвует на небосклоне и управляет температурой воздуха, и умом Учиха понимал, что термометр едва ли покажет ему больше, чем восемнадцать или двадцать градусов. И сердце его пылало так сильно, что жар, густыми обжигающими волнами затапливающий его грудь изнутри, распространился по всему телу, заставив мужчину до изнеможения извиваться на постели. Чай, оставленный на благо его здоровья, успел остыть, когда султан наконец-таки решился пригубить его. Слабо верилось, что секрет его сегодняшней мирной ночи кроется именно в этом ароматном напитке, но вид позолоченной пиалы, стоящей на обычно пустой тумбочке, вводил его и без того заплутавшую душу в еще большее смятение. Травяной вкус ромашки кислинкой осел на языке, когда Итачи сидел на крою своей необъятной кровати, в задумчивость крутя посудину в руках. Что же, насколько он мог судить, легче от этого ему действительно не стало, но чай хорошо утолял жажду, поэтому мужчина больше не хотел пить, и его общее самочувствие от этого несколько улучшилось. Ему следовало бы попытаться уснуть, до рассвета еще есть время на то, чтобы забыться во сне. Но Итачи понимал, что истоки его состояния кроются не в температурном режиме, и, совершив попытку охладиться, он все же не сможет уснуть. С привычно открытого окна дыхнуло ночной прохладой, и Итачи не стал отказывать себе в удовольствии подойти к окну. Он видит этот сад каждый божий день, и каждый божий день безмолвно восхищается им, словно никак не может привыкнуть к тому, что все, когда-либо увиденное его глазами, принадлежит ему. И этот роскошный сад со своими беседками, причудливыми фонтанами и ароматными цветами; и город, чьи огни не затухают даже в самое темное и безлюдное время суток; и те бескрайние просторы, которые в ночной тьме прятались подле горизонта и не были видны человеческому глазу; все звери и птицы, водящиеся в империи, и люди, славящие своего султана. Все это — его. "Так много". Он всего-навсего смертный, обычный человек, который без своего титула никогда бы не выделился из толпы. "Нет, господин Итачи, вы не обычный человек. Вы — нечто большее, вы сердце нашего мира, и покуда оно бьется, все люди будут жить с ним в едином ритме. Потому что вы — султан." Мысли подобного характера ежедневно настигали его, поэтому Итачи, облокотившись на подоконник, рассеянным взглядом блуждая по окрестностям дворца, принял их спокойно. Но, как бы странно это не звучало, думы, волнующие его каждый день, в ту ночь немного померкли, будто покрылись тонким слоем пыли. Это было интригующе. Но едва ли те мысли, которые он сам не может истолковать, стали причиной такого состояния. Жар немного спал, и легкий ночной ветерок колыхал черные прядки, выбившиеся из неряшливого хвоста, приятно обдувая взмокшее лицо. Читать совершенно не хотелось, но султан решил все-таки предпринять попытку очевидного самообмана, и отвлечься на книги. Выбор пал на книгу, чья обложка выглядела самой истрепавшейся из всех, которую мужчина читал десятки раз. Ему подумалось, что любимое произведение отвлечет его ото всей этой противной смуты, что хозяйничала в его голове в эту ночь. Но чтение истории про самовлюбленного юношу со стареющим портретом впервые за многие годы не приносило душевного удовлетворения, а наоборот, казалось глупым и отталкивающим. Чтение, не принесшее ему ни удовольствия, ни пользы, забрало еще час от ночи, и внутренние часы Итачи, к котором он привык обращаться, говорили ему, что стрелка уже подошла к отметке в два ночи и вот-вот пересечет ее. Глаза, которые приходилось изрядно напрягать при таком освещении, начали слезиться, и жидкость, быстрыми каплями стекавшая вниз по щекам, дала понять, что с чтением надо завязывать. Итачи потер переносицу и крепко зажмурился, чтобы хоть как-то снять глазное напряжение, но такая незамысловатая гимнастика мало помогала его страдающему зрению. Он точно знал, что где-то в комнате у него отложены специальные капли, которые не давали ему слепнуть день ото и дня, и худо-бедно поддерживали его зрение в норме, но у султана от них болела голова, а лишний дискомфорт только раздражал сегодня, поэтому мужчина предпочел сидеть и хлопать ресницами, через раз вытирая слезящиеся глаза. Духота отступила, и в покоях султана властвовал ночной ветер, привнесший желанную прохладу. Итачи, зачитавшись, не заметил, что за окном внезапно похолодало, и жар, пленявший его всего пару часов назад, исчез без следа, уступив место легкому ознобу. Покуда султан совладал с мучающим его жаром, на его место пришла зябкость, "радующая" его ничуть не меньше. Нет, наверняка, он все-таки умудрился простудиться, иначе как объяснить такую внезапную перемену в его самочувствии. Мужчине пришлось накинуть халат поверх тонкой ночной сорочки, тщательно запахнув его полы. Чтобы хоть как-то сохранить тепло, ощущавшееся остатком от недавнего "пожара", Итачи прикрыл окно и прошествовал обратно на свою кровать. Озноб немного отступил, и мысли, покрытые тонкой ледяной коркой, вновь обнажились пред своим хозяином. Что-то в этом дне казалось ему странным, непривычным, хотя Итачи уже стал подумывать, что на своем веку видал если не все, то очень многое, и удивить его прихотливую сущность практически невозможно. Но все-таки это случилось, что-то этакое потрясло его настолько, что султан сейчас тратит часы драгоценной ночи не на сон после тяжелого дня, а на метания от обжигающей волны до остужающего потока. Итачи нахмурился, вспоминая, хотя факт его забывчивости изначально являлся насквозь ложным, и мужчина прекрасно понимал, где стоит искать причину его душевных метаний. Но быть откровенным, даже пред самим собой, не хотелось в эту ночь, и султан на долю секунды задержал в голове мысль о том, что его якобы "признание" осторожно скреблось на периферии с тех пор, как он вышел из собственного гарема. Подумав об этом, он понял, что пора бы уже признаться в этом "официально". Ах! как же он сразу не понял этого. Девушка, которая повстречалась ему сегодня — вот причина его ментальной сумятицы. Итачи было любопытно узнать больше о ней. Не секрет, что в гарем попадают лучшие из лучших, и просто-напросто красивые девушки никогда не смогут удостоиться чести оказаться во владении у повелителя. Помимо очевидной внешней привлекательности, девушка, чтобы оказаться в великом султанском гареме, должна получить прекрасное образование, свободно владеть языками, иметь несколько хобби, и самое важное условие, соблюдение которого было превыше всего — девочка должна быть чиста, чтобы султан не наслаждался телом вторичной свежести. Именно по этой причине девушек готовили с самого детства: обучали, направляли, закладывали в юные умы суть пребывания в гареме, воспитывали самым подобающим образом, чтобы в будущем они смогли блеснуть собой перед великим султаном. Именно знание этого факта и не давало мужчине покоя. Все те девушки из его владений, с которыми он был знаком, определенно были красивы, начитанны, способны, но все как одна — глупы и неинтересны, потому как воспитание "гаремного" рода убивало в каждой из них всякую индивидуальность, вынуждая их думать, что все, что от них требуется — красивая оболочка и мягкий голос, который может произносить любую успокаивающую чушь на радость султану. Девушки были не виновны в том, что выросли безмозглыми куклами, и Итачи прекрасно понимал это, потому и, несмотря на бесполезность гарема для него, содержал тысячи красавиц в наилучших условиях и каждый год тратил на гарем огромное состояние. Девушка с черными волосами не походила ни на одну из них. Грубиянка, строптивица, самоубийца — можно подобрать много не самых учтивых эпитетов, чтобы описать первое впечатление о ней. Если придерживаться официальной версии и предположить, что она с детства воспитывалась под чутким контролем, то у нее были откровенно бездарные учителя, раз не смогли заложить в черноволосую головушку ничего об этикете. Или же она обладательница настолько волевого характера, сформировавшегося еще в раннем детстве, что специально пошла наперекор всему и не поддалась на "переделывание" своей, откровенно говоря, строптивой и дерзкой сущности. Итачи мало верилось в то, что пятилетняя или шестилетняя девчонка способна протестовать против увещеваний взрослых, воспитываясь среди таких же как она, которые беспрекословно слушались своих наставниц. Нет, тут дело явно в чем-то ином, и факт того, что среди тысяч однотипных девиц, нашлась одна, отличающаяся ото всех сразу, будоражил. Вообще-то, была еще Конан, которая из остатков растоптанного в юности характера смогла собрать новую себя и стать-таки полноценной личностью со своим мнением, но ее случай отличался от того, с чем сейчас имел дело Учиха. Конан смогла выкарабкаться из пучины однотипности за счет своего блестящего ума, чьи острые грани так и не смогли затупиться под гнетом внешних обстоятельств, но что-то подсказывало султану, что с незнакомкой дела обстоят несколько иначе. Если Конан с первой встречи произвела на него впечатление женщины (исключительно за счет своей рассудительности, внешне она выглядела юной девушкой), то таинственная брюнетка виделась ему скорее ребенком, буйным подростком со своим в корне отличающимся мировоззрением, назло идущим всем наперекор, нежели по-настоящему зрелой персоной. Сколько ей вообще полных лет... семнадцать, восемнадцать? Итачи не располагал такой информацией, но чутье указывало ему на эти цифры. Что же, самый что ни на есть типичный возраст попадания в гарем — видали и помладше. Но сколько было девушек, которые в свои шестнадцать или даже пятнадцать лет вели себя настолько низко, чьи жесты были пропитаны похотью, а каждое слово, произнесенное пухлыми накрашенными губками, имело сексуальный подтекст. Таких Учиха считал чересчур "перевоспитанными", чьи головы уже не способны генерировать какие-то другие мысли, кроме как проявить себя как можно лучше и сексуально сблизиться с султаном. Но на деле, они не были успешны в своих желаниях, потому как таких наложниц Итачи не любил больше всего, поэтому многие из них в глаза не видели того, ради которого уничтожали и без того отсутствующий характер. Быть может, девица просто глупа и не понимает элементарных вещей? Решила выделиться из толпы слегка нестандартным способом, нахамить султану и посмотреть на последствия. Но она просто не могла не подумать о том, какое наказание может понести за свою дерзость. Подобные проступки обычно карались очень строго, и Итачи был почти уверен в том, что если бы их разговор услышал кто-то из подданных, то те непременно бы удивились, почему же прекрасная черноволосая головушка еще не летит с хрупких плеч. Султан, правда говоря, не был сторонником такой жестокости, но прекрасно понимал, что империя хочет видеть во главе сильного человека с твердой рукой и твердым характером, поэтому, услышь кто-то смешки наложницы над господином, ему бы пришлось принять это, отчасти деспотичное, решение и приказать казнить девчонку. Благо, что никто, кроме двух девочек-наложниц, не слышали те вольности, что позволяла себе брюнетка. Она даже не сказала ему свое имя. И за один этот отказ султан уже был в праве отправить ее на виселицу, и Итачи, скрипя сердцем, признался, что не сделал этого не только лишь по причине природной мягкости... Была во всей этой ситуация какая-то деталь, которая упорно ускользала от пытливого разума мужчина, но волновала его пылкое сердце, и султан не мог распознать ее. Было тоскливо. Учиха заворочался на кровати, сбивая шелковую простынь к самым ступням, но беспорядок на его спальном месте заботил его сейчас меньше всего. Все-таки она очень красива. Итачи видел сотни, тысячи различных девушек, которые не обязательно были его наложницами, но все равно считались первыми красавицами всея империи. Он знавал блондинок, рыжеволосых, див с ярко-окрашенными волосами, и его взгляд не раз прохаживался по брюнеткам. Все они были красивы, даже прекрасны и чудесны, и внешность их действительно завораживала... кого угодно, только не его. Он не отличал одну красавицу от другой, и в этом была его беда: все они были красивы настолько, насколько одинаковы. И порой, даже необычный цвет волос или интересная прическа не выделяли ту или иную девушку на фоне остальных. Брюнетка (как бы ему не было странно так называть ее) собрала в себе все то, что ласкало взгляд султана в других. Часто случалось такое, что мужчина обращал внимание не столько на все лицо, сколько на отдельные его составляющие: глаза, нос, губы. И в каждой было что-то, нравившиеся ему превыше всего, но потому как Итачи для себя выделял лишь одну или две части лица, общий портрет девушки скоро стирался из его памяти. Незнакомка же была другой, совершенно другой, чье лицо, словно высеченное из мрамора, не походило ни на одно, увиденное им ранее. Этакий собирательный образ, сборная солянка из его предпочтений, заставляющая его мысли раз за разом возвращаться к ее портрету. Султан прикрыл глаза, отгоняя от себя образ девушки, но через пару минут "раздумий" на какие-то отвлеченные темы, Итачи понял, что его мысли каждый раз возвращаются к той, думать о которой совершенно не хотелось. Ах, рациональная половина Учихи, активно бодрствующая после его становления султаном, кричала о том, что внешность — не главное, попросту глупо посвящать свою ночь мечтаниям о той, которую он знал лишь пару минут, в которой его зацепила лишь оболочка, чья истинная суть еще и носа не высовывала наружу. Другая же сторона, сторона сердца, которая рвалась обладать натурой Итачи полностью, постоянно сдерживаемая его титулом, едва ли не громче, чем первая, заявляла, что это все не просто так, и едва ли он обратил бы свое внимание просто на красивую девушку, и его отношение к ней серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Итачи был в растерянности. Лежа на огромной кровати, сложив руки за голову и глядя в темноту перед собой, он пытался анализировать природу своих чувств, привести все свои душевные перепады к единому знаменателю и понять, наконец, что же происходит. А в том, что что-то происходило, сомневаться не приходилось. Не просто же так он сейчас лежит и прожигает дыру в потолке, который час подряд прокручивая в голове одни и те же темы. Несмелая догадка, предложенная самой робкой частью его подсознания, была с шумом выгнана из головы, и Итачи, внутренне вздрогнув, решил отложить это на потом. Нет, это было бы слишком. Тема, не задевающая что-то слишком болезненное внутри, была найдена тотчас, но неудивительно, что она снова касалась той девушки. Итачи уже, на самом деле, опостылело называть ее нарицательными существительными, мужчине хотелось произнести ее имя вслух, покатать каждую букву на языке, и, представляя напротив себя черные глаза, прикинуть, подходит ли оно ей. Можно было предположить, что ее имя что-то навроде Айсу или, может быть, Мерием или Роксолана. Но его догадки так и оставались догадками, и султан не мог знать наверняка. По крайней мере, пока. Можно было просто-напросто поговорить с Шисуи, который заверял его, что девушки самого высшего класса, и выведать у него имя брюнетки, ведь он стопроцентно его знал — не мог не знать имя одной из тех, кого собрался преподнести султану. Или же, если Шисуи-паша окажется не в курсе этой информации, то у Итачи есть сотни слуг, способных исполнить любую его прихоть, в том числе и узнать имя одной-единственной девушки. Какаши не откажет ему в практически дружеской услуге, и через какое-то время султан уже будет знать о ней все, что можно разузнать о человеке, в том числе и имя. Но... это было бы совершенно не то. Итачи не был уверен, откуда в нем такое желание узнать имя наложницы лично из ее уст, но в одном он мог не сомневаться — такое желание было, и внутреннее чутье подсказывало ему, что желание вскоре превратится в навязчивую идею, как оно обычно и бывало, помня упорство господина во всех интересных ему делах. Возможно, это было несколько эгоистично, и Итачи начал подумывать о том, что его мысли плавают в формалине корыстности, но мужчина впервые в своей жизни не захотел ничего с этим делать. "Хотя бы раз в жизни можно побыть эгоистом". Тем более, все это было не просто так. У него все же есть цель (пусть даже и корыстная), а это значит, что он должен ее достигнуть, покорив тем самым свою собственную вершину. Султан должен поступать именно так, как он и делает. "Нет, Итачи, султан не должен быть мягким ни при каких условиях, ты же прогибаешься под незначительные внешние обстоятельства постоянно. Ты даже не можешь справиться с самим собой, как же ты собираешься управлять целой империей?" "Султан не тот человек, которого положение обязывает быть им, а тот, кто готов костями лечь на защиту своего государства. И если нынешний султан не способен пойти на крайности, то империя полетит в тартарары." Как же хотелось забыться, пусть даже это забытье и ограничивалось сном, чья продолжительность едва ли превышала несколько часов дремоты. Итачи, как бы сильно он не старался, не мог отойти от своих рабских пристрастий, и в моменты, когда душевное равновесие покидало его, гладкая поверхность внутри начинала бурлить и пениться, обнажая тем самым истинную сущность мужчины. Горячую, пылкую, терзаемую радостью и горем, эмоциональную и чуточку сумасшедшую, которую он не любил в себе. Не мог заставить себя полюбить то, что противоречило его статусу. И пусть огненная волна поднимается в его сердце — трезвый рассудок хладнокровно удержит ее потоки. Ему стоило бы выкинуть из головы все мысли про ту девицу — это было бы правильно. Да, он действительно имел полное право распоряжаться ее жизнью, как ему вздумается, ведь по факту, она — его собственность, человек, не имеющий права выбора. Раз она попала в гарем, то отныне принадлежит великому султану и должна гордиться этим. Но Итачи было тошно от этих глупых порядков, и он бы точно не хотел лишать человека воли, унижать, пользуясь своим титулом, упиваться своей безнаказанностью... если бы он пошел на это один раз, то позже наступил бы второй, третий, четвертый, после которого личность Итачи Учихи, сохранившаяся с самого детства, рассыпалась бы в прах, а потерять себя — главный его страх, и сама мысль о том, что он приближается к этому, вызывала мурашки. Поддаться искушению и сблизиться с ней, значит сделать шаг назад. Он так долго обходил эту тему, презирал гарем как явление, сочувствовал, а иногда даже и недолюбливал наложниц, чтобы в один момент перечеркнуть все порядки, по которым он жил ранее. Истоптать все, что так долго выстраивал, против чего хотел бороться. Ради девушки, которая при первой и единственной встрече произвела на него впечатление отчаянной хамки, дерзкой строптивицы, которая ни единым жестом не дала понять, что султан ей приятен. "Именно это". Она, счастливая обладательница отвратительного характера, сделала что-то такое, что почти вынудило Итачи отступиться от своих принципов. И это чувство было противоречиво. С одной стороны — она действительно была иной, непохожей на всех остальных, и это не могло не привлечь его внимание. Словно белый голубь в стае черных ворон. "Скорее уж ворона в стае голубей. Прекрасных, но таких одинаковых", — мрачно подумал Учиха. Но если взглянуть на ситуацию под другим углом, то она всего лишь девчонка, которая все-таки зарекомендовала себя далеко не самым лучшим образом, которая в дальнейшем может оказаться очередной фальшивкой. И стоит ли уничтожать частицу своей личности, чтобы попытаться...? Попытаться что? Выстроить с ней какие-то отношения, действительно? Если бы Итачи мог отпрянуть от собственных раздумий, то он непременно бы сделал это, потому что то, о чем он задумывается, пускай и осторожничая, просто нонсенс, выход из собственной зоны комфорта. И если этот самый "выход" в какие-то моменты был поистине желанен, то сейчас он, откровенно говоря, пугал. Рано думать о таких серьезных вещах, но одно можно сказать точно — плотина, долгие годы державшая чувства Итачи внутри, ослабела, и достаточно одного-единственного точного удара, чтобы сломить ее. И ему стоило опасаться той незнакомки, потому как один ее взгляд мог заставить султана пойти на попятную. Мог бы, если бы Учиха решил смириться с этим и пустить все на самотек. Но годы ношения маски хладнокровия и спокойствия сделали свое дело — Итачи не смирится. Брюнетке не покорить его сердце, покуда сознание Итачи ушло в оборону. Ему следовало бы успокоиться сейчас. Косой взгляд, ненароком прошедший по оконному проему, тут же передал мозгу сигнал о том, что темное небо несколько посветлело, и линия горизонта уже не так теряется во тьме, как это было некоторое время назад. Его мысли забрали у него немало часов, и если он продолжит в том же духе, то не уснет до самого утра. Ему следует немного спать. Надо же. Ранее, совсем недавно, Итачи мог зачитываться книгами до рассвета, и его сон уступал место чтению, а что же сейчас? Он словно обезумевший от первой любви юнец, все мысли которого сводятся к грезам о своей прекрасной даме, но увы, по классике жанра, которая не может принадлежать ему по тем или иным причинам. И юнец не находит себе места, в его голове зреет сотня различных планов по их воссоединению, исполнить которые не представляется возможным, из-за чего он страдает, как никогда ранее. Сравнивать себя с влюбленным глупцом — неразумно, сравнивать чувство, мучающее Итачи, с любовью — наивно и глупо, но было в этом сравнении нечто такое, что приводило Учиху и выдуманного юношу к единому — впервые. Любовь, влюбленность, интерес — все это случалось с султаном впервые, и он оказался к этому совершенно не готов. Ранее, когда нынешний султан еще был юным шехзаде, он мечтал о большой и дружной семье, чтобы рядом с ним была поистине достойная девушка, которая стала бы ему поддержкой и опорой, чтобы сердце его, живое лишь наполовину, отыскало ту, которая сможет заполнить все его пустоты. Он не делился этими мыслями ни с кем, и когда отец спрашивал, не хочет ли Итачи завести себе пару-тройку жен, тот всегда отвечал вежливым, но весьма убедительным отказом. Он не объяснял причин, потому как знал, что останется непонятым. В государстве, в котором султану принято иметь несколько жен, его взгляды были, мягко говоря, странными. Но Итачи, зная, что он наследник лишь по счастливой случайности его отца с одной из наложниц, всей душой недолюбливал такие традиции, вынуждающие его мать быть не единственной женщиной в жизни его отца-султана, и эта непосредственность в отношениях рушила все то, о чем Итачи мечтал — образ большой и дружной семьи. О какой семейной теплоте идет речь, когда твой муж живет на несколько семей, и пусть, что его денег хватит на обеспечении целой страны, ведь главное в отношениях мужчины и женщины не купить ни за какие деньги в мире. А ты, будучи одной из тех счастливиц, что попали в любимицы к султану и стали его женами, принимаешь такое положение вещей как данность, даже не задумываясь о том, что человеческие отношения превыше беззаботной жизни во дворце. Отец Итачи говорил ему, что любил и уважал его мать и искренне скорбел из-за ее гибели, но как можно верить человеку, который после смерти жены, подарившей ему наследника, завел себе еще пять таких же? Итачи подозревал, что отец столь красочно описывал чувства к его матери, чтобы не ранить самого шехзаде, чтобы внушить ему иллюзию того, что их семья все-таки вписывается в рамки нормальности, и привить тому чувство уважения как к отцу, так и к матери. Но все это было пустое. Итачи уважал отца, уважал мать, но после такого верить в то, что жить на несколько семей — это норма — было верхом для него. Ему двадцать пять, и он все еще не связан узами ни с одной из тысячи красавиц при дворе. И он не знал, произойдет ли это знаменательное событие когда-нибудь, или же султан будет холост и бездетен на протяжении всей жизни. Помня о том, что власть в империи передается от отца к сыну, Итачи понимал, что рано или поздно он обязан будет воспроизвести на свет своего наследника, мальчика, которому в будущем передаст все свои полномочия. И лучше бы сделать это как можно скорее, чтобы репродуктивная система не застаивалась в ожидании его решения. Что говорить, сам Итачи появился на свет, когда его отцу было ни много, ни мало тридцать шесть лет. Первенец в таком возрасте — событие, заставляющее двадцатипятилетнего Учиху догадываться о том, что болезнь, мучающая его отца, могла передаться и ему, и если он сейчас не будет предпринимать попыток к оплодотворению, то в будущем может вовсе остаться без наследников. Без детей. Это по настоящему пугало его. Но мысль о том, что его думы о безымянной наложнице перешли к размышлениям по поводу детей, мягко говоря, настораживала и заставляла внутренности Итачи поджаться в ожидании неизвестного... Сквозь окно в комнату начал просовывать свои длинные щупальца утренний туман. Мужчина уже мог различить обстановку комнаты, а это значило, что ночное время вплотную приблизилось к утренним часам, скорее всего три или половина четвертого. В его государстве всегда рано светало, и Итачи знал, что уже к шести часам взойдет солнце. У него есть как минимум три часа, чтобы дать организму отдохнуть от всего пережитого за день. Он прекрасно понимал, что ему уже не удастся заснуть, пусть что воздух вокруг наконец-то принял более-менее комфортную для него температуру, а все, что терзало его голову, султан постарался структурировать и разложить по полочкам. Покуда у него есть пара часов, он обязан потратить их с пользой, все же у него не так много свободного времени, чтобы позволять себе бездельничать, даже если речь шла о парочке совсем ранних утренних часов. Решив заняться отчетами, которые еще со вчерашнего дня покоились на столе в его комнате, принесенные финансовым министром, Итачи проследовал к своему столу. Вообще-то, основная часть бумаг, которые должны были быть переданы Учихе, находилась в его кабинете, но путь до него был неблизком, а плутать по коридорам дворца ему не хотелось. Да и работать подле своей кровати все же удобнее, как-никак веет уютом. Дела империи действительно увлекли его, ведь Итачи всегда был чрезвычайно внимателен к любым документам, особенно если речь шла о крупных денежных суммах, направляемых или получаемых для разных нужд. "Если Бейлербей Ямато запрашивает на содержание конюшен тридцать тысяч, то очевидно, что нужно будет уменьшить жалование конюхов, иначе как оправдать такую сумму..." Итачи склонил голову к столу, рассеянно комкая уголки бумаги в руках и со всей внимательностью вглядываясь в написанное. Через пару минут черноволосая макушка плавно опустилась на стол, и послышался звук равномерного дыхания... Немудрено, что двухчасового сна на письменном столе ему было недостаточно, чтобы чувствовать себя более-менее бодрым. Да и спина, затекшая во время такого "отдыха", давала о себе знать, поэтому Итачи нутром чувствовал, что сегодняшний день не принесет ему ничего хорошего. Как ни крути, но элементарный закон подлости работает даже на султанах. На часах было около десяти утра, когда мужчина отправился завтракать. Честно сказать, еда перестала приносить ему моральное удовольствие, когда тому исполнилось пятнадцать, и он, пользуясь своим положением, иногда пренебрегал приемами пищи, такими как завтрак, на котором вряд ли будут присутствовать гости или иностранные послы. Но Шисуи был во дворце, и Итачи хотелось бы разделить эту трапезу с ним, ведь вчера им так и не удалось встретиться. Шисуи был занят своей непосредственной работой, а Итачи надолго застрял в своем кабинете, разбирая бумаги. Двери султанской столовой распахнулись перед ним, пропуская господина вовнутрь. Учиха мгновенно взял себя в руки, и через секунду его лицо приняло абсолютно бесстрастное выражение, разве что залегшие под глазами синяки выдавали его истинное состояние, но да вряд ли Шисуи обратит на это внимание. Слуги осведомили гостя о предстоящем завтраке с султаном, поэтому Шисуи уже был внутри. Паша подорвался на ноги, когда фигура повелителя вплыла внутрь, и сделал шаг навстречу Итачи. Мужчины обоюдно поприветствовали друг друга, и как только влажные губы Шисуи исчезли с кисти Итачи, сели за стол. В тот же миг, словно по волшебству, в помещении вплыли три служанки, которые заполнили пустующий стол различными кушаньями. Четвертая девушка принесла фужер с вином. — Я буду счастлив снова обедать с вами, господин Итачи, — учтиво произнес Шисуи. — Взаимно, Шисуи-паша, — кивнул в ответ султан. — Как прошла твоя ночь? Мягки ли перины? — Разумеется, господин. Смею предположить, что моим бокам не доводилось ранее возлежать на столь мягком ложе. Итачи кивнул сам себе и потянулся за приборами. Мужчины принялись за еду, и Шисуи снова заметил, что султан отдает предпочтение более легким блюдам, в то время как он сам не брезгует полакомиться жирным мясом прямо с утра. Итачи, непременно, заметил его взгляд, но воздержался от комментария, и они продолжили принимать пищу в ненавязчивой тишине. — Вы снились мне сегодня, — вдруг оборонил Шисуи, кинув на мужчину напротив откровенно веселый взгляд. Учиха еле заметно усмехнулся и приподнял бровь, намекая на то, чтобы Шисуи закончил свою мысль. — Надеюсь, что это был не кошмар. — О нет, никак нет! — легко рассмеялся собеседник. — Поделишь со мной? — Конечно, господин, — вежливо, но тем не менее без всякого угодничества, ответил мужчина. — Мне снилось что-то смутное, и воспоминания мои с ночи поблекли, будто бы я видел сон через мутное витражное окно, но тем не менее я прекрасно помню, что видел сон о детстве. — Сны о детстве, должно быть, приятные, — Итачи едва заметно сморщил нос, что позволяло сделать вывод, что у самого Итачи со словом "детства" не самые светлые ассоциации. — По правде говоря, они должны быть таковыми, но в жизни ведь ведь все иначе, не так ли? — с полуулыбкой отозвался Шисуи. — Но я помню, что во сне снова стал ребенком, и это чувство хоть и было очень непродолжительно, навеяло ощущение приятной ностальгии по давно ушедшим дням. Там были вы. И была огромная библиотека. — Что из этого показалось тебе наиболее приятным, если, насколько я помню, ты не отдавал должное ни тому, ни другому? — с мрачноватой улыбкой спросил Итачи. Они встретились взглядами, и паша понял, что есть внутрь черных глаз что-то такое, что не даст ему соврать. На смуглом лице расцвела уже полноценная улыбка, и Шисуи с некоторой беспечностью в голосе ответил: — Вы. И библиотека, — он повел плечами. — Чувство, что вернулся домой. Итачи, на самом деле, несколько опешил от откровенности старого товарища, который отчего-то решил делиться с ним довольно личными вещами — собственными сновидениями. Султан судил исключительно по себе, ведь его скромная и закрытая натура не делилась снами, пусть даже самыми безобидными, ни с одной живой душой, поэтому его поразили слова Шисуи. Он что, действительно честен с ним? Стало быть. — Признаюсь, это довольно льстит, — весьма сухо отозвался Итачи, но Шисуи все-таки заметил, как смягчился его голос. — Это было странно, потому как ваше замечание верно — я никогда не являлся большим поклонником мест подобного рода, но во сне все было по-другому. Я не мастак в лирике, что уж говорить, порой я не могу связно изложить свои же мысли, но... это было тепло. — Я понял тебя, Шисуи, — и Итачи чуть улыбнулся ему в ответ. Они выпили вина, чтобы сгладить некоторую неловкость, и Итачи подумал, что ошибся с тем, когда вывесил на Шисуи ярлык "мужлана". Нет, этот мужчина определенно был способен на размышления, и пусть, что он не любил читать, зачатки мыслей все-таки присутствовали в его голове. И это подкупало Итачи так же сильно, как и успехи того в экономике и политике. Он не ошибся в нем. — Нам подали безумно вкусное вино, — одобрительно сказал Шисуи. Итачи оно тоже нравилось, но он никак не ответил на это высказывание, полностью уйдя в свои мысли. Теперь, когда его отношение к давнему приятелю несколько улучшилось, мысли подобного толка быстро сбежали из его головы, уступив место чему-то в разы более темноту, искушающему, манящему. Шисуи наверняка должен знать все о ней. Итачи пообещал сам себе, что выспросит имя незнакомки лично у нее, но узнать непосредственно от Шисуи все остальное... было бы неплохо, если бы султан не корил себя за думы подобного толка. Следовало бы зайти издалека. — Ты уже вник в дела, Шисуи? — бесцветно спросил он. — Я ознакомился с большей частью положений. Великий визирь Какаши лично говорил со мной вчера, и я имел честь быть допущенным к необходимым документам. Я планировал ознакомиться с небольшим процентом оставшихся сегодня, как раз после завтрака. — Будь внимателен. — Конечно, повелитель. — Насколько мне известно, ты довольно-таки хорош в документации, не так ли? Я видел написанные тобой положения, и твой навык действительно впечатляет. Если быть честным, то я впервые задумался о твоем переводе сюда именно после ознакомления с бумагами, написанными тобой. — Благодарю, господин, я работаю над этим. — Продолжай в том же духе. — Обязательно! — с энтузиазмом согласился Шисуи. — Да. Оба занялись своими тарелками, и Итачи мог наблюдать, как паша легко и самодовольно улыбается, отправляя в рот крупные куски пищи. Да, этот человек был явно не лишен самодовольства и гордости, что, впрочем, никак не волновало его сейчас. Следовало бы завести этот разговор в эту самую секунду. "Робость, Итачи, это черта, которая никогда не была свойственна мужчинам нашего рода, и я уверен, что ты, мой сын, унаследовал от предков все самое лучшее. Но помни! Когда настанут смутные времена, и собственная сущность ополчится против тебя самого, ты должен приложить все силы на то, чтобы искоренить в себе любую слабость. Робость... ее я могу сравнить с сорняком, который способен пустить длинные корни прямиком в сердце, прорасти там, стать с тобой единым целым. И если ты не уничтожишь его, пока еще не стало поздно, то твоя дальнейшая жизнь обречена на вечные душевные терзания, которые в конце-концов скинут тебя с законного престола, а потом уже лишат жизни." Едва ли отец говорил о таких "смутных временах", но все же он был абсолютно прав. — Шисуи, — начал Итачи, заставив своего подчиненного звуком голоса поднять взгляд на него, — расскажи о своем подарке. — Об этом можно говорить вечно, — усмехнулся брюнет, и Итачи почувствовал, что тот вошел в свою колею. Точно, о женщинах говорить Шисуи умел и любил. — И я рад, что вы спросили. Три девушки, специально отобранные лично мной вам в подарок... — Нет, — прервал его султан, и, завидев недоуменный взгляд мужчины, пояснил, — я заинтересован в другом. Что тебе известно об этих девушках? Шисуи должен быть осторожен. Его отношения с великим султаном застыли на отметке "приятные", но мужчина до сих пор не мог знать наверняка, что на уме у Итачи, господина, непохожего ни на кого из встречаемых ранее. Сейчас он добр и приветлив, но никто не мог утверждать, что миролюбивое настроение господина не изменится за долю секунды. Не была бы ли это открытая провокация? Ни для кого не секрет, что султанский гарем неприкосновенен, и никто не имел права обсуждать и даже мысленно посягать на то, что по умолчанию являлось собственностью султана. Следовало аккуратно подобрать слова, чтобы дать максимально честный ответ и не спровоцировать повелителя. — Девушки, приготовленные для вас, как и положено, с самого детства были переданы к госпоже, специализирующейся на воспитании будущих наложниц, где многие годы постигали искусство любви, и в конце-концов с блеском завершили свое обучение. Девушки одногодки, почти ровесницы, и всем им по восемнадцать лет. Смею заверить вас, что они чисты. Никто не смеет трогать то, что принадлежит вам. Светловолосую нимфу зовут Ино, девушку с розовыми волосами — Сакура, а брюнетку же... — Довольно. Шисуи бросил на султана отчасти даже оскорбленный взгляд. Он не понял, почему его прервали на полуслове, ведь Итачи сам просил рассказать об этом, но... у султана свои причуды. — Вас интересует что-то конкретное? Образование? Навыки? — Пожалуй, да. В чем талант каждой из них, если таковой имеется? — Конечно! — воодушевленно ответил брюнет. — Ино замечательно рисует, я воочию видел ее картины, и, признаюсь честно, эта девушка так ловко владеет кистью, что я начинаю вам завидовать... — Шисуи осекся, сообразив, что позволил себе лишнего, но Итачи остался безучастен, из-за чего можно было сделать вывод, что эти колкие слова, пусть и произнесенные в шутливой манере, не коснулись его. — Вам следует взглянуть на ее работы, а может, попозировать. Ино великолепная портретистка. Что касается Сакуры, то у нее нет таланта к рисованию, хотя, помнится, госпожа Цунаде, воспитавшая их, говорила мне, что Сакура ранее занималась витражной росписью. Признаюсь честно, я думаю, что она солгала мне, ибо кто допустит женщину до таких ответственных вещей как роспись окон? Если только давать марать отдельных кусочки стекла, так смысла в этом все равно нет никакого... — паша сбавил обороты, когда кожей почувствовал, что взгляд султана, направленный на уровень его лица, несколько потяжелел. — Но я не об этом. Сакура, как вам предстоит узнать, отличный чтец, и Цунаде клялась, что эта девица знает наизусть тысячу и один рассказ, к тому же увлекается стихами. Я предполагаю, что вы должны оценить такой редкий средь девушек дар. Шисуи замолчал. Итачи почувствовал досаду, потому как паша не сказал ни слова про брюнетку, чье имя он решил выведать сам. — Что же насчет брюнетки? Шисуи ошибочно подумал, что если султан оборвал его речь именно на ней, то ему не интересно слушать про эту девушку, поэтому решил сэкономить время повелителя и умолчал насчет последней. — Брюнетки? — растерянно хмыкнул мужчина, но тут же пришел в себя. — Ее зовут... — Не стоит! Оба замерли, расширенными от удивления глазами впившись в лица друг друга. Шисуи несколько раз открыл и закрыл рот, чтобы прийти в себя после такого неоднозначного выкрика, а Итачи же, как ни в чем не бывало, приложился к граненому стакану и отпил немного, после чего обратил на собеседника уже привычный ему нейтральный взор. — Будь так добр, не упоминай ее имени. — Хм, как прикажите. Насчет... брюнетки я могу сказать лишь то, что у нее прекрасная пластика. Неплохой талант, если сравнивать с тем же чтением, но я не могу судить за вас, повелитель. В отличии от Сакуры, которая, судя по всему, заучивала свою тысячу рассказов, эта девушка времени зря не теряла и развивала навыки владения собственным телом. Цунаде говорит, что видела ее за книгой (не считая учебы в классе) раз или два за эти годы, а все свободное время девушка посвящала танцам. Одна из лучших. Поверьте, она сможет вас удивить... — Я услышал достаточно. Шисуи в последний раз открыл рот, но, встретившись взглядами с Итачи, решил, что его дальнейшие высказывания будут лишними. — Я дал полные ответы? — Вполне, — утвердительно кивнул султан. — Благодарю. — Не за что, повелитель, — снова повеселев, ответил паша. Завтрак подходил к концу, и оба чувствовали, что неофициальная часть встречи осталась позади, и сейчас они должны обсудить вопросы, касающиеся непосредственно перевода Шисуи. Тон султана, отвечающего на вопросы касательно империи, разительно отличался от того Итачи, которого Шисуи слышал немногим ранее, и мужчины, понимая официальность беседы, больше не позволили себе ни единой вольности в общении. Минуло еще пятнадцать минут, по истечению которых Учиха отпустил Шисуи восвояси. — Я отправлюсь в путь завтра, — сказал подчиненный султана, ссылаясь на то, что ему необходимо вернуться в родную провинцию на какое-то время. — Жеребцы дожидаются тебя в конюшне, — бросил Итачи, чье лицо выражало легкую задумчивость с тех пор, когда они обсудили подаренных девушек. Но Шисуи был слишком занят, чтобы анализировать странности в поведении Итачи, поэтому они, распрощавшись, разошлись в разные стороны. Оказавшись в своих личных покоях, Итачи автоматически присел на кресло возле письменного стола. Не может быть. Если верить Шисуи (а у него есть все основания доверять этому человеку), то девушка, зацепившая султана своей дерзостью и острословием, оказалась неграмотна. Нет, каждая наложница была обучена по высшему классу, но то, что ее никогда не видели с книгой, говорило о многом. Итачи сомневался во многих вещах в своей жизни. Но в одном он был уверен наверняка — талант, данный тебе Аллахом, необходимо развивать каждый день своей жизни, чтобы в конечном итоге стать лучшей версией себя. Если полагаться на правду, сказанную Шисуи, то в прекрасной черноволосой голове было пусто, а это может значить лишь две вещи: девчонка настолько одарена, что годы, прожитые в тумане, никак не повлияли на нее; либо султан попросту ошибся в ней, преждевременно наградив званием "особенная". Обе версии казались ему невероятными, но Учиха, с толикой досады и даже печали, констатировал факт того, что поверить в собственную недальновидность ему куда легче, нежели в обман своего подданного. Он знал ее лишь пару минут. Действительно, с чего такие смелые выводы? Язвительность — не признак интеллекта, не критерий для того, чтобы стать избранной. Грубость и прямота, ключом бившиеся в ней, скорее характеризовали ее как глупышку, отчего-то вдруг обозлившуюся на собственную учесть настолько сильно, что дурость одержала верх над разумом, и она захотела грубить султану, чтобы ускорить собственную погибель. Решение ее внутреннего Ребенка, который не захотел следовать своей судьбе, но и не смог бороться — просто сдался, спихнув всю ответственность за свою жизнь на султана, своими высказываниями осознанно загоняя саму себя в угол. Итачи — всего лишь человек. Ему свойственно ошибаться. В дверь коротко, как делали всегда слуги, постучали, и султан разрешил пришедшему войти. Его посетителем оказался мужчина средних лет, числившийся одним из многочисленных управляющих при дворе. Честно сказать, Итачи даже не был уверен в том, что знает его имя. — Достопочтенный султан, — начал прибывший, — смею взять на себя право напомнить вам о том, что прекрасные девушки уже ждут вас в назначенном месте. — Спасибо, — машинально ответил Учиха. — Можешь идти. Слуга поклонился и вышел из султанских покоев. Ах да, точно. Как он мог забыть, что сегодняшний день отведен не иначе как посещению гарема. Что же, не сказать, что Итачи, являясь по своей сути очень ответственным человеком, был в восторге от перспективы бездельничать целый день, но отдохнуть от дворцовой суеты и какое-то время побыть наедине со своим Я, определенно стоило. Будто бы у него есть выбор. Подданный, ожидавший его под дверью, должен был проводить его прямиком до дверей увеселительных султанских комнат, и Итачи, хоть и множество раз до этого нарушал эту традицию, не стал идти против правил сейчас. Все еще пребывая в некоторой задумчивости, он вышагивал по коридорам своего огромного дворца, с каждой секундой приближаясь к комнате, в которой он проведет остаток дня. Слуга послушно семенил рядом, и султан немного сбавил шаг, потому как тяжелое дыхание запыхавшегося старца было красноречивее любых жалоб. — Спасибо, — безэмоционально оборонил он в пустой комнате, так как его слуга остался далеко за дверью. Ничего здесь не изменилось со времен его последнего визита. Казалось, что время, способное подчинить все на свете, даже перевернуть все шестеренки и разгладить важнейшие шероховатости его великой империи, было отчаянно-беспомощным внутри гарема. День назад, месяц, год или десятилетие — эти стены все еще оставались теми стенами, которые, будучи донельзя напитанными любовными утехами своих господ, не переставали излучать едва заметную, но прекрасно чувствуемую энергию любовного вожделения, которая, казалось, пронизывала до самого сердца. Несмотря на то, что султану Итачи еще не доводилось пользоваться своим роскошным гаремом по прямому назначению, и сам он был совершенно далек от этого, его неприступное и холодное сердце слегка дрогнуло, когда до него добрались эти всевластные чары. Жаль, что туманящее сознание чувство волшебства не может продолжаться долго, потому как человеческий разум склонен к тому, чтобы на раз-два отсеивать всю эту чепуху, мешающую разглядеть неприятную действительность. Человек, имеющий в своем начале хотя бы крупицу критического мышления, способен отличить настоящее чудо от жалкой имитации оного, которую нам диктует собственное сознание. Мужчина почувствовал горечь во рту, а сглотнув, внезапно осознал, что вечность этих стен в его собственной вселенной держится отнюдь не на липком волшебстве похоти, способном удерживать дворцовые плиты вместе, а на обыкновенном отчаянии, которым было полно все его существо. Ему ничего не изменить в тех старых укладах и традициях, которые веками создавали его предки. Неприкосновенность гарема обуславливается суровым законом, а никак не фундаментальностью разврата, что видели и слышали эти стены и комнаты. — Кто мешает вечности, тот не достоин существовать, — вслух произнес султан заученную фразу, которую так настойчиво пытался донести ему отец. И его истина оказалась абсолютной даже в стенах, в которых по умолчанию должна жить грязная сказка. Вместо магии любви — ужасное проклятие, вынуждающее его трепетать от отчаяния. О Аллах! Как горестно понимать, что чары, приписываемые этому месту по незнанию, всего лишь жалкая пародия, бессовестная ложь! Итачи, уже полностью очнувшийся от этого секундного помешательства, осыпал себя самыми гнусными проклятиями за то, что позволил себе отпустить свою излишне сентиментальную натуру, которая нет-нет, да углядит романтику там, где ее быть не может. Истину существования гарема можно было легко соотнести с отцовской: вечность превыше любых помех. Существование гарема как такового — вечность, с легким сердцем принятая миллионами людей и Аллахом, существование таких султанов как Итачи — несносность, которую запросто можно принимать за нелепую ошибку. Ошибка не может конкурировать с вечностью — Итачи знал это. И посему молчал. Положив руку на сердце, он все еще был султаном. Империя имела привычку думать, что следует за своим повелителем, а не наоборот, что давало мужчине некоторое преимущество, да и что скрывать, вольность. Именно поэтому недвижимому гарему пришлось проиграть схватку с великим временем, которое играло на стороне Итачи. Пока он был султаном своего государства, гарем был всего лишь условной единицей, которой отдавали должное — дань традициям великих предков — но не более. И это было крохотным, но весьма убедительным доказательством, что все это не бессмысленно. Слова отца оказались правдивыми в жестоком мире вокруг него, но в сердце Итачи — нет, никогда в жизни он бы не согласился с той обреченностью и смирением, которые ему пытались втолковать. И покуда в его холодном сердце горит этот огонь несмирения, он будет оставаться собой. И наплевать на гарем. Ему полегчало. Вся эта мыслительная колесница промелькнуло в его голове быстрее, чем за минуту, поэтому в скором времени Итачи обнаружил, что он по-прежнему стоит посреди комнаты. Помещение, описанное на страницах этой истории ранее, выполняло роль некого тамбура, в котором вошедший султан оказывался каждый раз, когда хотел оказаться внутри гаремных комнат. Высокая дверь из африканского ореха, по обе стороны от которой висели широкие ворсистые ковры, украшенные крупными изумрудами, которые не могли не притягивать людской взор, предназначалась для того, чтобы провести великого господина в обитель любви и греховности. Первая дверь от входа вела в общий зал, который был совершенно не нужен ему. Слева располагался ряд дверей, открыв которые можно было оказаться в покоях девушек, но это тоже не являлось целью султана. Он пересек богато обставленную, но бесполезную комнату, чтобы оказаться в следующей — главной гаремной, созданной его предками для сладострастных султанских утех. Комната, в которой оказался Итачи, поражала воображение своей роскошью. Это было большое и ароматное помещение, в воздухе которого витал едва уловимый аромат экзотических благовоний. Полутень или полусвет, царящие в нем, достигались за счет высоко поднятых узких окон, которые позволяли солнечному свету проникать внутрь, однако причудливо ломали его о витражные узоры, которыми было выполнено стекло. Блики всех цветов радуги плясали на белоснежном мраморном полу, кое-где видневшемуся из-под тяжелых ковров, являя глазу пеструю мозаику. Ноги султана, стоило ему оставить свои позолоченные бабуши у входа, утонули в мягком ворсе османского ковра. Казалось, что представлялось возможным разглядеть каждую ворсинку, каждую ниточку, из которых было создано это чудо — такая аккуратная и профессиональная работа была выполнена. Ковер сочетал в себе оттенки изумрудно-зеленого и медно-золотого цветов, что играло тысячами разных оттенков, когда солнечный свет касался его поверхности. Замысловатые узоры, раскиданные то тут, то там по всей площади приковывали к себе взгляд их постоянного наблюдателя и, к тому же, прекрасно сочетались с прочим интерьером. В центре гаремной комнаты стоял огромный диван, с накинутым на себя покрывалом, которое вышло из-под рук сотен мастериц, что долго и старательно пряли его диковинный узор, способный разместить на себе с десяток очаровательных нимф и султана в придачу. Шелковые подушки с мягкими кисточками, разбросанные подле него, навевали настроение некой вольности, а то и развязности, будучи брошенными вокруг будто бы шаловливой рукой. Около дивана располагался низкий столик из драгоценной породы, устойчиво стоящий на четырех резных ножках, который являл собой подставку для графинов с вином и тарелки с фруктами. Позади дивана, который являлся центром композиции, было раскидано несколько пуфиков, на случай если султану или его спутницам понадобится другое мягкое место. Остальное же пространство было отведено пустоте — заманчивой пустоте, которая существовала, дабы дать место для танцев и других забав, которые могли быть интересны султану. В полумраке комнаты, в самом углу располагались три высокие арки, выложенные золотыми узорами и крупными камнями, которые скрывали за собой двери, ведущие в покои наложниц. Комнаты, менее роскошные, чем эта, которые отводились для жизни султанских женщин, были проходными, поэтому наложницы имели возможности выходить в "прихожую" гарема или же оказываться непосредственно здесь. Нетрудно догадаться, что имея два пути, им удалось пользоваться только одним. Конан же была исключением из правил. Султану стоило лишь вздохнуть, чтобы пред ним предстал десяток-другой женщин, которые, словно ловкие блошки, неслышно пробирались в покои, чтобы удовлетворить его. Но Итачи не хотел вздыхать. Еще вчера он желал побеседовать с Конан, и сейчас было самое время, чтобы заняться этим. — Я знала, что вы вызовете меня, господин Итачи, — она появилась спустя пару секунд, как мужчина позвал ее. Конан легкой походкой вошла в комнату, как делала это каждый раз, когда была нужна султану. Ее необычные синие волосы, по обыкновению коротко острижены и свободно облегают узкие плечи. Сбоку — бутон из жемчуга, роскошно смотрящийся на ее синих волосах. Сверху девушка была облачена в блузу из тончайшей шелковой кисеи нежного молочного цвета, по верхнему и нижнему краю украшенную узором, вышитым золотистыми нитками. У горла блуза застегивалась на жемчужную пуговицу, удачно подобранную к украшению на голове. За счет своего деликатного оттенка, блуза не могла скрыть грудей Конан — округлых и мягких, с темнеющими сосками, что, впрочем, не являлось откровенным нарядом и не привлекало излишнего внимания. Конан не предпочитала носить юбки в своем повседневном туалете, поэтому султан не удивился, приметив на ней широкие не насыщенно-янтарные панталоны, сшитые из тонкого дамаста и отделанные парчой все с теми же золотыми нитями. Панталоны по обыкновению подпоясывались льняным поясом с россыпью камней — кушаком, в котором женщина еще и хранила мелкие туалетные принадлежности. На ногах у нее были туфли из белой лайки, добавляющие ее и без того высокой и статной фигуре еще пару дюймов роста. Конан была по-настоящему красивой и эффектной женщиной. Высокий рост, хрупкий, но в то же время сильный и горделивый стан, округлые мягкие бедра и выдающийся бюст, милое личико с крупными медовыми глазами. Если бы Итачи вдруг захотел выбрать себе супругу из тех сотен женщин, которыми владел, он бы, не раздумывая, выбрал ее. Дело было не во внешних данных, которые достались счастливице от природы, а в сносящей голову харизме, которую синеволосая красавица воспитывала в себе долгие годы. Конан была прекрасно воспитана, умна, к тому же обладала незаурядным воображением, что не раз развлекало султана. Чувства, которые он испытывал по отношению к ней, были далеки от романтики или страсти. Правильнее было сказать, что Итачи видел в этом прелестном цветке воплощение женской мудрости и привлекательности, к которой тянулся так, как ребенок тянется к матери, всем своим существом желая окунуться в ее теплоту и заботу. Конан не могла обогреть и приласкать его физическое тело, но вот его бренная душа ни раз находила свое пристанище в этой удивительной женщине. Итачи позволил Конан приветственно поцеловать свою руку, после чего они с удобством расположились на диване. — Надо же, ты как никто другой чувствуешь меня, Конан, — сказал султан. — Как же иначе, господин, когда наши неспокойные души так и просятся стать одним целым, — мягко ответила женщина. — Позвольте мне разразиться вольнодумным монологом. Итачи согласно кивнул, после чего женщина продолжила говорить: — Прошу не отпираться от меня и моих догадок, султан Итачи, ведь я, будучи вашим верным другом, вашей доброй сестрицей, прекрасно чувствую, что вас одолевают какие-то печали. Что-то тяжелое лежит на вашем большом сердце, и это заставляет меня испытывать волнение, сравнимое разве что с волнением, которое может одолевать чуткую мать, когда ее дите оказывается в беде. Выражение ваших глаз говорит о вашей трагедии, поэтому я вынуждена проникнуться ей. Расскажите, что гнетет вас, милый господин? — Будь ты хоть немного не такой проницательной женщиной, я бы имел возможность уклониться от честного ответа и сослаться на плохое самочувствие. Но ты, Конан, к моему большому сожалению, слишком чутка ко мне, поэтому я не вижу смыла юлить или прибегать к обману. Моя совесть чиста перед тобой, женщина, поэтому я вынужден открыться и позволить твоей сестринской любви взять верх. — Это очень любезно с вашей стороны, султан Итачи, — на лице Конан возникла легкая улыбка. — Я постараюсь облегчить вашу боль добрым советом. — Едва ли ты способна сделать это, — отрицательно качнул головой мужчина, и тяжелый вздох вырвался из его груди. Конан внимательно наблюдала за ним. — Признаюсь откровенно, мне сложно подобрать слова, чтобы как можно точнее описать то состояние, в котором я пребываю последние два дня. Двадцать пять лет я жил, двадцать пять лет не знал, что такое возможно, а когда это настигло меня, я оказался совершенно не готов принять и прочувствовать это. Султан взял паузу. Конан терпеливо ждала, когда же он продолжит свою исповедь. — Ты умная женщина, Конан. А я все эти годы считал себя умным мужчиной, чей разум в любой ситуации остается холодным и беспристрастным, способным увидеть выход из любой ситуации. Но сейчас же я совершенно растерян. Не стоит смеяться надо мной, оставь же это! — Я вовсе не смеюсь над вами, великий султан. Вы объясняетесь весьма туманно, поэтому мне нужно больше слов правды от вас, чтобы суметь помочь вам. — Разумеется. Ты когда-нибудь задумывалась о том, что все в нашей жизни происходит отнюдь не случайно? Я думал об этом очень часто, посему сейчас я испытываю что-то сродни испугу, потому что опасаюсь, что Аллах приготовил мне испытания, с которыми я не могу справиться. Мое тело не слушается меня, я чувствую, что теряю контроль. Потеря контроля — страшнейшее, что может случиться с любым человеком, тем более с таким, как я. Ежели я не могу управлять своим телом, так как же мне обращаться с собственным разумом? Вполне логично предполагать, что если мое собственное тело способно предать меня, то и разум сможет сделать это. Зачем подчиняться хозяину, который не может властвовать и управлять? То-то же. Это страшное состояние, Конан. Молись богу, чтобы он не направил на твою долю такие же испытания, потому что поверь мне, проходить их куда сложнее, чем может показаться на первый взгляд. — Султан, насколько мне известно, вы не являлись ранее ярым фаталистом, а предпочитали занимать несколько другую позицию. Фатализм же в вашей истории нужен для объяснения неразумных, как вам самим кажется, явлений. Что же происходит с вами и вашим телом? Повелитель, вам рано ударяться в панику, но мне кажется странным и диким то, что вы позволяете себе думать и говорить такие вещи! — Молчи! Итачи строго нахмурил свои прелестные темные брови, чтобы показать Конан, что его вовсе не радуют такие изречения. Девушка поняла его намерение и решила придержать коней, чтобы дать султану изложить мысли как можно более полно. — Не узрев всей картины, ты решила делать выводы. Конан, — осуждающе покачал головой он, — будь благоразумна. — Примите мои извинения, султан Итачи. Во мне взыграли родительские чувства, в том числе и обида на вас и за вас одновременно, что и побудило меня сказать это. — Не стоит извиняться. Знаешь ли ты, в чем причина моего неспокойствия? — Итачи замолчал, но Конан понимала, что он не требует ее ответа. — История стара как мир. Не надо делать такое лицо, я знаю, что ты осведомлена в этих делах куда лучше меня, поэтому ты, известная обольстительница, к тому же женщина, должна понимать, к чему я веду. — У меня есть некоторые догадки, но я предпочту пока что оставить их при себе. — Что же, спешу подтвердить или же опровергнуть твои самые смелые предположения. Я встретил одного человека, который без особого труда заставил меня чувствовать себя рассыпавшимся на куски. — Зачем вы используете безликое слово "человек", когда на свете существует куда более приятное и подходящее для этого понятие? Султан Итачи, называйте вещи своими именами — вы встретили девушку. Итачи поморщился. Впервые в жизни он вел беседу на подобную тему, и сейчас ему было очень не комфортно чувствовать себя как на исповеди, пускай он и открывал свою душу перед Конан, которой мог доверить все свои тайны. Он чувствовал себя беззащитным маленьким мальчиком, который пришел просить утешения у старшей подруги. Султан не может чувствовать себя настолько уязвимо, это было совершенно неправильно! Именно вина за те чувства, которые только-только начали формироваться в душе султана, вынуждала его чувствовать небывалый дискомфорт. Мужское сердце, не знавшее любви, было совершенно растеряно от того, что именно оно должно чувствовать, и как ему себя вести. — Если бы ты знала, какое усилие мне приходится совершать над собой, чтобы беседовать с тобой об этом... Честно говоря, даже завидую молодым и пылким, может быть немного наивным и глупым юношам, для которых является обыденностью рассуждать о таком, что они делают это с легким сердцем. Впрочем, положение не позволяет мне опускаться до такого. Тем не менее, от истины, которую я хочу донести, не убежать. Я встретил девушку. — Господин, хочу попробовать объяснить вам одну неоспоримую мудрость. Люди должны оставаться людьми, в каких бы жизненных обстоятельствах они не оказались. Важно помнить об этом, когда собственный титул вступает в войну с сердцем, и неизвестно, кто из них одержит победу. Зачастую, когда хозяин и повелитель обеих частей в этот же момент затевает конфликт с самим собой, это заканчивается для него фатальным поражением на обоих фронтах. — Ты говоришь мудро, но люди, не испытавшие одинаковой боли, никогда не смогут понять друг друга. Ты не можешь дотянуться до меня, Конан, поэтому имеет ли смысл наша беседа? Я надеялся найти в ней отдушину, но сейчас сомневаюсь, что это возможно. — Расскажите мне о ней, господин. Вы правы в том, что я не могу сравняться с вами, однако же я могу попытаться понять вашу избранницу, а может, подсказать что. Итачи с теплотой во взгляде обратил свое внимание на спокойное лицо Конан. Ее пухлые губы были привычно поджаты, однако янтарные глаза выражали неподдельный интерес и сочувствие, на которое была способна не каждая женщина. — Мне все еще странно говорить об этом, однако я чувствую, что ты способна повлиять на ситуацию. — Спасибо! — женщина от души поблагодарила султана за его великодушное доверие. — Я позволю себе один-единственный вопрос, пока еще вы начали. — Пожалуйста. — Вы влюблены? "Влюблены", — эхом пронеслось в голове султана. Думая об этом, он еще раз осознал нелепость и неправильность этой ситуации, но отступать уже было поздно. Если он решился быть откровенным с Конан, он должен быть таковым до конца. — Пожалуй нет. Брови наложницы взлетели вверх. — Вот как, — легко кивнула она. — Повелитель, в чем смысл ваших переживаний, если в их начале лежит вовсе не любовь? — Это сложно объяснить словами. — Прошу вас, попытайтесь. — Тема любви обширна и неясна, поэтому я не могу утверждать наверняка, чувствую я то или же иное. Я твердо уверен в том, что этой девушке удалось заинтересовать меня, но не менее тверды мои уверенные убеждения в том, что это вовсе не та любовь, которая была между Ромео и Джульеттой, Парисом и Еленой Прекрасной или Одиссеем и Пенелопой. Это не то чувство, ради которого я готов свернуть горы, но тем не менее оно существует, что заставляет меня чувствовать жутчайшую неуверенность. — Господин Итачи, ваша душа — потемки для любой женщины, в том числе и для меня. Я не в праве давать вам никаких советов, но во мне существует одна констатированная очевидность, которой я хочу поделиться с вами. Вы живой человек, который способен очень на многое. Я искренне верю в то, что ваша мудрость, ваш опыт и человеколюбие помогут вам сделать правильный выбор. Прошу простить меня за дерзость, но на вашем месте я бы позволила ситуации идти своим чередом. Она тоже живая женщина. И поверьте мне, бывалой кокотке, она переживает не меньше вас. К тому же, она является вашей собственностью, как и другие, как и я, поэтому вы в любой момент можете позволить себе нечто большее, чем просто быть сторонним наблюдателем. Вам следует попытаться жить, султан Итачи. Не бойтесь. Ваше сердце живое, а любить — значит жить сердцем, поэтому вы обязаны позволить своему сердцу ощутить это. — С твоих уст слетают красивые фразы, но насколько они применимы в жизни, Конан. — Повелитель, не будьте глупцом, — фыркнула женщина. — Что ты имеешь в виду? — Великое дело — преодолеть свой страх, но еще более значимым оно становится, когда ты делаешь это вместе с другим человеком. Я верю, что вы тоже приглянулись этой красавице. К тому же, совсем не гуманно и нечестно будет заставлять бедную девушку страдать от вашей холодности, хотя на деле вы уже начинаете пылать на костре страсти. — Это нельзя назвать костром страсти или, как я уже говорил, любовью. Что-то неподвластное моему воображению, моему сознанию и телу. Пугающее, но в то же время завораживающее. Желанное, возможно. — Вы не потеряете контроль, если поддадитесь этому, султан. — Ты уверена в этом? — засомневался Итачи. Конан усмехнулась. — Правда в том, что вы сами должны быть уверены. Вы же любите разного рода загадки и тайны, так если не хотите воспринимать эту девушку как любовницу и спутницу, обратите свое внимание на нее как на диковинный объект, который увлекательно исследовать. Таким образом, вы всегда будете держать все под контролем, ведь я знаю, что такого толка игры — ваше поле битвы. — Ты рассуждаешь как корыстная и расчетливая женщина, которая, несмотря на это, может познать любовь. То, как ты сочетаешь в себе две совершенно различные грани, приятно удивляет меня и вынуждает признать, что это возможно. Твои рассуждения взрослы и справедливы, Конан. — Так прислушайтесь к ним, господин. — Легко сказать, да трудно сделать. Однако разговор с тобой помог мне взглянуть на ситуацию со стороны, чтобы понять, что нет ничего ужасного в интересе мужчины к женщине. — Я понимаю, что вам непривычно ощущать это. Но это жизнь, которая не спрашивает, в какой момент нам удобно испытывать чувства, — Конан пожала изящными плечиками, от чего ее грудь слегка колыхнулась. — Эта девушка заслуживает быть вашей целью. — Да будет на то воля Аллаха. Султан вздохнул, после чего все же решился посвятить Конан в подробности его встречи с удивительной девушкой, волшебной брюнеткой, которая устроила в его голове такой хаос. Женщина внимательно выслушала своего повелителя, после чего сказала: — Теперь я понимаю вас, повелитель. Эта юная особа и вправду отличается от других женщин, которые имеются в ваших владениях. — Не ошибусь ли я, если обращу на нее свое пристальное внимание? Не потеряю ли я рассудок, сгорев в пламени ее вольной грубости? - задумчиво промолвил Итачи, обращаясь больше к себе, нежели допекая Конан подобными вопросами. — Аллах милостив к тем, кто верно служит ему. Ваши ошибки, если таковые и имеются, словно по волшебству обращаются в прекрасный опыт, который верно служит вам и вашему государству. Однако на этот раз, я полагаю, вам следует послушать ваше сердце. Будьте честны сами с собой и тогда, поверьте, вы придете к исполнению большой цели. Конан налила ему терпкого вина, после чего слегка разомлевший султан, заведший беседу о древнегреческих библиотечных свитках, пришел к выводу, что он должен хотя бы раз в жизни отступить от образа неприступной холодной статуи, чтобы попытаться... жить.