Пеликанов придел

      Вриколак играет на камеру, позволяя крови из аккуратного надреза на шее жертвы тонкой струйкой стекать по обнажённой груди. Виорел только что получил свой первый поцелуй – пока мимолётное касание, чтобы лишь малая толика яда с клыков попала в организм, – и на лице его всё ещё видна внутренняя борьба с подступающим дурманом. Вриколак по-кошачьи мелкими быстрыми движениями языка слизывает кровь с кожи, не погружая больше зубы в плоть. До рассвета ещё есть время, и молодой господин даёт своему будущему служителю пережить все фазы посвящения во всей их полноте.       Впрочем, куда спешить? Они ведь оба в каком-то смысле друг у друга первые, этот опыт обещает быть интересным. На рассвете можно прерваться, оставив юношу на час томиться в преддверии неизбежной эйфории, прямо так, не отвязывая. Вот-вот, ещё немного, и он почувствует, что и сам больше не хочет уходить. Никогда.       Иоске чертовски жаль, что у него нет звукозаписывающей аппаратуры, и все эти обещания, что шепчет вриколак Виорелу, в фильм не попадут. Наверное, стоит-таки набраться смелости и при следующей замене кассеты – четвёртой – когда вриколак, довольный своей выходкой, опять замрёт в ожидании, напомнить ему, что по канону он ещё должен срезать у жертвы прядь волос. И неплохо бы сделать это до того, как вообще-то традиционно целомудренный ритуал окончательно перетечёт в нечто совсем иное.       Что ж, Вепрю будет что оценить. Это наверняка поможет старику встряхнуться, даст немало дров угасшему пламени его сердца и пищи для политически подкованного ума. Ещё бы, такая дилемма: молчать ли вовеки о том, что узнал, покрывая вриколака, или сдать своим новым хозяевам-коммунистам собственного сына.       Нет, нет, это не месть: скверно сейчас, прямо во время священного таинства думать о мести. Это нечто большее. Жертвоприношение, вот что это. Иоска, не оставив себе ни шанса жить дальше, наблюдает, как растёт и мужает мальчик, что стал ему как сын. Он отдаёт Богу, в услужение Праведному самое лучшее, самое чистое, что встретилось в жизни расстриги. Ради того, чтобы возродить хоть кусочек старого мира, разрушенного настоящим отцом Виорела.       Кассету Иоска переставляет молча.       Вриколак накрывает вторым поцелуем отметину первого, глаза Виорела распахиваются широко-широко: он вот-вот увидит рассвет того мистического Солнца, которое вриколаки зовут Родным.       Иоска чувствует, почти видит, каково это – нет, он не может больше испытать радость обновления, это всего только ожившие под влиянием момента воспоминания. Это не он, это Виорел откроет для себя смысл жизни.       У Иоски Мурнау останется только фильм.       Что-то нежно касается пылающей щеки Иоски, что-то прохладное и острое, будто кончик ножа. Странный, неправильный, пугающий запах ударяет в ноздри.       Она стоит рядом: ростом едва ли ему по плечо, улыбается открыто, не пряча частокол игл перед рядом нормальных жемчужно-белых зубов, и снова тянется провести когтем по его щеке. Толстые чёрные косы перекинуты на грудь, утыканы белыми звёздочками полевых цветов – всё, как описывал Гицэ.       Два вриколака под одной крышей. Раньше такое было бы немыслимо.       Иоска глядит на молодую вриколицу, но почему-то видит чудовище, плохую пародию на человека. Он не может шевельнуться, будто кролик перед гадюкой, он боится её.       Почему? Пусть она не пила от человека на протяжении нескольких месяцев, не меньше, – а то и вовсе никогда. Может быть, болотные духи решили воспитывать её с братом вдали от впавших в ересь людей. Пусть даже так, но почему ему так страшно от её взгляда?       Объяснение может быть только одно: страх наведённый. Он прогневал её, и она хочет, чтобы он боялся. Расстрига, лжец и предатель – вот что она читает в его проклятой душе. Значит, его сейчас убьют. Но это нужно ради сохранения их тайны, он всё понимает. Это их право, Иоска ожидал, что и такое может случиться. Он с самого начала даже не надеялся быть выслушанным, потому и оставил тайнописью предупреждение о людях Гицэ и возможных путях отхода.       Иоска покорно склоняет голову, ожидая удара. Он не смеет оправдываться после того, что творил все эти годы. Он не будет защищаться, да и нечем – оружия против вриколаков при нём нет и не было.       Наверняка она уже стояла рядом, когда он переставлял кассету, наблюдала и запомнила, как это делается. С камерой она справится. Николау фильм, конечно, не увидит. Может, оно и к лучшему – незачем искушать больного старика, подвергая Виорела лишнему риску.       А что, если они не умеют читать тайнопись?       Она снова гладит его по щеке.       И продолжает улыбаться. Отвыкший от близкого общения с вриколаками Иоска не сразу понимает свою ошибку: лицо её выражает отнюдь не гнев.       Это вожделение.       Но как? Разве она не видит метки?       Доктор когда-то говорил, если не пропускать приём лекарства, то со временем что-то там угнетённое в мозгу может восстановиться. Говорил, что реабилитация существующими препаратами в таких случаях должна быть успешна примерно в одном случае из пятнадцати.       Бедный доктор, оказывается, был прав. Он подбирал пациентов, чтобы спасти, а их всех забрали на убой. Его лишили практики, арестовали и, может быть, убили, – а он был прав. Наверное, у Иоски уже давно заросло то, что там должно было зарасти. Он просто не понял этого.       Девушка вопросительно склоняет голову: – Не хочешь?       Простой вопрос окончательно приводит Иоску в чувство. Он ведь действительно может отказаться: способен подумать об этом в принципе, и от этой мысли не хочется забиться в угол. Напротив, приученный к изворотливости ум тут же подкидывает достойные причины и просчитывает последствия.       Иоска почему-то уверен, что его “нет” примут с пониманием. По крайней мере, его внимательно выслушают, ведь он лояльный лилианин, что привёл им кандидата в монахи. О, они наверняка оценят шутку, когда узнают, кого именно он к ним заманил. Они молоды, на них идёт охота, у них на руках свежепосвящённый монашек, заботиться о котором им ещё предстоит научиться, – так что надёжный дееспособный помощник был бы им сейчас куда полезнее второго раба.       А если… если пойти ещё дальше? Поборов внутреннее сопротивление, Иоска задаёт себе ещё один вопрос: может ли он уйти совсем? Оставить Праведных, Церковь, ничего не показывать Николау — ушёл куда-то в ночь его мальчик, откуда шофёру-то знать куда? И уволиться, оставив прошлое прошлому. Жениться. Монахи бесплодны, но вдруг Иоска исцелился и от этого? Впрочем, сейчас немало вдов с сиротами. Растить сына, жить как мирянин, махнув рукой на мелкое зло вокруг, оставить все нравственные ориентиры...       Иоска не выдерживает, смеётся сквозь слёзы. Так вот она, оказывается, какая – свобода. Всего-то.       Но кому она такая нужна, без ощущения полноты бытия? Без осознания своего места в жизни?       Иоска опускается на одно колено, расстёгивая ворот рубашки. Он крепок духом, он справится. Он поможет им, сделает всё, что нужно. А его кровь позволит ей принять облик, неотличимый от человеческого, и её будет проще увести от охотников. Он хорошо изучил их врагов.       Эту Праведную он убережёт.