Пеликанов придел

      Самое тёмное время в жизни Иоски наступило двадцать лет назад, в том самом злосчастном двадцать седьмом, когда ещё совсем не старый Николау со своими молодчиками-зеленорубашечниками из легиона архангела Михаила только-только опробовал на нескольких бессмертных найденные в архивах и доработанные им средневековые практики.        Гнездо Праведной, служению которой была посвящена жизнь молодого монашка Иоски, разорили одним из первых. Нападение было внезапным, тогда ещё никто не ждал подобного, никто не думал защищаться.       Иоски не было в гнезде в тот день: его как раз отослали по делам общины. Всё из-за того, что Иоска был крепок духом: в отличие от большинства монахов и монахинь, он мог выдержать долгую разлуку с Праведной, не впадал в апатию и не терял концентрации, когда долго вёл дела с мирянами. Давалось ему это нелегко, дальние поездки на несколько дней становились для него страшной мукой, но, по крайней мере, они были ему по силам. Это была тяжёлая обязанность, которую необходимо было кому-то выполнять, и в их общине только Иоска справлялся с этим как следует.       Всякий раз покидая гнездо, Иоска говорил себе, что это временно, что мрак в его душе обязательно развеется, когда он вновь увидит улыбку на сияющем лике Праведной, а то и заметит намёк на радужный нимб вокруг её головы в солнечный день после дождя. И из-за перенесённых тягот радость встречи станет ещё слаще.       О том, что Праведной больше нет и его служение закончено, он узнал не сразу, а только по приезде. В тот день солнце не взошло для Иоски. И никогда больше не взойдёт.       Всю общину, всех его парализованных горем братьев и сестёр архангеловцы просто загнали в болото и не стали особо преследовать. Тогда до безвольных монахов никому ещё не было дела. Выжившие вернулись в осквернённую церковь, а больше им и некуда было идти.       Первое время Иоска так же сидел с остальными, пил одну только воду и молился, то и дело впадая в забытьё. Будь его воля, он так бы и остался сидеть на месте. Но своей воли у Иоски не было: кто-то должен был вставать и идти – к колодцу за водой, в подвал за свечами, к разорённой усадьбе за покрывалами. Это было лишено всякого смысла, но у Иоски остался его долг перед Праведной: заботиться о своих братьях и сёстрах.       Вриколак не тронет принадлежащих другому монахов, у каждого должны быть свои личные пчёлы, дающие красный мёд. Так что прочие монастыри не приняли бы осиротевшую общину. Иоска с братьями и сёстрами оставался для них меченым сторонней меткой. Забреди они на чужую территорию, их бы просто выгнали, а в то смутное время могли и вовсе убить, как расстриг-предателей. Вриколаки – одиночки, в этом их беда. Они не склонны были объединять усилия, держались каждый в своих границах, и потому проиграли быстрому и многочисленному противнику.       Он ходил в город к бывшей пастве, кого смог найти, менял золотые кольца госпожи на хлеб и уголь. Однажды за ним увязался доктор, который всё рассказывал о новых лекарствах, рассуждал о случаях возвращения в социум бывших сектантов, обещал исцелить от зависимости всю общину. Ну, в худшем случае, одного из пятнадцати – такой результат вполне достижим существующими методиками, а у доктора были и новые. Бывшие монахи слушали доктора с пустыми глазами, не возражали – зачем?       К зиме доктор перевёз своих пациентов в какие-то бараки при клинике. Иоска дожил там до оттепели, затем сбежал обратно в церковь. Но лекарства доставал и пил исправно, как доктор приучил: кажется, в этом был некий смысл, но он позабыл, какой.       Когда погромы и убийства праведной аристократии стали массовыми, за монахов взялись всерьёз. Теперь их не оставляли самих по себе, ведь еретикам нужна чья-то кровь. Однажды Иоска пришёл в больничные бараки и не обнаружил там никого из своих. Всех подняли накануне ночью и куда-то увезли. Так он остался один.       Вскоре ему пришлось уйти из родных мест: его знали в лицо, дважды кто-то доносил на него, когда легионеры оказывались рядом. Его схватили, искали отметины на шее и запястьях, но не нашли. С пострига Иоски прошло несколько лет, шрамы давно сошли, а последние свои поцелуи Праведная оставляла на его теле совсем не в тех местах, которые осматривали архангеловцы. Иоска выкручивался и лгал, и его отпустили. Он плохо понимал, зачем продолжает бороться за жизнь, просто делал это.       Так Иоска подался бродяжничать, перебиваясь случайными подработками.       Однажды он попал на показ фильма. Среди заснятых в кинохронике преступлений не было ни кадра с его госпожой: когда расправлялись с ней, идея фиксировать процесс на камеру ещё не пришла Николау в голову. Но пусть его Праведной на плёнке не было, была другая, похожая, с такими же огромными чёрными глазами. Ведь для кого-то и она была той самой, единственной в жизни.       Так у Иоски появилась цель, пусть он поначалу плохо понимал, как её достичь. Нет, тогда ещё не месть – откуда бы взяться мысли о мести у монаха-лилианина, в душе которого нет места насилию? Он чувствовал вину за то, что его не было в гнезде в роковой час, ему вдруг стало остро необходимо узнать, как именно приняла муку его Праведная, найти малейшие следы и сохранить память о ней. И о той, другой, тоже.       Впервые с момента гибели гнезда Иоска вынырнул из своего горя и попытался разобраться в происходящем вокруг него безумии: зачем их преследуют, зачем было убивать Праведных?       Он долго не мог этого понять. Пришлось вчитываться в листовки, вслушиваться в речи идеологов Эскадрона смерти и их противников, которых с каждым днём оставалось в живых всё меньше. Всё, что в конце концов ему удалось уяснить, – дело было в межвидовой борьбе, к которой приплели политику. Во время государственного переворота упыри использовали захлестнувшие страну волны насилия против своего естественного врага.       Настоящей причиной погромов лилиан были не какие-то конкретные действия их самих. На Чистую Церковь ополчились не за то, во что верили и что делали её последователи, но из-за того, что верующие в неё могли не допустить к власти людоедов, могли противостоять Злу, как в древности.       Проповедь упырей соблазняла своей простотой: если не родился избранником божьим, можно стать подобным ему. Любой смертный может обрести жизнь вечную на земле, и это его неотъемлемое право. Но мало кто в действительности шёл на поклон к бывшим людям, пусть и объявившим себя достойными и равными истинным Праведным, когда рядом, перед глазами был кто-то из старой аристократии. Никто не хотел иметь дела с упырём на земле вриколака. Потому что только слепой или беспринципный гордец не заметит разницы: слишком высока цена вечной жизни для того, кто присвоил этот дар не по чину.       Вриколаку кровь смертных нужна лишь для того, чтобы самому стать человечнее, ближе к своей пастве; он может обходиться вовсе без неё сколь угодно долго, просто при этом утратит многие людские черты. Нужно вриколаку совсем немного, а пьёт он только из узкого круга тех, что посвятили жизнь служению ему. Ни мирянина, ни обычного прихожанина он не тронет. Как добрый пасечник, Праведный заботится о своих монахах до конца их дней. И о земле своей он заботится, призывая из болот Святого Духа-прародителя: отгоняет засуху, благословляет посевы и исцеляет страждущих.       Упырь же – или как сейчас их принято именовать имморт, immortus, не-мёртвый, – не может обойтись без кровопролития, без охоты на бывших собратьев-людей. Страшная жажда никогда не оставит его в покое, а изголодавшись, он готов разорвать любого без разбору, и редкая жертва переживёт встречу с ним. Исцелять он не умеет, только заражать, превращая человека в себе подобного. О прочих чудесах не может быть и речи.       И не важно, кем рядятся лишившиеся смерти еретики: протестантами или атеистами, уберменшами или людьми новой формации, суть у них одна. Имморты готовы примкнуть к любому общественному движению, любой силе предложат они свои услуги, лишь бы завоевать себе высокий статус в обществе.       Видимо, с годами Николау и сам понял, для кого расчищал землю и кого привёл к власти. Когда опьяневшие от безнаказанности имморты надоумили зеленорубашечников показательно разделывать людей на скотобойне, просто так, для устрашения, это трудно не понять. Но было поздно. Уже убиты были Праведные в храмах, ушли в болота Святые Духи, не стало больше благодати на этой земле.       Сколько же агитационного вранья пришлось выслушать Иоске за эти годы – и всё молча, проглатывая возражения, а то и на словах соглашаясь со сказанным! Ему нельзя было привлекать к себе внимание иммортов, его враньё не обмануло бы тех, кто способен учуять вриколачью метку и искалеченную ауру расстриги.       Вриколаков стали открыто обвинять в том, что они из одной лишь заботы о своей физической привлекательности порабощали и угнетали человеческий разум, с помощью наркотических веществ превращая людей в покорное стадо. Вздор. Иоска готов был признать себя рабом, но рабом Бога, а это не одно и то же.       Истинно Праведных стали называть вырожденцами, вымирающим тупиковым биологическим видом, паразитирующим на теле человечества. Умудрились поставить в вину вриколакам даже их малочисленность, как будто размножение упырей, едва сдерживаемое в рамках разумного, шло человечеству только на пользу.       Попытки взвалить на вриколаков ответственность за все несчастья военного времени ни один нормальный человек не мог воспринимать всерьёз. Вриколаки составляли едва ли процент от всех землевладельцев и традиционно больше занимались внутренними делами своих доменов, чем вопросами внешней политики, так что никак не могли повлиять на вступление королевства в Великую войну. А уж заявление о том, что именно они наслали испанку, совсем ни в какие ворота не лезло.       Досталось и монахам: им, кроме умственной дефективности, приписывали и совсем уж фантастические мерзости. Упорно распространялись слухи о якобы повсеместной практике храмовой проституции.       При вриколаках Иоска никогда не торговал телом. А вот в национал-легионерском государстве пришлось – правда, чужими. Не замараться он не сумел: когда его прижали, пошёл на сделку и сдал нескольких несчастных расстриг, таких же беспомощных, какими были его собственные братья и сёстры. Он не оправдывал себя за содеянное, но и не видел способа как-либо им помочь: рано или поздно их всё равно нашли бы. Тогда-то казалось, что легионеры закрепились прочно. Лекарства было почти не достать, Иоске едва хватало самому – за доктором, к которому он изредка наведывался, тоже пришли. Всякие попытки реабилитации монахов официально запретили, признав бессмысленными.       В их последнюю встречу доктор всё ещё верил в обратное, он убеждал Иоску, что тот когда-нибудь снова почувствует вкус жизни и обретёт свободу, поборов какой-то там биохимический недуг. Слова доктора не встретили понимания: Иоска знал, что тьма останется с ним навсегда. Потому он мог лгать, притворяться лояльным, предавать – отдельные поступки уже не имели значения.       Но вот убить он почему-то не смог. Когда он наконец добрался до Николау, уже не будучи добронравным лилианином, когда увидел вместо врага такого же раздавленного человека, как и сам, со знакомой обречённой пустотой в глазах, мысль о кровной мести схлынула сама собой.       Иоска снова не знал, что ему делать. Он остался работать у Николау, потому что идти было некуда. Изо дня в день наблюдал за стариком, размышляя, как поступить.       А потом грянул год сорок четвёртый, король арестовал кондукэтора и вывел страну из войны. Из безопасного тыла к Николау вернулась жена с последним оставшимся в живых сыном, Виорелом. Мальчику было всего четырнадцать. Иоска стал возить его в школу и забирать домой.       Он никогда бы не помыслил причинить Виорелу вред. Наоборот, Иоска всё чаще ловил себя на размышлениях о том, как могло бы быть, сложись всё иначе. Наверное, если бы он мог жениться и завести семью, он был бы рад такому сыну.       И когда он решил привести Виорела в церковь к вриколице, он был уверен, что совершает для юноши благое дело. Мальчик не вырастет в охотника, каким был отец. Он обретёт благодать.