Золушек

Май в этом году вышел капризным. То дожди на неделю, то почти летняя жара. И в тот день на улице было жарко и душно, потому дворовая девка Хивря неслась за барыней Натальей Гавриловной, держа в одной руке над ней зонтик из самой Италии, а в другой ридикюль – так необходимую порядочным женщинам сумочку, по размерам, конечно, сумку, но не будем разочаровывать Наталью Гавриловну. Доторопившись до дома городничего, Наталья Гавриловна остановилась, пытаясь восстановить дыхание. Хивря притормозила рядом и протянула хозяйке расстегнутый ридикюль. Анна Аркадьевна не любила задержек, но это с одной стороны. С другой стороны она была ДЭМОКРАТОМ, потому страдала, причиняя подругам беспокойство. И зайти к ней растрепанной, с красными пятнами на щеках – значит доставить ей истинную муку, Наталья Гавриловна не могла себе позволить такого. Потому Хивря достала зеркало и пудреницу из ридикюля. Наталья Гавриловна поправила выбившийся из чепца локон, промокнула платочком вспотевший лоб и легко прошлась пуховкой с пудрой по своему круглому лицу. Отдышавшись, Наталья Гавриловна чинно поднялась по парадному крыльцу. Навстречу ей вышел лакей Петрович. Он спросил: «Как прикажете доложить?», хотя и прекрасно знал прибывшую барыню, но этикет есть этикет.

***

Тайна! Что может быть более ужасно? Когда распирает, когда хочется закричать на весь белый свет, а нельзя! Потому что тайна! И, пока супруг, Борис Владимирович, дай ему Господь здоровия на долгие лета, не вынесет своего решения, никому, даже куме, тайну не раскрыть. Весь день обдумывала Наталья Гавриловна, как поведать своему господину то, что посоветовала Анна Аркадьевна. Городничиха умна и плохого не посоветует, ну а как Борис Владимирович заупрямится? Тут надо обходные маневры продумать, как убедить его. Вот и ужин прошел, вот и Борис Владимирович удалился в кабинет выкурить трубочку и подумать о вечном. Наталья Гавриловна тихонечко поскреблась в дверь, обмирая от страха. - Да! – рявкнул Борис Владимирович. Не любил он, когда его по пустякам тревожили, но какие тут пустяки. Взглянув на побелевшую супругу, Борис Владимирович смягчился. Любил он свою пустоголовую Натальюшку. Ну и что, что дура набитая, зато дом и двор в порядке держит, сцен, как заблудившаяся в своих «хранцузских» романах супруга Гаврилы Михайловича, не допускает, хотя и бегает к той на дамские посиделки. - Говори, голубушка, что стряслось? – мягко продолжил Борис Владимирович, усаживая в кресла жену. – От Никиты какие плохие известия пришли? - Что ты, батюшка? Письмо недавно от Никитушки было, вместе же читали? - Вот! У него все хорошо. А приедет летом со своим другом отдохнуть от учебы, мы его и расспросим про студенческое житье-бытье. Или ты за друга его боишься, что не примем его как положено? Не переживай. Примем со всей душой. - Я, батюшка, про Машеньку хотела сказать. - А что не так-то, дочка у нас красавица, гувернантку ей выписали. Нынче, после победы, спесь-то с них сбили, не такие цены заламывают, как ранее. - Не о том я, Боренька. Ты мне дай сказать, не перебивай, я и сама, дура, собьюсь. - Говори, говори, ма шер. - В июле ей семнадцать исполнится. - Исполнится, как раз Никитушка приедет, вот и отпразднуем. - А Анна Аркадьевна хочет, чтобы мы бал устроили, говорит, что такое событие нужно отметить. «Ох уж эта городничиха! Всюду нос сует! Дура-баба, ей бы всё балы да карнавалы устраивать». - Так ведь, голубушка, лета середина. Жара. Мухи да комары. Какой бал? - А мы в поместье, на свежем воздухе, на этом пленэре. И соседа с родственником позовем. - Вот оно что! «Ну, это меняет дело. Вот, хитрая лиса. Да и правда. У меня дочка на выданье, у него кузен. И, кстати, видел я его пару раз на прогулках. Обходительный такой, вежливый, не то, что нынешняя молодежь, все сплошь нигилисты. И в приданное можно отдать те два заливных луга, на которые барон глаз положил и уговаривал продать. А тут и недорого получится, и сердито». - Так чего ж только соседа? А Никита с другом скучать будут, всю молодежь позовем, может, и сынок себе партию подберет! - Ты у меня такой умный, такой мудрый! «Вот, а я боялась. Умница наша Анна Аркадьевна. Если всё, как задумано, выгорит - молебен за её здравие закажу».