Золушек

Сквозь щель между шторками были видны три мужика у коновязи, неспешно перекуривающих и ведущих неторопливую беседу. Эриху даже казалось, что он чувствует запах табачного дыма. Мелькал мальчик, бегавший наперегонки с большой собакой. Жизнь, обыкновенная, обыденная такая. Неужели это все правда и не рассеется, как дым? Эрих уже приловчился пить похлебку из миски, потому что орудовать ложкой со скованными цепью руками было неудобно. Но разве это трудности? Полгода в крепости, потом неожиданно и как-то скомканно ему прочитали приговор и тут же, заковав в цепи, отправили в ссылку. Эрих рассчитывал, что ему хотя бы дадут время попрощаться с дядюшкой, но всё было в такой спешке, словно черт гнался за экзекуторами. Хорошо еще, что ссылка назначена в родовое имение. Ну, похлебка на постоялом дворе и не претендовала на изыски высокой кухни, но и не шла в сравнение с тюремной баландой, однако тоже заканчивалась, увы. Оставалась еще, на глаз, пара ложек, и Эрих пытался растянуть удовольствие, гоняя куски картофеля по дну миски. У двери кареты о чем-то беседовали тюремщики – немолодые солдаты. В начале пути их бесконечный треп развлекал Эриха, затем он окончательно запутался в именах, потеряв нить разговоров, и относился к их болтовне, как к шуму, от которого не избавишься. Разговор солдат прервал чей-то командирский голос, показавшийся Эриху знакомым. Дверь кареты распахнулась, повозку перекосило, это внутрь заскочил офицер. Когда он поднял голову, приветствуя Эриха, тот, немного струхнув в ожидании неприятностей, узнал графа Трубникова. - Не ожидали? – поинтересовался граф, усаживаясь напротив и наблюдая за застывшим Эрихом. - Не напрягайтесь Вы так, расслабьтесь. Кажется, я помешал вашей трапезе? – и, наклонившись к Эриху, взял у него из рук миску. - Фу, барон! Как это можно есть? И Трубников, отдернув шторку, распахнул окно, выбросил миску с недоеденной похлебкой. Эриху осталось только горько вздохнуть, провожая взглядом кувыркнувшуюся в воздухе миску. - Не переживайте, - граф положил руку на плечо ссыльного. – Степан нам сообразит что-то повкуснее. Высунувшись в окно кареты, граф кому-то крикнул: - Степан, ты готов? Откуда-то сверху, с кучерского места, как понял Эрих, графу ответили согласием. - Тогда поехали. Что стоим? - А как же солдаты? – робко поинтересовался Эрих. - На запятках доедут. Не баре в каретах разъезжать. - Я за вами из самой столицы гонюсь, еле догнал. Сейчас мы заедем к кузнецу, потом мыться, а за ужином новости. - А, может, новости сейчас? - Что Вы? – всплеснул руками граф. - Такие новости и в тюремной карете? Хорошие новости, не переживайте Вы так, хорошие. Потом был кузнец, восторженно цокавший языком на качество цепей и кандалов, горячая баня, которую раскочегарил Степан, денщик графа, он же и банщиком был, нещадно тря Эриха, смывая с него загар тюремной грязи. Наконец-то, в чистых рубахах и портах, уселись за уставленный вкусностями стол. Ну же, ну, скорее. - Степан, открой-ка нам шампанское и подай мне пакет. Займись, наконец, делами. Дальше мы сами. Дождавшись, пока Степан закроет дверь, Михаил Александрович наполнил бокалы, встал и предложил выпить за здоровье и благополучие мудрого и великого Императора. Эрих встал, чокнулся с графом бокалами, отпил глоток. Пузырики давно не пробованного вина защипали язык и защекотали нёбо. Не опьянеть бы, так и не дождавшись НО-ВОС-ТИ! - Второй тост за здоровье Великого Князя Николая Михайловича, у которого на днях состоится помолвка с датской принцессой. Ну, за Николая Михайловича почему не выпить. - За Великого Князя, - повторил граф, салютуя бокалом, - за Николая Михайловича! - Понимаю, за Великого Князя, - кивнул Эрих. «Чего тут непонятного?» - За Никки, - уточнил граф. - За Никки? И кресло качнулось, и стол куда-то уплыл в туман. «За Никки» - Вам плохо? - наклонился над Эрихом граф. - А должно быть хорошо? – пересохшими губами с трудом выговорил Эрих. - Должно быть хорошо! Ваша свобода обошлась малой кровью. - Моя свобода? - Голова моя дырявая! – хлопнул себя по лбу Трубников. – Держите, читайте, - протянул он Эриху пакет. Эрих распечатал пакет и вытянул из него бумаги. Первая была на гербовой бумаге. Буквы прыгали перед глазами и не торопились складываться в слова. - Вы знаете, что тут написано? – он беспомощно протянул листы графу. - Ну ка, ну ка! Ну, все понятно! - Что понятно? - Ну, как бы помягче выразиться? Император не считает Вас государственным преступником, с Вас сняты все обвинения… - Какие обвинения? - О! Вам лучше не знать. Будете спать спокойно. - Но как же? - Друг мой. В следующий раз будьте разборчивей в знакомствах. - Разборчивей? - Да, Вы прекрасно знали, кто такой Никки. - Не знал и даже не догадывался. Трубников знал всё. Всё! Даже больше, чем всё. Но он должен был перевернуть эту историю с ног на голову. Для блага барона. Да-с! Для блага! - Хорошо, не сразу узнали. Но узнали же! Вас это не остановило. - Я не думал. - Вот, не думали, что не по Сеньке шапка, а должны были ПО-ДУ-МАТЬ! Кто бы дал подумать? Отчуждение сослуживцев, казалось, что вокруг Эриха слой ваты, туманные разговоры дяди Отто. Никки. Веселый, беззаботный. Такой милый, непосредственный и красивый. Им можно и нужно было восхищаться. Их первый поцелуй на брудершафт. Их объятия! Сначала скромные, невинные, потом всё более страстные. Что такое мужская любовь известно Эриху, но какое это имело отношение к их прекрасной дружбе? Да, они признавались друг другу в любви, но это была святая, непорочная любовь. Как был наивен Эрих. Когда у Никки испортилось настроение и он стал избегать Эриха, тот, не зная своей вины, страдал, писал полные любви письма, на которые Никки не отвечал. А потом вдруг прислал записку из нескольких слов, и Эрих, потеряв голову, помчался через весь город. Никки встретил его в женском платье и велел, чтобы замолить грехи и искупить вину, Эрих будет с Никки обращаться, как с мадмуазель на свидании. И Эрих принял игру, страстно обнимал стан Никки, целовал его руки, потом губы, затем носил его на руках, они пили легкое вино, опять обнимались и целовались. Когда Никки прошептал: «Возьмите меня, барон! Я – ваша!», это было продолжением игры, это не могло быть правдой, хотя бы потому, что правдой быть не могло. Не могло, и платье легло на пол, не могло, и корсет развязан, не могло, и они легли на ложе. Надо было обратить все в шутку, надо было, надо. Но, Эрих слишком любил Никки, слишком хотел, да, хотел. Утром, сгорая от стыда и вины, Эрих стоял на коленях у постели, склонив голову. Он был готов понести любое наказание, он и подумать не мог, что наказание будет таким прекрасным.