Фламинго в клетке с волком

Я сам сжёг все мосты. Один ушёл во тьму, Но понял вдруг, что все мечты, С тобой прожить хочу.

      У Саске небеса не падают.       После ухода из квартиры Сакуры он поздней ночью присаживается на одну из лавочек в ближайшем парке. В голове — тишина звенящая, больно давит на виски. А мысли внутри такие поганые, крутятся только вокруг Харуно. И всё какие-то воспоминания шлют ему. А в них она необычайно красивая, нежно улыбающаяся, ярко светящаяся, такая чудесная…       Учиху охватывает злость на самого себя. Это же надо так сильно переживать из-за такой глупости. Они ведь не последние люди на земле, на примете у обоих, как минимум, миллион вариантов разных возрастов, профессий, складов ума. Можно хоть на следующий день найти нового партнёра, но вот загвоздка — он ведь ни с кем не может ей представить, кроме себя.       Другой ведь не подойдёт. Не поймёт её, на выставку не сводит, не узнает, что она любит это невкусное — по мнению Саске — фисташковое мороженое, не догадается, что Сакуре больше нравятся хризантемы, а не розы. Или вообще обидит её, заденет как-то, да и любви недодаст. Точно, другой вообще не подойдёт!       Почему? Ну, потому что…       Харуно ведь нечто совершенное. Хрупкое, утончённое создание, не лишённое чувства сострадания, горящее неиссякаемым желанием вечно кому-то помочь, даже если ей за это в конечном итоге спасибо не скажут.       Сакура как мотылёк. Она ведь, глупая, летит к нему отчаянно, крыльями машет быстрее, спешит что есть мочи. А он же тьма. У него мрак беспросветный во всех уголках души. Вокруг Саске мгла страшная, погубит её в секунды, стоит ей только рядом оказаться. Но когда это Харуно останавливало? Упёртая, не сойдёт же с орбиты.       Учиха задумывается, а что, если бы не было того звонка? Что бы у них было? Может, они бы встали на следующую ступень отношений. Может, в один из дней они бы поцеловались, а наутро он бы сделал для неё самый вкусный чай. Саске прикрывает глаза от усталости и несильно бьёт себя по лицу ладонью, а после откидывается на спинку лавочки и закидывает локти поверх. Что за мысли у него такие, чёрт возьми?       Это же всё так сопливо, так романтично, так ванильно, что становится даже завидно. Не то чтобы он этого хотел…       Такое ведь не для него. Наверное, это то, что находится под запретом. Нечто такое, что витает высоко-высоко, и сколько бы он раз руки не протягивал — дотянуться не мог.       Саске уверен, что все эти чувства остались лишь в сказках. Красивая картинка и все на ней такие счастливые: улыбки широкие, глаза сверкают, радость на лицах и ни одного намёка на какую-то пресловутую грусть. А в жизни любовь — чувство двоякое.       Оно витает где-то рядом, присматривается к тебе, а после хватает за ладонь и впитывается в кровь, быстро распространяясь по венам. Исследует твой организм, ищет самое слабое место, а когда находит, то оседает в сердце прочным грузом влюбленности, с каждым разом перерастая в более сильное чувство.       На самом деле, как считает Учиха, это всё похоже на неизлечимую болезнь, когда один только взгляд дорогого тебе человека распускает какие-то цветы во всех органах. Потом сразу и петь громко хочется на всю округу, и танцевать ночи напролёт до упаду.       Это странно. Каждый знает о страшных последствиях, о расставаниях, о болезненных падениях, но это чувство как наркотик, один раз попробуешь — всю жизнь потом с ним идти рука об руку захочешь.       Вообще-то, он от этого недалеко ушёл.       Вполне возможно, что у них с Сакурой и получилось бы что-то. Возможно, что у них получилось бы всё. Возможно, что Саске был бы самым счастливым на свете.       Его взгляд устремляется в небо; там звёзды такие мерцающие — рассыпанные блёстки на черной бумаге. Они так манят к себе, но он к ним не идёт — его звездопад остаётся где-то сзади, исчезает в притягательном розоватом шлейфе. Глупо об этом думать, — размышляет он и встает с лавочки. Медленной походкой Учиха направляется по длинной, вымощенной плиткой аллее, ведущей к выходу из парка. При каждом его шаге опавшая листва громко шуршит под ногами, и этот звук отвлекает от гнетущих мыслей.       Саске доходит до нужного ему дома быстро, минуя три тёмные улицы и пару клубов по пути. Квартира Джуго, которую тот передал ему во временное пользование до момента своего освобождения, находится в спальном районе.       Учиха следует всем указаниям, данными товарищем, и в подъезде варварски отгибает крышку почтового ящика с определённой цифрой, доставая оттуда ключ от квартиры.       Помещение встречает его прохладой и каким-то запахом сырости, который витает в воздухе. Квартира-студия сама по себе мала по метражу, но для Саске это не играет никакой роли. Он кидает сумку в прихожей и обходит комнату, изучая предметы взглядом.       На них пыль лежит толстенным слоем. Все медали и кубки убраны в картонные коробки, шкафы закрыты плотно, рамки с фотографиями отвёрнуты к стене.       Джуго предупреждал, что туда пару раз заходила его сестра, которая сама до сих пор не может свыкнуться с ужасной мыслью о тюремном сроке брата.       Учиха встаёт посреди квартиры и думает, что даже такое временное пристанище ему нравится. Он решает разобраться со всем завтра и без сил падает на скрипучий диван, засыпая прямо в одежде.       Утром следующего дня он находит в заначке сокамерника спрятанный телефон, новую сим-карту и перемотанные резинкой деньги.       Все три предмета ему понадобятся в поиске одного важного знакомого, который должен помочь ему решить проблему объявившегося врага из прошлого. Возможно, если они смогут договориться о чём-то, то Саске попытается попросить его ещё кое о чём.       Он ищет этого человека с неделю: прочёсывает все сводки в интернете, обходит те места, где он должен появиться, пару раз мелькает перед камерой в его офисе, но внутрь высокого стеклянного здания не заходит — быть пойманным в сети совсем не хочет.       Саске охотится на старого знакомого с особой осторожностью. Мужчина, который ему нужен, не прячется, но высовываться не спешит. Учиха чувствует за собой слежку в виде двух иномарок и в пятницу вечером замечает пару людей на детской площадке у своего дома.       Он медленно, неспеша подносит электронный ключ к домофону и мельком отводит взгляд в сторону, наблюдая за перемещениями неизвестных ему людей. Те, что исчезают в тени улицы, опасности не предоставляют, — наёмники знакомого обходят Учиху стороной, но каждое его движение обнюхивают с предельным интересом. Они обычные рабочие псы, дворняги, собаки, которые будут рады любому делу независимо от его сложности.       Саске называет таких неприхотливыми. Их мнение заканчивается за дверьми кабинета начальника, где они послушно снимают шляпу и, если потребуется, кладут руку на сердце, смотря в глаза своему боссу.       В какие-то моменты они однодневки — с задания могут и вовсе не вернуться, оставшись лежать на каком-нибудь заброшенном пустыре. Найдут их, не найдут — вопрос не играет особой важности, если у тебя таких «решал» целый штаб. Особенно, если ты сам из такого круга.       Знакомый Учихи — отродье редкостное. Противнее человека на свете нет и не будет, потому что в своей гадкости он такой один. К нему обращаться на трезвую голову ни в жизнь не захочется, но когда вариантов больше нет, то приходится налить себе рюмашку-другую. И искать этого нелюдя по всему городу.       У Учихи нервы железные, но и они сдают где-то через два дня — мужчина, когда он был так нужен, испарился в клубах дыма. Саске понимает, что тот затаился. Как обычно, наверное, высматривает свою новую жертву из хорошо скрываемого места. Но, чёрт возьми, для Учихи его сезон охоты сейчас так не в тему, что бесит до невозможности.       Ну сил никаких не хватает эту гадину по всему свету ловить!       Саске сокрушается весь следующий вечер: ходит по комнате кругами, в голове прокручивая весь список мест, где этот знакомый мог бы засветиться. На ум приходят только публичные дома. Заманчиво, конечно, но совсем не то.       Его надежда тает на глазах — знакомый, будь он неладен, идеально избавляется от следов своего пребывания где-либо. Теперь найти его — что-то из разряда фантастики.       Саске разочарованно вздыхает, откидывается на неудобный, старый диван, который был единственным спальным местом в этой квартире, и кладет тыльную сторону руки на лоб, а вторую ладонь оставляет в районе живота.       Его раздражает быть зависимым от кого-то. Для него это чувство хуже всех остальных вместе взятых, — сидеть на месте и просто ждать отмашки от другого человека совсем не в духе Учихи.       От нудных мыслей отвлекает вибрация телефона, оповещающая о новом сообщении.

«Завтра в 18:00. Ресторан на главной пристани. Целую».

Ну как же-как же, — думает Учиха, перечитывая полученный текст с незнакомого номера телефона. — Только у одного человека могут быть такие замашки в общении.       Саске хмыкает и бросает мобильный куда-то на подушку рядом. Он уверен — завтра будет ужасный день, просто кошмарный. Ему надо запастись огромным количеством терпения и не забыть сохранить боевой настрой, чтобы желание выйти в окно не перевесило действительность.       Учиха накрывается каким-то потрёпанным, местами дырявым пледом и подкладывает согнутую в локте руку под голову. Перед сном его голову посещает мысль, что главное — не убить знакомого, и если он это выдержит, то встречу можно считать успешной.       Утро встречает его хмурым небом, низкой температурой, плохим настроением и затёкшей шеей. Он думает, что это комбо — шансы прийти к какому-то единому мнению стремительно направляются к нулю.       Душ Саске принимает минимальное количество времени, а после задерживается взглядом у зеркала над раковиной. Его волосы отросли настолько, что уже можно попробовать завязать что-то наподобие хвоста. Учиха собственная прическа беспокоит мало, и он лишь проводит ладонью по мокрым прядям, открывая вид на свой лоб, но через пару секунд мотает головой, и челка вновь возвращается в прежнее состояние.       У Саске вид, как будто его никогда не стригли — темные локоны непослушные и не поддаются даже хозяину. Они жёсткие, грубые и с виду кажутся очень колючими. В точности, как и его характер.       Учиха даже не задумывается, как он выглядит в глазах других людей — их мнение ему до лампы. Он знает, что своей подтянутой, спортивной формой у него бы от девушек отбоя не было бы, но такие планы в его жизни отсутствуют. Только интересно, а Сакура задерживала свой взгляд на его сильных руках? Или, может, её глаза внимательно изучали его скулы или шею? Какой у неё вообще фетиш? Эх, узнать бы, да как-нибудь воспользоваться случаем…       Саске брызгает себе холодной водой на лицо и склоняет голову над раковиной, ставя руки по обе стороны от неё.       Какая разница, куда она там смотрела? Мысли в последние дни становятся какие-то шальные.       За оставшееся время Учиха собирается быстро. Одевается просто, хотя место, где будет проходить встреча, имеет явно более строгий дресс-код. Но ему же плевать с высокой колокольни, поэтому он выбирает тёмные джинсы и свитер с толстым воротником. Саске находится в том возрасте, когда страх простудить горло начинает перевешивать все тенденции современной моды.       Учиха добирается до места назначения окольными путями — он делает три пересадки на наземном транспорте, — и каждый автобус он проклинает по-своему, а после ещё минут двадцать топает пешком вдоль забора элитного жилого комплекса на окраине города. И только потом на берегу красивого озера наконец-то видит здание с той самой вывеской, которая ему нужна. Наконец-то, — думает он, чувствуя, что дорога отняла у него приличный запас сил. Он не успевает дотронуться до ручки входной двери, как хостес заведения открывает сам и приглашает его внутрь.       — Добрый день, Саске, — мужчина в чёрном костюме здоровается на автомате, как по инструкции. Он галантно помогает Учихе снять куртку и самолично относит её в гардероб, оповестив напоследок гостя, что его уже ожидают за дальним столиком у окна.       В таком дорогом месте он чувствует себя крайне скованно. Проходя между высоких белых колонн, интерьер заведения не оценивает даже навскидку — боится ошибиться в количестве нулей.       Заведение пропитано роскошью: напольный красный ковёр с длинным ворсом, все стены в картинах венецианского стиля — даже рамки которых были в позолоте, — расписной потолок, высокие люстры, старинная мебель как из замков императриц, дорогая посуда, возможно, частично серебряная.       Саске поводит плечами и расправляет спину, будто отгоняет от себя эту атмосферу, чтобы она лишний раз не цеплялась к нему, — бывшему заключённому в таком месте становится трудно находиться, не говоря уже о том, чтобы вести полноценную беседу.       Учиха проходит мимо пары столов вперёд и заворачивает за угол к тому уголку, который скрыт от посторонних глаз. Перед ним открывается вид на уютное уединённое место с застеклёнными дверьми, которые при желании можно было открыть и выйти на улицу к самому берегу озера. Красиво и даже как-то завораживающе, если бы кое-кто не омрачал всю эту картину.       Орочимару в ярко-малиновом брючном костюме сидит на стуле, закинув ногу на ногу.       Саске внутренне воет белугой и проклинает всё на свете, но на деле только поднимает взгляд в потолок, на котором изображено что-то в религиозной тематике. Господи Иисусе, за что?       Немой вопрос, такой же немой ответ.       После стольких лет этот мужчина не меняется — у него эпатаж просачивается из всех неприкрытых мест, хотя от мест, которые были прикрыты, исходит тоже что-то такое.       У Саске возникает неподдельное желание полностью зацензурить своего знакомого.       — Малыш Саске! — весело здоровается Орочимару и походит ближе к Учихе. Тот по глупости забывает, кто находится перед ним, и тянет руку для приветствия, но мужчина даже не смотрит на жест с его стороны, потому вместо этого сжимает гостя в своих объятиях. Неубейнеубейнеубей       Саске повторяет себе эти слова как мантру, надеясь, что личное заклинание сможет сдержать его нехорошие порывы. Орочимару водит по спине знакомого своими большими ладонями, прикасается к плечам, а после носом шумно принюхивается к приятному аромату одеколона. Когда Учиха дергается, пытаясь выбраться из крепкой хватки, мужчина отпускает и садиться обратно на своё место, приглашая и гостя за стол.       Мужчина видит, что у последнего нервы натянуты, как канаты, от такой выходки, и его это так забавляет, что сдержать свою кривую улыбку он не в состоянии.       — Малыш Саске, я скучал по тебе, — насмешливо произносит Орочимару и делает глоток газированной воды.       Стол ломится от изобилия разных блюд, напитков и бутылок алкоголя, цена которых — по мнению Учихи — баснословна. Из еды его здесь ничего не прельщает, и он принципиально пропускает слова знакомого о давно уплаченном счете на двоих мимо ушей. В горле стоит непроглоченный ком от неозвученной темы разговора, которая мёртвым грузом застряла где-то в горле.       — Не надо меня так называть, — у Саске слух режет от одного такого обращения, дальнейшая информация после этого даже не доходит до сознания. Мужчина хитро ухмыляется на его реплику. Орочимару, змей ползучий, только играется, тешит своё самолюбие. — Как ты меня нашел?       — Я и не искал — ты у меня всегда на виду, — как бы между делом говорит мужчина, отрезая кусочек мраморной говядины и нацепляя к нему вдобавок маленький помидор.       Учиха внимательно наблюдает за действиями знакомого. Орочимару дикий. Он и в жизни поступает также — заглатывает жертву, не пережевывая, а после пьет коньяк десятилетней выдержки, чтобы оба его любимых вкуса смешались воедино.       Мужчина чувствует себя владыкой. Этаким королём. Перед ним открыты все двери, любая его прихоть исполняется в секунду, все, что он пожелает, тут же само идет к нему в руки. Он за дорогие жизненные блага заплатил дорогой монетой.       Орочимару душу дьяволу продал при первой же возможности. А душонка его грязная, чёрная, заляпанная вся. Убитая вусмерть, на ней живого места-то и не осталось, — такую на аукцион не вставишь. Но он ведь знает, как себя преподнести, и сделка с темными силами оказывается самой успешной в его карьере.       — Если бы ты не написал, я бы пошел искать тебя по борделям, — спокойный тон Саске — услада для ушей мужчины. Перед ним он сидит расслаблено, упирая локти в подлокотники стула. Его рельефное тело скрыто под шерстяным свитером, но даже в таком виде Учиха максимально хорош собой: острые скулы, прямой нос, эта сексуальная щетина, заметные очертания крепких плеч, виднеющиеся вены на руках… Учихи, — недовольно думает знакомый, глядя на длинные чёрные ресницы и потрескавшиеся губы гостя, — гребаные плей-бои.       Орочимару кладет кусочек огурца в рот и жадно облизывает вилку — почему он так падок на таких красавчиков?       — Жаль, что не пришёл. Они мне даже дали скидочную карту. Представляешь, на каком я у них счету, — шутит он, отставляя вторую по счету тарелку от себя в сторону. Саске к еде принципиально не притрагивается и лишь спокойно попивает сок из высокого стакана.       — Великолепное достижение. Поздравляю тебя.       Орочимару, скользкое пресмыкающееся, ходит вокруг да около: добычу свою окружает, обвивает туловищем, а после смотрит пристально, зрачки только сужает, — с ним в такие моменты говорить бесполезно.       Учиха выдерживает паузу — мужчина всецело поглощён новым блюдом и лишь старательно облизывает вишенку с десерта.       У него в голове мысли падают одни за другой, как детальки домино, — такой грохот стоит, что знакомый точно может услышать. Сознание теперь такое чистое, идеально прозрачное, и застрелиться так хочется — сил нет.       — Ты хорошо подумал, как лаконично сформулировать свою просьбу ко мне? — спрашивает Орочимару, когда ощущает исходящее напряжение со стороны гостя. Он на самом деле всё давно знает, про какого человека будет разговор, и все те фразы, которые подготовил гость, ему известны, но тешить своё самолюбие, да ещё и с таким прекрасным собеседником, — вверх его личного изыска. — Ну так, что бы мне понравилось.       — У нас с тобой есть один общий враг, — начинает Учиха, но каких-либо телодвижений со стороны мужчины не замечает. Тот очень увлечённо доедает остатки мороженого со дна тарелки. — Он объявился неделю назад.       — И?       — Я думаю, что мы оба преследуем одну цель по отношению к нему, — знакомый замечает — Учиха хитрый, как лиса, напрямую о своих истинных желаниях не говорит, начинает издалека, прощупывает каждый момент, внимательно следит за реакцией, обдумывает, анализирует.       Что сказать? Орочимару в восхищении: его до жути заводят все эти мыслительные процессы, многоходовочки, чувство страха, ощущение собственного триумфа.       Он ведь больной эмпат — ему лишь бы учуять чужие эмоции, дай только вкусить, как высосет всё.       — Ты хочешь его убрать? — для галочки интересуется мужчина и подпирает свою щёку ладонью.       — Это один из моих вариантов, — честно отвечает Учиха, потому что что-то утаивать от этого человека — затея глупая. На его слова знакомый только довольно поднимает одну бровь и ехидно улыбается — гадюке нравится ситуация.       Саске неосознанно ёжится — янтарные глаза проходятся по всему телу, и кажется, будто эта вязкая смола забирается под самую кожу.       У Орочимару внутри чаща дремучая, в такую заходить страшно даже при ярком солнце. Его за человека принять уже сложно — мужчина будто высечен из мрамора. Его способности подстать лучшему воину — он ведь врагов убивает одним только взглядом.       Его черти теперь ведут кривой дорожкой: она извилистая, неровная. Мужчине это только нравится, он забавляется, шутит остро, тонко. Ему бояться-то нечего — в голове крутится план по захвату мира, и если ещё надо продать что-то своё — отдаст тут же.       Он, как капризный мальчишка, слишком в себе уверен — всех бесов зовёт на «ты», потому что для него в Аду отдельный котёл приготовлен заранее, как он любит, именной, с гравировкой и красной обивкой.       Учиха прекрасно понимает, что идёт к нему в сети осознанно, буквально добровольно, но у Орочимару столько яду внутреннего, столько могущества, что такого союзника больше нигде не отыскать.       Саске ведь знает эту горькую правду — он всю свою жизнь проиграл давно, и теперь если играть ва-банк, то только с первоклассным шулером.       — Заманчивое предложение, но этот человек мне не так мешает, — жмет плечи Орочимару и делает глоток фруктового чая. — Но он нервирует тебя, я прав?       — Он угрожает… не только мне, — последние два слова Учиха добавляет тише, но слух у знакомого слишком хороший, поэтому он улавливает даже тихое цокание гостя.       — О-о-у-у-у, — Орочимару протягивает гласные так сладко, что Саске во рту ощущает привкус меда. Мужчина практически облизывается, когда расшифровывает скрытый подтекст слов собеседника. — Романтично.       — Заткнись.       На змеиных устах появляется злорадная ухмылка. Такая самодовольная, вальяжная, даже победная.       Орочимару — демон элитный, из высших сословий — с таким даже за деньги поговорить боишься. Один на один не хочешь оставаться, а в глаза смотреть страшно до мурашек.       — Ну что ж, ситуация мне ясна, — мужчина делает пару пометок у себя в телефоне, а после уже скучающе смотрит на гостя — наелся до отвала, и вкусил эмоций сполна, теперь всё вокруг становится таким неинтересным. — Я тебе всё равно должен, так что помогу решить проблему.       — Я бы не хотел оставаться в стороне, — доводит свою мысль до него Саске, видя, как знакомый теряет нить разговора. Учиха недоволен — у Орочимару так быстро пропадает интерес к происходящему, что под его настроение очень сложно подстроиться.       — Мальчик мой, я тебя услышал, — мужчина расстёгивает верхнюю пуговицу белой рубашки и завязывает свои длинные, чёрные волосы в низкий хвост.       — У меня ещё есть просьба. Просьбы, — Учиха не дурак и чувствует еле уловимый намёк на окончание разговора, да и весь вид знакомого говорит о завершенности беседы, но у Саске ещё остались важные вопросы.       — Да ты сегодня такой настойчивый, — томным голосом произносит Орочимару и ладонью проводит по своей ноге. — Что же ещё?       Учиха не решается озвучить это вслух, поэтому просто протягивает сложенный пополам квадратный листок, на котором написаны несколько пунктов. Мужчина тянется навстречу взять бумажку, попутно решая не упустить возможность прикоснуться к коже гостя.       Саске напрягается — фарфоровые пальцы Орочимару невесомо проводят по внутренней стороне правой ладони. От них исходит лютый холод, морозит жутко, и мужчина, не теряя времени, мизинцем пробирается под рукав тёплого свитера.       Учиха насильно вкладывает этот чертов листок в чужую руку и возвращается обратно на свое место, чувствуя, что быть на расстоянии от этой змеюки как-то безопаснее. Знакомый только кривит раздражённую физиономию — и тут позабавиться не дают.       Взгляд Орочимару бегло проходится по рукописным пунктам. Он хищно облизывается, и в его глазах поднимается песчаная буря, — к нему как обычно всё самое желаемое идет в руки.       — Помочь с квартирой и машиной? — зачитывает мужчина, искренне недоумевая. — Всего лишь?       Саске понимает, что для знакомого это плёвое дело — проблема решится за пару звонков определённым людям, которые наверняка в долгу перед Орочимару.       Учиха только кивает на реплику собеседника, который смотрит в его сторону как-то недобро, будто что-то замышляет.       — Я помогу с чем угодно, но взамен ты будешь работать на меня.       В голосе мужчины вопросительных ноток не слышно — чистый приказ, прозрачность сказанного чувствуется за версту. Тон Орочимару язвительный, былой дружелюбностью больше не пахнет. В нем за секунду просыпается ушлый бизнесмен, который умело расставляет капкан для нового работника.       Саске догадывается, какие именно обязанности могут входить в его будущую работу, и от осознания становится не по себе — клеймо преступника начинает фантомно жечь. Неужели он способен только на что-то противозаконное?       — Быть твоим наёмником? Грязным псом?       — Ну почему же, все мои парни чистые, — ухмыляется мужчина и чуть ослабляет галстук.       Орочимару даже не отрицает истинный род своих занятий, но настаивать не спешит. Он лишь предлагает, хотя осознанно подталкивает гостя к единственному правильному выбору.       У Учихи его на самом деле нет — бывший заключенный будто стоит на обрыве, а впереди пропасть огромная, внизу видны острые скалы. Знакомый протягивает что-то вроде шанса, но надежда такая шаткая, пахнет тем самым обманом, чем-то запрещённым — из самых закромах Орочимару.       Саске думает, если шагать в бездну, то изысканно — чтобы до Сатаны провожал лучший демон.       — Я работаю только с проверенными людьми. Кто мне нужен — сидит в тюрьме. Твоё дело за малым — вытащи их оттуда.       — Лапуля, я что-то пропустил? Когда я стал доброй феей?       Орочимару вся ситуация забавляет — Учиха переходит какую-то черту и теперь смело высказывает все в лицо мужчине. Он больше не скрывает что-то, говорит открыто и без задней мысли ставит свои условия.       Знакомый облизывает пересохшие губы и убирает листок во внутренний карман пиджака. Он спрашивает нужные ему имена, но не записывает, а лишь вспоминает образы двоих — Джуго и Суйгецу выжигаются в сознании.       Мужчина не понаслышке их знает, и, по секрету, он давно хочет переманить их к себе, но раз все карты так хорошо складываются, почему бы не разложить пасьянс?       — Когда мы были в камере, они мне ясно дали понять, что у тебя на них свои планы. Разве нет? — Саске копает глубоко, даже слишком. У Орочимару подводных камней уйма — можно споткнуться и разбить голову, но Учиха обходит все осторожно, продумывая каждый свой шаг.       — Что ж, согласен, — сдается знакомый, полностью откидываясь на стул. — Мне не так сложно взмахнуть пару раз своей волшебной палочкой, — он хитро улыбается и смотрит с прищуром на гостя. — Завтра утром чтобы был у меня в офисе.       И беседа на этом заканчивается. Мужчина ставит между ними невидимую ширму, бетонную стену, которая ограждает его от других людей.       Саске молча встает, стряхивает какие-то невидимые частички со свитера, а после благодарит его за уделённое время. Каменное сердце Орочимару пропускает удар из-за таких приятных слов, и в ответ он предлагает воспользоваться услугами личного водителя, который мог бы отвести гостя куда угодно.       Учиха отказывается и, скрываясь за поворотом, полностью исчезает из видимости мужчины. Знакомый остаётся наедине со своими мыслями и витающим в воздухе запахом одеколона ушедшего гостя.       Услужливый официант приносит ему бокал красного вина, и Орочимару запивает резкий мужской аромат сухим виноградным напитком. На языке остается что-то ягодное, и он разбавляет вкус вторым глотком алкоголя.       Орочимару мельком смотрит на наручные часы, стрелки которых показывают за девять часов. Он переворачивает циферблат обратно и заказывает из меню самый калорийный десерт от шеф-повара.       Ему сейчас наплевать на все правила. Мужчина сегодня срывает куш — малыш Саске теперь в его руках.       Учиха добирается обратно тем же путём — пешком, а после тремя автобусами. Дорога домой проходит будто мимо него — все мысли заняты его наглой просьбой. Вытащить из тюрьмы приятелей — очень рисковая идея, особенно с учётом того, что их срок ещё не подошёл к концу. Но знакомый ведь щупальца свои давно пустил в правовую систему, там тоже все ходят под его выжигающим взглядом.       Саске настолько углубляется в размышления по этому вопросу, что совсем не замечает, как выходит не на своей остановке. Он оглядывается, читает на доме название улицы и понимает, что в принципе находится не так далеко от нужного ему места.       Ему домой уже совсем не хочется — вечер сегодня слишком красивый, чтобы его так просто отпускать. Учиха решает прогуляться по улицам, подумать в одиночестве, подышать прохладным воздухом, освежить голову.       Саске присаживается в одном из уютных кафе, заказывает чай, запеканку, а после выборочно читает новости в интернете.       Он теряет счет времени — обходит ближайшие парки, засматривается на весёлые компании, пьёт крепкий кофе в бумажном стаканчике, купленном в палатке на соседней улице, и останавливается на передышку у памятника писателю.       Ноги болят от длительной пешей прогулки, а домой до сих пор не тянет.       Саске сдаётся через полчаса — ближе к трём часам ночи — и решает направиться домой. На улице людей почти нет, машин тоже крайне мало, но даже в таком пустом мегаполисе он чувствует себя крайне уязвимо.       Учиха засовывает руки в карманы куртки и неспеша идет мимо одной многоэтажки. Она кажется ему чересчур знакомой, и он вспоминает, что раньше проводил тут много времени с Наруто.       Да-да, это дом Минато. И рядом как раз пьяная Сакура маячит.       У Саске не сдерживает свое удивление и округляет глаза — Харуно ломится в подъезд как безумная: дверь дергает, во все квартиры звонит. Она на месте спокойно стоять не может: то нога одна подвернётся, то просто тело в сторону поведёт. Её шатает, как листик на ветру. Дунешь в сторону девушки — упадет тут же.       Учиха сам себя не понимает и срывается за ней внутрь, когда она наконец-то заходит в парадную. Он наблюдает за Сакурой на расстоянии и мысленно ругает её, когда девушка решает дойти до шестого этажа пешком, а не поехать на лифте.       Харуно пьяная вдупель — она даже не замечает, что за ней кто-то идёт. Саске ближе не подходит, провожает её взглядом, хотя желание помочь ей кричит в нём громким и надрывно.       Ему бы только прикоснуться, только бы взглянуть… Нельзянельзянельзя       Сакура что-то бурчит себе под нос и уже заносит ногу над очередной ступенькой, как её голова начинает нещадно кружиться, соединяя предметы вокруг воедино.       Саске молниеносно оказывается рядом и подставляет под девичью спину свою сильную грудь, а ладонями держит её за предплечья. Он убеждает себя, что это просто хорошая реакция, а не истинное желание обезопасить подругу.       От неё пахнет чем-то новым, сладкого персикового флёра больше не ощущается. Аромат — кислый-кислый, что-то вроде грейпфрута, который Учиха никак с ней не ассоциирует.       Харуно медленно поворачивается в его объятиях и вглядывается в своего спасителя.       Перед ним она — побитая, уставшая, заплаканная, с отрезанными волосами. Такая потрёпанная, что брови от недовольства сами сдвигаются на переносице. Её куртка порвана в трёх местах, на лице синяки и ссадины, а глаза застилает пелена от дневной злобы — изумруды полностью запотевшие.       — У-у-уч-и-их-а-а-а, — тянет она, а после кладёт руку к нему на щёку и даже не дёргается, чувствуя под ладонью тепло мужской кожи. — Теперь ко мне как видение приходить будешь, да?       Саске стоит, не двигаясь, позволяет ей задурманить себе разум. У него в голове теперь такая пустота, все мысли по углам разбежались, а в самом центре её образ высекается золотыми нитями.       — Пошел-ка ты нахер, милый. Я вот возьму и к-а-а-ак влюблюсь в другого, — Харуно наклоняется ближе к нему, заводя вторую руку за его шею. — И влюблюсь. И забуду. Тебя, — повторяет она тише, а после прикрывает глаза и прикасается своими губами его.       Учиху пробивает электрический разряд до кончиков пальцев. Он чётко ощущает весь набор алкоголя, который употребляла девушка, но Саске чувствует себя пьяным и без этого — Харуно сносит ему крышу одними своими необдуманными действиями, от которых становится невыносимо жарко — в нём ведь внутренний вулкан тут же взрывается.       Это поцелуем сложно назвать — простое прикосновение, без языка, страсти и пылких объятий. Но от таких действий у Саске ладони сами тянутся сжать девушку только крепче, однако когда он заносит руки, то она тут же отдаляется и с новыми силами шагает дальше по лестнице.       Где-то там, вдалеке, он слышит голос Сакуры, а после звуки открытия входной двери. Но что-то анализировать ему сейчас совсем не хочется — в его сознании только она.       У неё губы такие мягкие, нежные, тёплые, с привкусом ванили.       У него вся мужская выдержка раскалывается на миллион маленьких осколков прямо здесь, в подъезде, и здравый холодный рассудок теряется в бетонных стенах.       Саске свои потери даже собирать не хочет — на ватных ногах выходит на улицу и поджигает сигарету.       У него в легких дым, сажа от внутреннего пожара — в бронхах выгорело всё до единого, там сейчас такое пепелище, что смотреть страшно и вдохнуть нормально не получается.       Но он всё ещё убеждает себя, что так надо. Что им лучше держаться на расстоянии, смотреть друг на друга как на предмет чего-то недосягаемого, непостижимого.       В конце концов, небеса ведь не падают.       Но земля под ногами Саске больше не кажется такой устойчивой.       Да и мысли о том, что Сакура полюбит кого-то другого, как-то не радуют. Учихе её отпустить надо, дать полную свободу действий, но он ведь Харуно не держит.       Хотя, если честно, то Саске совсем не хочет, чтобы она его забывала, да и любила кого-то другого…       Учиха задумывается — будет плохо, если он этого не допустит?       А что если…

он оставит ее себе?