Фламинго в клетке с волком

Милый мой цветочек, нежное дитя, Совершил ошибку — отпустил тебя. Ты прости родная, старого глупца, Выстрелил я в сердце пулю из свинца. Ты моя отрада, солнце в хмурый день, От твоего света вся исчезнет тень. Если б только знала, как тебя люблю, Жизнь готов отдать за тебя свою.

      Минато смотрит угрюмо.       Он сидит на кухне и без интереса мешает ложкой горячий чай. В кружке плавает маленький кусочек лимона, но Узумаки надавливает на него столовым прибором и направляет на самое дно.       Минато думает, что он находится там же. Медленно спускаться на дно ему даже нравится, есть в этом что-то такое… утончённое.       Он спиной чувствует мелкий рассыпчатый песок, а над ним расстилается толща воды — она чернильная, холодная-холодная, пробирает до самых мурашек. А поверх неё ледяные глыбы придавливают его, как крышкой гроба.       Жаль, что вода эта не целебная — так бы вылечила все его порезы, обработала кровоточащие раны.       Ему бы на берег скорее выбраться, сломать этот ледяной настил, но помощи ждать неоткуда — никто ведь не доплывёт до дна Марианской впадины. Минато с едким сожалением понимает, что дело гиблое, поэтому позволяет обречённости устроиться с ним рядом.       Обречённость — дама красивая. У неё тело фарфоровое, покрытое безупречной белизной. Она вся из себя обольстительная: ложится сексуально, показывает тонкую ножку из-под подола длинного платья, многозначительно проводит указательным пальцем по груди Минато и улыбается так маняще — зовёт в свои сети.       А он ведь давно в них. У неё объятия крепкие, опьяняющие жутко, разум после такого обычно не просыпается. Поэтому Узумаки не предпринимает попыток выбраться, потому что знает, что выхода нет.       И рассвет его совсем не скоро.       На языке горчит правда. И чай. Последнее расстраивает особенно сильно. Он замечает на столе маленькую вазочку с различными конфетами, но его на них совсем не тянет. Узумаки вялым взглядом проходится по печенью в виде подковы, а после надкусывает, чтобы не пить напиток впустую.       У этой сдобы Узумаки не чувствует ни вкуса, ни запаха — во рту пережёвывает что-то непонятное и сразу же запивает чаем. Все действия будто запрограммированы, выполняются по привычке, даже без его команды.       От гнетущей обстановки его отвлекает доносящийся из гостиной лёгкий женский разговор с приятными нотками сладкого смеха. Он перекатывает его во рту — сахар хрустит на зубах громко и звеняще. Он с удовольствием проглатывает эту сладость, и что-то приторно липкое растворяется в горле.       Минато к диалогу специально не прислушивается, чтобы не уловить смысл беседы, хотя фразы, которые доносятся до его слуха, все равно проскальзывают мимо.       У него сейчас мысли на дальних берегах, витают где-то в другом месте и возвращаться назад не хотят.       Узумаки подносит кружку к губам и сквозь горячий пар замечает, что из гостиной тянется притягательный цветочный шлейф, лёгким течением несущий за собой атмосферу того помещения, но кое-кто нагло преграждает ему путь.       Впереди него мелькает тень одиночества, которая по старой привычке присаживается напротив Узумаки.       Она стеклянная. В ней он видит своё мутное, расплывчатое отражение, которое еле уловимо для глаз других, но ведь эта сволочь приходит к нему так часто, что всё происходящее становится неотъемлемой картиной каждого утра.       Из-за этого он иногда и просыпаться не хочет — накрывает голову подушкой, переворачивается на другой бок и думает самоуверенно, что пройдет само, но почему-то всё остаётся прежним.       Но, несмотря на всё, одиночество — гостья приятная. Молчаливая. Смотрит мягко, взглядом своим обволакивает тело, понимает его без слов и заботливо накидывает на плечи свою тонкую материю. Вуаль оказывается на ощупь шёлковой — слишком уютной, чтобы так просто скинуть с себя.       Минато — мужчина видный. На него глаз положили сразу две барышни — одна краше другой. И обе вьются рядом и никак не отлипнут. А он, вдобавок ко всему, воспитан слишком хорошо, чтобы силой прогнать их из своей жизни. Теперь приходится отдавать себя без остатка.       И дамы эти такие ненасытные — всё внимание себе забирают, никакой конкуренции не потерпят, и поэтому, когда его из комнаты зовёт Сакура, он её совсем не слышит.       Вместо этого где-то под эпителием усиливается назойливое чувство беспокойства, которое молниеносно впитывается в кровь и распространяется по всему организму. Он неосознанно морщится, потому что всё это так неприятно — внутри будто завывает холодный ветер и температура опускается до отрицательного значения.       В душе Минато — зима лютая. Та самая, которая забирается своими снежинками за воротник вязаного свитера и оставляет морозный узорчатый отпечаток. И от этого он даже не ёжится — сменщица осени к нему просто строга.       Она относится к Узумаки сурово — бьёт по лицу морозом, нагло лезет внутрь, ищет самое слабое место, а как находит, так сразу сковывает сердце в колючих тисках.       Оно у него такое застуженное, всё продрогшее. Вокруг Минато пурга бушует давно — он такому состоянию счёт времени потерял после первой не пережитой зимы. А их было столько…       Ему и правда кажется, что он насквозь промёрзший — под рёбрами ошибки прошлого превращаются в острые глыбы и практически заполняют всё пространство. При каждом вдохе они своими вершинами делают маленькие порезы, и от этого в бронхах так жжёт, что дышать уже совсем не хочется.       Ему на самом деле уже не так холодно, хотя последнее время холод тянется, словно со стороны кладбища.       У Минато голова идёт кругом — эта замкнутая геометрическая фигура без шанса на выход преданно шагает с ним рука об руку с того самого момента, как он отпустил ладонь маленькой дочери.       Узумаки стыдно. Этот поступок больно давит на его плечи — лежит тяжёлым грузом, неподъёмной ношей, под которой выпрямиться совсем не получается. Он от этого сгибается в три погибели и в минуту того самого пика отчаяния думает уже лечь в могилу, потому что сил на борьбу больше не остается.       Минато стоит на перекрестке множества дорог, но как только подходит к ним ближе, они исчезают. И он пропадает. Теряется в своих собственных жизненных ходах на шахматной доске и теперь не знает, как добраться до противоположной стороны к своей королеве.       Он чувствует, что ходит по той самой грани, по тому лезвию, с которого падать уже не так страшно, потому что внизу неизвестность пугает не так сильно, как происходящая действительность.       Узумаки бы прыгнул в эту пучину бездны уже давно, да как только к самому краю шагает, так на горизонте сразу появляется Сакура — на какой-то миг, буквально на пару обрывочных воспоминаний.       Судьба, лиса хитрая, даёт ему счастливый билет в виде редких визитов дочери, но он его так держит крепко, что самому нехорошо становится. Минато сжимает этот листок в руках, а после с особым трепетом кладёт в левый нагрудный карман, поближе к центру ноющей боли.       У Узумаки смертельная лихорадка — вылечиться от неё практически невозможно. Он внутренне уверен, что его панацея носит розовый, но…       Минато проводит прохладной ладонью по лицу и опирается о неё лбом.       …это же всё так глупо, да? О чём он вообще думает? Узумаки считает, что пора признаться самому себе в том, что главную миссию в жизни он провалил. Теперь дело за малым — доживать своё существование.       Он отвлекается от саморазрушения, когда слышит приближающиеся к нему шаги.       Перед ним за стол присаживается Сакура и с какой-то осторожностью скользит взглядом по отцу. Её глаза очерчивают его силуэт только поверхностно — зелёные стебли пробираются неглубоко и лишь кончиками нежно проходят по коже мужчины.       Она замечает, что у Узумаки синеватые мешки от усталости и стресса становятся ещё виднее. Он сидит, чуть сгорбившись, и при ней пытается выдавить что-то вроде расслабленной улыбки, но мимика вся скована — в итоге получается кривая усмешка.       Харуно понимает, что причиной увиденного, конечно, является она, и от этого становится только хуже — совесть начинает подавать сигналы бедствия в ещё не выветрившемся алкогольном водопаде.       Ну что же такое-то. Почему у них всё, не как у людей?       Сакура чувствует, что после случившегося она перешла какую-то черту — у неё на этот пунктик была нарисована жирная красная линия, но вчера она почему-то стала бесцветной.       Харуно мысленно ставит это событие на полочку с названием «необъяснимо, но факт» и внутренне собой гордится. Она сама себе, чёрт возьми, начинает нравиться!       Сакура думает, что терять-то ей уже нечего — позади неё ухабистая дорога к собственному счастью. Вся в огромных кочках да глубоких ямах. Харуно искренне надеется, что если примет одно правильное решение, то впереди путь покроется ровным асфальтом, и она больше не будет падать на колени.       Так почему бы тогда под шумок не протянуть отцу супер-клей, чтобы всем вместе собрать разбившуюся картину семьи?       Она ведь понимает, что по Минато давно внутренний покой плачет — отец становится чересчур молчаливым, на лбу появляются новые морщины, а голубой оттенок глаз высыхает.       Сакура уверена, что если протянуть руку, то он её обязательно примет, поэтому бесстрашно прыгает за ним на самое дно без акваланга.       У неё инстинкт самосохранения отключился ещё вчера, и она думает, что это даже к лучшему — подсознательно чувствует, что сегодня идеальный день для спасения отца.       А он в это время видит сквозь толстый ледяной настил мелькнувшую надежду. Ему мерещится, что у иллюзии глаза цвета яркого лета — там, на бескрайнем поле, трава зелёная тихо развевается на легком ветру.       И это время года сулит ему что-то мирное, то самое долгожданное.       — Что вы такие кислые сидите? — Кушина появляется внезапно и тут же разряжает тихую обстановку одним своим вопросом.       Женщина ласково проводит ладонью по голове Харуно, невесомо прикасаясь к недлинным волосам девушки, которые она подстригла пару минут назад, а после проходит по направлению к плите. Она умелыми движениями завязывает верёвочки фартука сзади и достает со второго ящика низкую сковородку. Харуно уже чувствует, как пахнет блинчиками, хотя Узумаки ещё не начала готовить.       Сакура считает, что Кушина рождена для чего-то светлого. Она — ребенок заката. Её пёстрая палитра заканчивается на бордовых волосах, а в глазах отпечатываются спокойные серо-голубые краски.       Её жизненная цветовая гамма прекрасна: Узумаки огненная. Она в действительности вспыхивает быстро и свой внутренний пожар может распространить на всех домашних, но пламя её безопасное — языки обычно щекочут и вреда не приносят.       Хотя если туда подлить бензина, как это обычно делает Минато, то всё может выгореть.       Узумаки в последнее время непростительно забывает, что с огнём шутки плохи, но за долгие годы в стуже Минато прельщает ходить по острию, поэтому в кармане брюк всегда есть лишний коробок спичек, и о мерах безопасности он больше не вспоминает.       Сакура исследует обстановку в помещении и думает, что в семье как-то непогодится. Атмосфера такая нелётная, всё небо заволокло облаками.       Харуно внимательно следит за отцом, который до сих пор витает в своих мыслях, и замечает, что над ним летают тёмные тучи — они большие, плотные и неподвижные.       Ей кажется, что тучи тяжёлые — они висят над ним уже долго, укрепились основательно и влагу в себя набирают. Скоро дождь польётся стеной, возможно, даже с градом. Я тучка-тучка-тучка, я вовсе не медведь.       Сакура удивляется — в голове творится что-то странное, ни одной серьёзной мысли на горизонте не видно.       А над Кушиной солнце светит яркое. Такое, от которого даже зажмуриться не хочется, потому что лучи его проникают в самые потаённые уголки.       Харуно с улыбкой понимает: так обычно и происходит — сама Сакура находится где-то посередине между двумя параллелями, не относит себя ни к чёрному, ни к белому. Что-то среднее, серое.       Кушина в это время стоит спиной к мужу и хлопочет над завтраком, но когда поворачивается к столу за сахаром, то подбадривающе смотрит на Сакуру и кивает ей в сторону Минато. Женщина сейчас выступает главной поддержкой и своими действиями подталкивает Харуно к разговору.       Она набирается смелости, выпрямляет спину и решительно смотрит в сторону отца: отступать уже как-то глупо — цена ошибки слишком велика.       — Я бы хотела извиниться, — мягко начинает Харуно и из-за волнения заправляет прядь волос за ухо.       Она заметно нервничает и кладет руки, сцепленные в замок, на деревянную поверхность стола. Делать первый шаг кажется слишком тяжёлой задачей, но какая-то небывалая уверенность в собственном успехе подталкивает её к таким действиям, на которые раньше она бы никогда не решилась.       — Всё в порядке. Сами были молодыми, — Минато отвечает тихо и даже пытается шутить — разряжает обстановку, потому что боится разрушить установившуюся связь. Ему, конечно, хочется поругать, а ещё больше — узнать истинные причины такого поведения, однако он этого делать не спешит, хотя волнение за неё никуда не исчезает.       Он убеждает себя, что это нормально — переживать за ребенка, но легче от этого не становится. Минато совсем не знает, как заговорить с дочерью — она от него так далеко, даже несмотря на то, что находится рядом с ним. Между ними тянется деревянный дощатый мост, но он такой старый, весь высохший от долгого неиспользования. Его же сломать может и лёгкий ветер.       Отец боится сделать по нему и шаг — если развалится, то он больше ни в жизнь его не соберет. Но ему так хочется на тот берег, на ту сторону, где виден силуэт дочери.       На секунду-другую Узумаки задумывается — а что, если ему так только кажется? Возможно, что это просто плод его больного воображения, и между ними на самом деле нет никакого моста?       Эх, вот если бы он только знал, кому молиться за прощение, то стёр бы колени в кровь.       Ему её не хватает. Узумаки смотрит на дочь и видит, что она так похожа на него — этот аккуратный нос, чуть вздёрнутый вверх, еле заметные веснушки, широкий, открытый лоб…       Это так сложно — наблюдать за Сакурой издалека. В его глазах она остаётся всё тем же ребёнком, который вечно куда-то залезет, что-то перевернёт на себя, где-то упадет. А сейчас сердце сжимается от пугающих воспоминаний прошлой ночи.       Тогда они с Кушиной говорят долго, обсуждают, спорят, пытаются убедить в чём-то друг друга, но в итоге приходят к единому мнению — ребёнка нужно отпустить.       После этого разговора жена засыпает быстро, а у него сна ни в одном глазу — раз сто мимо комнаты дочери проходит, дверь приоткрывает и внимательно наблюдает. Запоминает, будто в последний раз её видит.       Она спит, как обычно свернувшись калачиком — одеяло вообще покидает пределы кровати, подушка тоже болтается на самом краю и почти падает.       Узумаки возвращает постельные принадлежности на место, а после, уйдя в полное беспамятство на минуту-другую, невесомо прикасается своими обветренными губами к её тёплой щеке.       Он, конечно, тот ещё несносный мальчишка — пользуется случаем, — но радость переполняет его потрёпанную душу — Минато довольствуется этими секундами, и больше ему для счастья не надо.       Узумаки и после этого не возвращается в постель — встречает восход в кресле на застеклённом балконе и позволяет себе закурить папиросу. Если Кушина узнает о такой вольности, то скандала будет не избежать, но сегодня солнце такое красивое — возможно, потому, что этот рассвет принадлежит только ему?       — Нет, я прошу прощения за всё, — голос дочери возвращает его в реальность. Сакура безжалостна — своими словами режет без ножа, заставляет измученное сердце отца на что-то надеяться.       Минато не дышит. Он сейчас смутно понимает происходящее, поэтому смотрит на дочь как-то неверяще, ждёт подвоха.       — Вообще за всё, — уточняет она и окончательно обескураживает отца.       Узумаки хмурит брови — Сакура перед ним сейчас другая: открытая, уверенная, высоко парящая в небе. Для него практически недосягаемая, но ему ведь предприимчиво ставят лестницу, чтобы он с её помощью добрался до заветного этажа.       Минато медлит — ему больше не хочется падать с большой высоты, но он думает, что именно сегодня риск оправдан, поэтому лезет, откинув все сомнения.       Он видит, что Сакура от него впервые не отдаляется, а даже делает какие-то маленькие шаги навстречу, отчего ноги несут его к ней только быстрее.       Не день, а сказка какая-то — сон наяву.       — Ты же ни в чем не виновата, — неуверенно отзывается он и неловко пожимает плечами.       Харуно смотрит на него с нескрываемой теплотой, а ему от этого взгляда становится необычайно жарко. Сакура видит, как его глаза начинают светлеть, и привычный морской водоворот возвращается — бирюза светится на солнце легким переливом.       Узумаки отодвигает кружку в сторону, потому что чувствует, что от такого внезапного разговора точно когда-нибудь заденет её. Он ощущает себя глупым мальчишкой, который набедокурил сильно, а Сакура теперь его отчитывает.       Когда они вообще успели поменяться местами?       — Я была несправедлива по отношению к тебе, — у неё имеющаяся смелость для такого признания просто зашкаливает. Она чувствует, будто за плечами стоит та самая настойчивость, которую она потеряла уже давно.       Кушина — мудрая — в разговор не встревает, хотя ей, с высоты родительского полёта, есть что сказать. Она лишь переворачивает блин на сковородке и думает, что сегодня будет отпаивать мужа тонной успокоительного.       — Я… я ничего не понимаю, — за каким-то объяснением он оборачивается к жене, но та смотрит лукаво и показывает язык. Он готов поклясться, что Кушина точно была в курсе плана Сакуры. Или сама её на это надоумила. Или это вообще какой-то заговор.       Он опирает подбородок о кулак — эти женщины точно сведут его в могилу.       — Я хочу звать тебя папой. Ты против? — дочь беспощадна — говорит слишком резко, тем самым пресекая любые попытки отца к отступлению. У Сакуры внезапно просыпается внутренний запал рода Узумаки, и она против правил добивает лежачего — кладет ладонь поверх руки отца.       У неё ладонь слишком теплая, а у него пальцы покрыты инеем — контраст вбрасывается в кровь новой дозой адреналина, и артериальное давление Минато подскакивает в разы. Спокойноспокойноспокойноспокойно       У него на этот вопрос совсем не остается слов для ответа. Буквы на языке оказываются слишком вязкими, чтобы собрать их в предложение. Сил хватает лишь на короткий и заметный кивок.       Серьёзно, как он может быть против, если давно об этом мечтал?       — Отлично, — Харуно расслабляется и нескрываемо радуется, хотя прекрасно знает, что он ни в жизнь не ответит по-другому.       Минато думает, что у него поехала крыша — фрагменты не складываются в единую картинку. У него всё такое обрывистое, рябит ужасно, но главное место во всем этом хаосе он почетно отдает дочери — её образ внутри подсвечивается желтой гирляндой.       — А ещё… — начинает она, но вдруг замечает время на часах и с ужасом понимает, что до работы остается не так много времени. — Вот черт! Я же опаздываю!       Она вскакивает со стула и бежит галопом в прихожую, не забыв поблагодарить за всё Кушину. Минато под нежным взглядом жены уходит провожать дочь на ватных ногах — пол кажется ему невесомой воздушной пенкой.       Кушина успевает всучить ему контейнер с готовыми блинами, а после вытирает руки об кухонное полотенце и внимательно смотрит на скрывающуюся в проходе спину мужа — на ней крылья появляются после разговора с Сакурой.       Узумаки мнётся в коридоре — на языке теплится незаконченный разговор, но у обоих внутри такой беспорядок, что продолжение лучше отложить на потом.       Вокруг них витает что-то новое — чистое, ароматно-пахнущее. Им двоим это очень нравится, и тишина больше не кажется какой-то надоедливой.       — Что происходит? Что-то случилось? — вновь решает спросить он охрипшим голосом. Ему бы откашляться, но ком в горле стоит намертво и проходить никак не хочет.       — Да пойми же ты! — она, как маленький ребёнок, топает ногой. До его фразы Сакура успевает просунуть только одну руку в рукав порванной куртки и замирает в таком положении из-за услышанного. — Я хочу, чтобы у меня был ты, а я была у тебя.       Узумаки в руках сжимает её шарф серого цвета. Он хватается за него, как за какую-то спасательную веревку, потому что в эти минуты готов рассыпаться на миллион маленьких крупинок.       Она вообще знает, что у него нет запасного сердца? Это, на секундочку, может не выдержать.       — И вообще, как приду с работы — позвоню! — громко говорит она, хотя уверена, что он её всё равно не услышит. Сакура быстро целует его в щёку и покидает квартиру в спешке.       Минато с горящей щекой застывает статуей в коридоре. К нему сзади подкрадывается Кушина и обходит его, когда понимает, что он к ней сам не повернется. Муж сияет неонами — у него на лице улыбка болезненно вялая. Такая неверящая, будто он сам сомневается в сегодняшнем дне.       Жена нежным прикосновением смахивает единственную мужскую слезу — она тянет за собой то самое ноющее, что беспокоит его уже долгие годы.       За окном минус, по телевизору обещали мокрый снег, а в душе Минато внепланово наступает весна. Совсем нежданная, и из-под внутреннего снега пробиваются синие крокусы.       У него внутри весна — вода теперь талая, — есть шансы добраться до поверхности. Ему, возможно, удастся вобрать воздух с берега — впервые с момента морского заточения.       У Минато такой подъём энергии, что он прямо сейчас готов прибить ту самую полочку в спальне, у которой через три дня будет мини-юбилей, но на деле опускает лоб на плечо Кушины и крепко сжимает её в объятиях.       Ему совсем непривычно быть на суше, и он уже разучился правильно дышать.       Жена гладит по голове успокаивающе, а сама замечает контейнер с блинами на тумбочке — она думает, что сейчас это не так важно. Ей бы теперь собрать его по кусочкам, потому что он от палящего солнца внутри непростительно быстро тает.       Сакура на своё счастье никого на пути домой не встречает — перед ней все люди такие прозрачные и значения больше не имеют.       У неё сердце бьётся так бешено, что с ума можно сойти. Но она этому состоянию даже радуется и в пылу внутреннего подъёма делает что-то сумасшедшее — широко расправляет руки и крутится вокруг своей оси, подставляя под капли дождя своё улыбчивое лицо.       Она идет по улице и впервые за долгое время чувствует себя такой свободной, полностью опустошенной, и внутри больше ничего не давит. Просто удивительно.       Харуно делает глубокий вдох, и никакие неприятные ощущения не покалывают в области грудной клетки.       Сакура думает, что это так замечательно — снять с себя длинную, старую цепь, тянущуюся далеко из прошлого. Она делает шаг и не слышит, как по асфальту гремят железные замки. И это ощущение забирает последние холодные остатки — дождь позволяет скрыть в нём горячие, крупные слёзы.       У неё плач усталый — тихий, почти бесшумный. Солёные дорожки режут сознание, но в ответ приносят какое-то внутреннее удовлетворение.       Она доходит до парадной на автопилоте и нажимает на кнопку лифта, а после вдруг понимает, что за спиной стоит кто-то, кого она видеть больше не хотела.       Харуно медленно оборачивается и замечает эту искусную, притягательную усмешку и непроницаемые глаза цвета чёрного ночного неба.       Он стоит перед ней наглый, самоуверенный, засунув руки в карманы штанов. Она взглядом проходит по нему и думает, что он, конечно, такой красивый — сильный мужчина с вкусными медовыми нотками. У неё на мёд вроде нет аллергии, но рядом с ним всегда дышать становится трудно.       Сакура с ночью сталкиваться отныне не хочет — она не приносит ей ничего хорошего, поэтому Харуно отворачивается от Саске и терпеливо ждёт лифта, хотя от волнения неосознанно притоптывает ногой.       — Нам надо поговорить, — он встает сбоку от неё и упирается плечом в бетонную стену.        — Нет, — отрезает она и внутренне выдыхает, когда лифт оповещает о своём прибытии.       Учихе нравится играться с фламинго — птица почему-то не взлетает при возникновении опасности. Он самодовольно думает, что если ещё чуть-чуть надавить, то реакция будет приятной на вкус. Он как раз по дороге сюда аппетит нагулял — внутренних демонов нужно подкармливать.       У него резкая перемена в поведении чувствуется за версту — сказывается общение с Орочимару. Его бесы хотят сродниться с Саске, поэтому ходят за ним по пятам — буквально держат за руку.       Да и знакомый так просто его не отпускает — сегодня является к нему в семь утра с предложением выпить кофе. У Учихи утром физиономия недоброжелательная, но мужчина только отодвигает его с пути и проходит внутрь квартиры.       Саске приподнимает бровь — на мужчине надет светло-голубой костюм, а значит, настроение у него снова игривое. Он еще от вчерашнего не отошел, а тут сразу новый уровень.       Как Орочимару находит Саске — вопрос несложный. Также нетрудно догадаться об истинной цели его визита: поиметь мозги Учихе — любимое занятие знакомого.       Учиха протягивает чашку кофе гостю и внимательно следит за его действиями. Он видит — змея сегодня отдыхает, но такое поведение может быть обманом зрения, поэтому Саске не расслабляется.       — Я хотел тебе сказать еще вчера, но как-то забыл, — Орочимару одергивает край своего пиджака и облокачивается на железные прутья стула.       — Что же? — Учиха опирается поясницей о кухонную столешницу и складывает руки на груди, а одну ногу ставит на носок тапка — защитная поза появляется сама из-за диалога с этим собеседником.       — Раз ты согласился на моё предложение, то тогда заранее реши все остальные вопросы, потому что другого времени может не быть.       Саске негромко цокает, примерно понимая, к чему может вести этот змей.       — О чем ты?       — На твоём месте я бы поговорил с Сакурой, — Орочимару обрубает сразу, а после скучающим взглядом осматривает маленькую квартиру.       Учиха сжимает губы в ровную полосу: лезть в его личные дебри — непозволительная роскошь даже для преемника Сатаны. Он уже хочет ответить как-то поязвительнее, а после на секунду задумывается над словами мужчины.       А что, если… попытать своё счастье? Можно же просто поговорить. В конце концов, лишний раз сказать спасибо — она ведь для него немало сделала. Еще один раз прикоснуться к чему-то прекрасному.       Хотя он понимает, что она будет брыкаться — может прогнать, разговаривать не захочет. Но ему голову застилает пелена желания, и из-за своей самоуверенности он позволяет бесам Орочимару вести его по кривой дорожке.       — Откуда осведомлен?       — Да информацию собрал о тебе… немножко, — Орочимару ядовито улыбается, а после, поправив галстук, уходит в прихожую.       «Немножко» в понятии Орочимару — целый талмуд. И Саске уверен, что папки под важные сведения у него все разноцветные — в цвет костюмов.       Он провожает его, как в тумане. В голове такой беспорядок — все мысли теперь по полочкам и воедино собрать не получается.       — Пришел, увидел, победил, Саске. У нас жизнь слишком короткая, чтобы от чего-то отказываться, — с уст Орочимару слышать прописные истины как-то непривычно, воспринимается не так серьёзно. — Родители не учили своё не отдавать?       Саске задумывается: знакомый к нему слишком добр — как бы потом не пришлось благодарить натурой.       У Учихи в глазах горит злой огонёк, который не предвещает ничего хорошего, и Орочимару тут же покидает пределы квартиры, не забыв еще раз напомнить о сегодняшнем рабочем дне.       Саске нескрываемо расстраивается: вновь встретиться со знакомым через четыре часа — затея ужасная, но у него есть возможность хотя бы для такой маленькой передышки.       Знакомый говорит что-то простое, и Саске, впитывая оставшийся аромат одеколона Орочимару, эгоистично думает, что тоже хочет заиметь счастье. Так почему бы не пойти и не взять его самому?       И сейчас, смотря на девушку, он понимает, что перегнуть палку слишком опасно — мечта в нюдовом оттенке готова упорхнуть.       — Сакура-Сакура, — Саске изысканно смакует её имя — облизывает языком каждую букву, доводит до экстаза. — Какая жалость — я не принимаю такого ответа.       Он проталкивает её в кабину лифта, а после нажимает на кнопку закрытия дверей. Харуно спиной вжимается в противоположную стенку и смотрит недобро — волк перед ней скалится, готовый растерзать добычу. Но она знает, что Учиха — тот хищник, который ест сначала сердце.       Саске подходит непозволительно близко и дышит одним с ней воздухом. Она от таких действий хмурит брови — Учиха, наглец небывалый, накручивает на палец мягкую прядь волос.       На самом деле он дышит ею, но Харуно об этом знать не обязательно.       Саске же решает пуститься во все тяжкие. Он думает, что в темноте ведь должно быть что-то светлое. Почему в его случае это не был бы нежный оттенок розового?       Он чувствует себя грешником — хочет нарушить собственное табу и откусить этот запретный яблочный плод.       Учиха замечает — у Сакуры лес в глазах шумит кроной деревьев завывающе. И в хмурую погоду листва наверху блестит необычайно — чарует, приглашает к себе.       Но Саске ведь тот самый джентльмен       …если приглашают, то отказывать некрасиво.