Попытка помощи

      Та ситуация была довольно опасной и бессмысленной — вот, что думал Дазай несколько часов спустя. Его поведение тоже таким было. Он ведь заставил Ацуши усомниться в его адекватности и напугал. А потом…       «Там внутри так мягко, Дазай-сан».

***

      — Всё нормально, это лишь царапина, — Дазай бы соврал, если сказал, что не мог встать сам, но Ацуши без вопросов или удивления помог ему подняться. Может, потом он и задастся вопросом, с чего Дазай был таким обессиленным (и был ли?) раз практически вцепился в чужую рубашку, пока его не подняли. Ацуши редко доверяет своим выводам, и об этом не стоит беспокоиться.       — Мне вызвать скорую? Или мы пойдём в больницу? — спросил Накаджима, возвращая грязный нож Дазаю. Он был слегка обеспокоен.       — Я просто вернусь домой и всё обработаю. С этого момента я не твоя проблема, просто тоже иди домой, — предложил Осаму, держась за повреждение (и только сильнее наполняя рану грязью).       — А что насчёт того, чтобы я помог вам? — они начали подниматься по лестнице на балкон, и Ацуши задал этот вопрос. Накаджима мерзейшим образом разрушил его внутреннее удовлетворение, когда сказал: — Недавно я узнал свою группу крови, может, мы могли бы сейчас вас вылечить. — Дазай только неопределённо хмыкнул. — И у меня четвёртая. Она меньше всего подходит для переливания, но доктор Йосано говорила… «Йосано, какого чёрта?!» – …что у вас такая же.       — Ты спрашивал? — поинтересовался Осаму. Очень хотелось уже что-то сделать с раной от ножа, она сильно раздражала.       — Ей показалось, что поэтому мы так легко «спелись». Хотя она смеялась. Заметила из-за того, что это забавно, — Накаджима сделал вид, что пренебрежительно фыркнул, но выглядел уж очень нервно. Только этим днём Дазай знал, что сохранит однозначно хорошее отношение ученика к себе. Получилось… странно, мягко говоря. — Она ещё сказала, что эта группа крови объединяет полоумных, — прозвучало ещё нервнее. Ацуши казалось, что он таким образом возвращает нормальную атмосферу?       — И резус-фактор совпадает? — глухо поинтересовался мужчина. Они стояли посередине балкона, и Накаджима не решался протянуть руку к двери своей квартиры. Дазай держал руки в карманах и вообще не делал никаких движений к своей двери.       — Да, всё одинаково.       — Ох, ну давай, а то может произойти заражение, — Осаму распахнул дверь своей квартиры и схватился за рёбра, — Ай.       Ацуши двинулся с места, заслышав это короткое проявление боли. Дазай бы улыбнулся, но нельзя было; беспокойство Ацуши за Осаму победило опасение его же.       — Почему ты протягиваешь ко мне руки, Ацуши-кун? Ты думаешь, что я слаб? — Осаму ввалился в квартиру, уходя от рук Накаджимы, стремящихся поддержать его. Ацуши, может, и думал, что Дазаю от такой царапины хоть бы хны, но суицидник же сам притворяется беспомощным. А Ацуши ведь его жаль.       Этим пользоваться слегка отвратительно. Кохай сконфуженно опустил руки и зашёл в комнату за Дазаем, захлопывая дверь.       — И как много крови нужно? — поинтересовался Осаму. Он просто отступится на факты об этой идее. Ацуши самому она не понравится. А Дазай, Дазай… Дазай на самом деле не знает, чего ему точно хочется. Намерения слегка подостыли — но если быть плохим наставником, то быть до конца, верно? — и не было настоящего желания чего-либо. Просто смотреть в пустоту, сквозь лицо Ацуши.       — Я не знаю, мы же не проводили экспериментов, — терпеливо возвестил Накаджима. Дазай не менее терпеливо закатил глаза и сбросил плащ на пол. Ацуши заторможенно дёрнулся, пару секунд решал, поднять вещь, или нет, но в итоге переступил через неё и прошёл глубже в квартиру, за наставником.       — Ты очень добр, — слукавил Осаму, — И стал гораздо полезнее со своего первого дня в агентстве. Уже сам предлагаешь помощь. Неужели ты вырос, Ацуши-кун?       — Снимайте рубашку, Дазай-сан, — Ацуши скрестил руки на груди. Опять беспокойство, на которое Дазай лишь хихикнул. Он скрылся в ванной и отгородился от Ацуши дверью.       Остался один на один со своим отражением в зеркале над раковиной. Осаму взглянул самому себе в глаза. Ничего необычного, как и ожидалось. Ничего приятного. Ничего обнадёживающего или тёплого. Просто непроницаемые глаза с бликами от лампочек. Одежда зашуршала, пока её стаскивали — зеленоватый галстук-боло отлетел куда-то, стуча по кафельному полу. Кажется, он порвался — на секунду сдавил шею, и Дазай дёрнул вверх жилет, который через голову снимал. Вот лента и порвалась.       Из-за раненных рёбер приходилось задушенно шипеть, избавляясь от одежды — он буквально чувствовал, как рана рвалась больше. Текущая сильнее кровь его мысли подтверждала.       Остались лишь бинты. Они, конечно, тоже разорвались на том месте, где резал нож, но требовалось их хоть частично снять. Эти противные марлевые лоскутки впитывали кровь и сильно пачкали в ней весь бок. Дазай снова нехотя увидел себя в зеркале. И открыл шкафчик, в котором и было это зеркало. Оно его слегка раздражало. Даже на бинты в шкафчике он бы больше предпочёл смотреть, чем на себя в этих бинтах.       Марлю придётся выкинуть — уже не застираешь. Осаму сдирал с кожи прилипшие лоскутки. Стоило бы убрать их только вокруг раны. Стоило бы не срывать и всё остальное на торсе. Если Ацуши это (его тело) увидит, Дазаю захочется придушить его, на почве необоснованной ненависти. В сердце почему-то колит, когда он их сдирает.       — Ацуши-ку-ун, — Дазай равнодушно потягивается и распрямляет плечи. Боль его бесит настолько, что хочется уже потерять сознание, — зайди, нужна твоя помощь.       — С чем?       Дверь слегка открывается. Осаму ловит себя на желании резко распахнуть её, и кладёт свои руки на пояс. Они прямо чешутся от стремления скрестить их на груди.       — Подержишь душ, пока я промываю это, — Дазай сам себе кажется каким-то наигранным, показывая на рёбра. Ацуши вцепляется руками в свои бриджи, смотря то на рану, которую сделал, то быстро пробегаясь глазами по худому и полному шрамов торсу. Собирается снова извиниться, и Осаму впихивает ему в руки насадку для душа.       Живот фантомно чешется — он слишком чистый. На нём шрама нет, кожа совсем не плотная, как на других частях тела. Нет некой защиты. Очень, очень хочется попросить Ацуши не смотреть на живот, или закрыться чем-то.       — Ацуши, ты точно хочешь использовать для лечения именно кровь? — красная жидкость впитывается во влажное полотенце, которое Дазай пока приложил к ране. Начинает шуметь вода. Она бьёт со странным звуком дно ванны, и воздух становится теплее — Ацуши подходит, чтобы помогать.       — Чтобы вам было удобнее, — Накаджима перевёл краник вправо, и вода полила из душа.       — Я, на самом деле, немного опасаюсь, — Осаму улыбнулся и повернул голову к Ацуши, — лучше бы скорее приступить, пока твой наставник не потерял слишком много крови.       Ацуши опускает на него, опирающегося животом на бортик ванной, взгляд. Дазай этого не видит, но чувствует, как лопатки хочется свести от существования этого взгляда. Они промывают рану от грязи.       — Если она срастётся неправильно, не везде, или для этого понадобится больше времени, чем тогда, вам может стать хуже или вы можете умереть, — понимает Ацуши его намёк. — Я всё ещё могу вызвать скорую. Или сами до больницы дойдём, да?       — Примерно на этом месте, уже третий шов будет, — сообщает Дазай со смешком. Он поморщился слегка от мягких прикосновений к разрезу, когда Ацуши пытался вытащить из хлюпающей водой и кровью раны травинку.       — Я не хочу, чтобы вы испытывали ко мне отвращение из-за того, что метод с кровью не сработает или из-за того, что я…лижу… ваши внутренности, — сообщил Ацуши со всей серьёзностью, а Осаму указал на кран, посмеиваясь.       — Я буду испытывать только благодарность. Зачем зацикливаться на чём-то, в любом случае? Ты поможешь мне, и мы об этом, — Осаму поднялся, ощущая небольшую слабость (помимо боли), и стал падать назад. Для того, чтобы Накаджима его придержал, — просто забудем. Сделай уже что-нибудь.       Ацуши с беспокойством пялился на стекающую кровь. Осаму ему казался очень слабым сейчас, и ученик не мог не кивнуть. Дазай благодарно (хмыкнув мысленно) опёрся на него и позволил вывести себя из ванной, посадить на футон. «Он же просто человек. Обычный, тоже имеющий свои слабости человек», — это было почти написано на лице Ацуши, который переносил, хоть и с трудом, даже то, что его насквозь протыкают или фаршируют пулями.       — О, чёрт, она уже засыхает, — спохватился Ацуши, и резко наклонил лицо к ране. Дазай застыл в предвкушении, облизывающем пламенем, но кохай остановился. Прямо совсем рядом с действительно мешающей неприятностью, и стал говорить, понизив голос, — Я же понял правильно? Лучше лечить вас слюной?       И почему же он вынужден чувствовать на таком чувствительном участке тела дыхание, а не что-то лучше и приятнее? Может, потому, что Ацуши, к сожалению или к счастью, имеет своё мнение об этой ситуации и не собирается просто делать, что ему говорят?       — Это быстрее, — Осаму лёг на левый бок и вытянул руки вперёд. Ожидание, пока его голой кожи касаются пальцами (могут ли живот и шея не чесаться так сильно от своей незащищённости?), то ли утомительно, то ли будоражит. Накаджима явно нервничает, и срывается с места, получая только недоумённый взгляд из-за плеча в ответ.       — Мне нужно помыть руки, — уверенно сообщает Ацуши, и Дазай легко кивает.       — И очистить ротовую полость, — дополнил наставник, прикрыв глаза. Футон был постелен совсем рядом с батареей, и слегка были слышны звуки из других квартир. Батареи соединяли весь дом, что давало не самую приятную возможность слышать, что происходит у остальных агентов. Чаще всего, что-то стучало. Но сейчас, поздно вечером, было тихо — даже если и не спали, никто особенно не шумел. С каких это пор главной причиной дожить до вечера стало кратковременное удовольствие? С этим нужно завязывать, потому что главной причиной дожить до вечера должно быть вечернее самоубийство.       — Н-наоми, прекращай, мы это уже обсуждали! — по ушам ударил искажённый через батерею голос Танидзаки Джуничиро. Стала нарастать неразборчивая возня, в которой сложно было узнать какие-либо слова, да и необходимости не было.       — Ацуши, долго ты там ещё? Я почти кровью истёк! — напомнил Дазай, приподнявшись на футоне так, чтобы его не было сильно слышно по батареям. Ацуши из ванной ответил что-то неразборчивое. Осаму плюхнулся обратно на футон, тяжело вздохнув. Спор Танидзаки всё продолжался, не стихая, и, кажется, даже набирая обороты, когда Ацуши вышел из ванной и присел за спиной Дазая.       — Они так громко спорят, — кажется, Ацуши поморщился. Осаму, в любом случае, больше интересовали повторяющиеся прикосновения, чем реакции. Зачем вообще прикасаться руками к его голой коже, если можно просто начать?       Голоса брата и сестры звучали на всю комнату непохожими на человеческую речь криками и смехом, края разреза на теле Дазая аккуратно отводились друг от друга пальцами Ацуши; Осаму расслабил тело и захотел закрыть глаза, но существовала опасность уснуть. Накаджима напряг щёки, смочил язык слюной, и быстро ввёл его в рану. В мышцах Дазая, под его кожей, язык Ацуши с чавканьем задвигался. Смех Наоми, пока они были так близко к батарее, стал бить по ушам.       — А-ах!.. — с наслаждением издал Осаму. Все звуки из батареи неожиданно стихли. Дазаю не хотелось, чтобы они возобновлялись, ни в коем разе. Ученик не обратил на него сильного внимания, помня про прошлый раз — тогда реакция была такой же. От Осаму ещё раздался негромкий протяжный вздох сквозь сжатые зубы. В чужой квартире наступила тишина. Грех было не похихикать над этим, одобрительно мыча что-то невразумительное.       — Можешь сильно нажать двумя пальцами себе под ушами, — предложил Дазай, ощущая своими чувствительными внутренностями, как язык Ацуши сокращается и дёргается, пока кохай пытается выделить больше слюны, — там слюнные железы, и слюна будет идти лучше. — от постоянных сокращений и таких движений языка возникало желание поджать ноги, вот, что ему мешало. «Я покраснею, я точно покраснею», — подумалось ему, а Ацуши «покинул» его рану. Она тотчас же стала болеть.       Осаму обернулся. Накаджима пил воду — принёс из ванной стакан. Она слегка смешивалась с кровью, появившейся не только во рту Ацуши, но и на губах, и вокруг них. Мальчик-тигр. Логичнее было бы встретить его таким.       — Тогда я не обратил внимания, — пробормотал Ацуши, отставляя стакан и снова наклоняясь над чужими рёбрами. Говорил тихо, чтобы его слова не стали достоянием общественности, — Там внутри так мягко, Дазай-сан, — Накаджима ответил на его прожигающий взгляд с лёгкостью, и хотел добавить что-то ещё, возможно. Не стал.       — Конечно мягко, это же мясо, Ацуши.       «Насколько бы ни была твёрдой кожа,» — продолжил свою мысль светловолосый, в голове, — «даже если она покрыта плотными шрамами, какой-то защитой, или панцирем,» — противная на вкус рана снова окружала его язык, но то, насколько она мягка, и как на плотные стенки можно было давить, было как будто приятным, — «внутри всё остаётся абсолютно уязвимым, у любого живого существа. Дазай — не исключение. К сожалению для него же».       Это даже могло показаться чем-то пошлым, особенно эти стоны боли Дазая, но только до тех пор, пока не проглотишь случайно немного крови.       Он шевелится, дышит и издаёт звуки. Но Ацуши не может избавиться от ощущения, что наставник мёртв. Настолько ему всё равно, что происходит, как будто это нормальная вещь, не стоящая внимания, как шнурки завязать. Как и во время тренировки, он ведёт себя не как обычно. «Будто мысленно он не здесь» — по плечам пробежали мурашки. Старшие и авторитетные личности пару раз говорили Накаджиме, что над некоторыми вещами лучше не задумываться. «Это никуда тебя не приведёт и это не твоя работа» — если дословно цитировать. Или Куникида сказал «не твоя забота»? Уже и не вспомнить. И Дазай-сан очень подходит под категорию того, о чём бессмысленно раздумывать на таком глубоком уровне. И всё-таки… Если он не здесь, то где он?       Когда он становится таким, то пугает. Появляется чувство, что через некоторое время Осаму действительно совершит суицид — окончательный и бесповоротный. В смысле, настоящий.       — Ты там не задохнулся в крови ещё, Ацуши-кун? — Дазай перебил его размышления. Язык еле выскользнул из изрядно уменьшившейся раны. Она теперь выглядела как пулевое отверстие; оттуда протянулась красная ниточка слюны до кончика языка Ацуши, и разорвалась, как только Накаджима поднял голову, осталась на теле наставника. Нормальному человеку могло стать дурно от этой картины.       — Просто немного задумался. Я не сделал вам больно? Я имею в виду… какие-то неосторожные движения, — Ацуши сглотнул попавшую на язык кровь, инстинктивно избавляясь от чего-то, покрывающего этот орган. Кажется, по виску Дазая скатилась капля пота, как если бы ему стало больнее сейчас (что возможно, если количество слюны влияет на скорость лечения).       — Это сложно разобрать, — туманно ответил Дазай. Неосторожные движения Ацуши нравились ему больше осторожных. Голос действительно приходилось сдерживать, а то он был бы совсем подозрителен. — Видимо, всё хорошо, — Осаму отстранённо улыбнулся.       Ацуши удовлетворился этим ответом и вернулся в прежнюю позицию. Он случайно лизнул кожу Дазая, и того передёрнуло. Причина была ему неизвестна, да и наплевал он на неё, когда в полную силу снова заработала регенерация. Рана в этот раз по какой-то причине срасталась не равномерно, не от дна, а с боков. Не то что бы это… — Осаму сглотнул собственную слюну и сжал простыню одной рукой — не то что бы это ему как-то не нравилось. Лишь насторожило.       Ацуши решил, что крутить языком по всем краям узкой раны — хорошая идея. Это её скорее растягивало, чем лечило, но в квартире не было ни одного человека, который был бы против такого. Дышать получалось только очень медленно и глубоко. «Пулевое отверстие» сузилось настолько сильно, что язык Ацуши был для него слишком большим. Как можно догадаться, рана рвалась из-за этого, как только стягивалась до определённой точки.       — Что-то не так, — откашлявшись, сообщил Ацуши, — Мне кажется, это связано с вашей способностью, — предположил он в смятении. В прошлый раз рана была больше и глубже, но никакого сопротивления «Исповеди» не последовало, вот, что его смущало.       — Кажется, ты прав, — Осаму разочарованно выдохнул из-за замены удовольствия болью (снова), — Давай, уймись, «Неполноценный человек», — скучающе протянул он, понимая, что Ацуши закатит глаза.       То сознательно, то бессознательно, способность Дазая и вправду действовала. Может, из-за его отвлечённости… Или по другой причине… …Плевать, если не юлить, он просто не хотел, чтобы это кончалось. Сначала ощутил присутствие способности из-за бессознательного стремления не заканчивать, позже использовал сам. Из-за этого, та слюна, что ещё находилась на языке Ацуши, не помогала регенерации, а действовала только та, что уже была в ране, и уже к Ацуши не относилась; это если придерживаться теории Накаджимы. Может, будь он Йосано, и будь у него на руках результаты исследований, он мог бы сказать больше и точнее.       — Попробуй ещё раз, Ацуши-кун. Я постараюсь это контролировать, — заверил Осаму. Страдать ерундой с этого момента он больше не собирался — только дать Ацуши закончить, отправить домой, и вычеркнуть из своей головы ненужную информацию.

***

      Осаму потянулся на футоне, так и не удосужившись «замотаться» после того, как Ацуши неловко ему улыбнулся и ушёл домой. Симпатичного вида петля качалась под потолком на лампе, просто как декоративный элемент. Мужчина смотрел, как она болтается, пока верёвка не прекратила раскачиваться.       Есть ли смысл вообще общаться с Ацуши?       Пальцы прошлись по голым рёбрам. На этом месте, где Ацуши вонзил нож, действительно уже было два шва. Кожа стала чистой по всей длине пореза, и теперь швы прерывались. Это место тоже осталось без защиты, как и живот.       Обнаружилась короткая интересная реакция; если положить левую руку на рёбра, а правую на живот, появляется небольшое томление, а щёки окрашиваются в бледно-розовый.       Определённо, больше без таких физических контактов. Если сначала всё расценивалось, как попытка получить новый источник удовольствия, то сейчас собственные эмоции пугают. Такими они Дазаю совершенно не нужны.       Сегодняшняя тренировка действительно была самой убогой и бессмысленной в его жизни.       Ох, надо бы забрать почту через, примерно, десять минут. На его имя приходит столько всякого разного мусора, что часто почтальон не может впихнуть это в его ячейку для писем. И посмотреть, снова ли отсутствуют его любимые письма на красной бумаге, написанные чёрной ручкой.       Она следила за ними. Она точно за ними следила, просто не могла увидеть и узнать всё. Могла лишь зайти в коридор и слушать звуки по батареям. Это её максимум в слежке.       — Давайте сразу мне, — предложил Дазай худощавому почтальону, спустившись в застёгнутом плаще, закрывающем отсутствие рубашки. Мальчишка носился из машины в коридор — не все письма вмещались в руки, носил партиями. — Те, которые на имя Дазая Осаму.       — Ах, я помню вас, — почтальон явно обрадовался, — Только вам в этом доме приходит так много писем.       Парень стал передавать ему пачки конвертов. Один красный среди них действительно был.       Расшаркавшись с парнем из доставки, Дазай поднялся обратно в свою комнату и скинул плащ. Все письма были вывалены на пол и распластались на нём. Красный конверт привлекал внимание. Ещё привлекательнее был помятый плотный конверт, но Осаму решил хоть слегка следовать плану девушки-яндере(?), и потянулся к красному.       Ничего необычного — как и всегда, надпись в середине листа «Смотри только на меня». И ради этого «пугающие» письма исчезли на два месяца, чтобы так нетриумфально вернуться? Осаму даже не интересно, подготовила ли она что-то ещё.       — Милая, проверять кучу писем — это не то, чем мне бы хотелось заниматься хоть когда-нибудь, — пробормотал он, вскрывая по очереди белые конверты. В них снова были лишь бумажки с этой знакомой ему надписью «Смотри только на меня». До выпуклого конверта тоже дошла очередь, но он был последним, — И что же здесь?       Скомканная фотография. На белой стороне разбирался вопрос «Кто это?», написанный компульсивным почерком. На помятой и не самой качественной фотографии можно было узнать Накаджиму Ацуши.       — Теперь ты хочешь навредить Ацуши-куну, Я-подложу-тебе-бомбу-тян? — вздохнул Дазай, в который раз почёсывая свои рёбра. На белой окантовке фото тоже была надпись, мелкая-мелкая, написанная азбукой, для удобства. Пусть текст и не был неожиданностью, сердцебиение Осаму стало громким, и пришлось нормализовывать его. Глаза с отвращением смотрели на маленькие буквы на измятой фотографии.       «Это им были вызваны твои стоны?»       Как Дазая всё-таки бесит эта… девушка.