Попытка помощи

      Ацуши много о чём думал и не думал, одновременно. Вернее, он о чём-то начинал думать, а потом останавливал себя, потому что терялось время (которое можно было бы потратить на сон), ситуация не располагала или мысли были не самыми простыми. После отмены мозгового штурма из-за последнего варианта, Накаджима чувствовал себя очень тупым. Злит его это или просто расстраивает, не важно. Он просто это не любил.       Мысль иногда казалась неподъёмной. Особенно, когда дело касается людей. Например, преступников; людей, действия которых противоречат их словам; девушек; людей без комплексов. Очень-очень многих людей Ацуши не понимал, если быть честным.       И из-за этого ему сложно приходилось с этим поручением Дазая. Ацуши мог действовать по аналогии, подставляя типажи характеров сталкеров, но это тропа зыбкая и болотистая. На ней возможно утонуть. Представить, зачем конкретно кому-то таким заниматься, он не мог, и это сводило его с ума.       Может, именно поэтому главным планом Ацуши было обратиться в полицию с фотографией. Он снова и снова ворочался, пытаясь устроиться поудобней (жёстко, неустойчиво, слишком мягко, рука затекает…) и думая. Надеясь, что хоть как-то он к чему-то придёт своими силами.       Дазай вообще ничего не говорил о деле, ему будто не казалось это важным. Ничто сейчас не тревожило Накаджиму сильнее, чем мысли наставника. Он был… странноватым, да, странноватым, с того момента, как узнал о переносе регенерации Ацуши. Или с того дня, в который они начали тренироваться. Ацуши сам слегка не рассчитал там и тут, он признаёт: атаковать, вредить наставнику и резать его — это определённо не то, что он планировал делать хоть когда-либо. А делал он это с абсолютно однобоким взглядом на ситуацию, руководствуясь посылом «кажется, так будет лучше». Конкретно про сегодняшний случай идёт речь. Надо же было — в пылу захваченности возможным успехом! — сдуру сделать такое, а потом согласиться делать это снова. Появись там «Ацуши из будущего» на несколько секунд, он бы извинился и зарёкся делать что-то такое неожиданное и неприятное в дальнейшем. А не корчил бы из себя какого-то эксперта!       То есть, они… они, кажется, договорились найти подходящее время и место? Чтобы продолжать это делать. И чтобы Дазай-сан избавился от ожога. Капелька логического мышления подсказывает Ацуши, что так просто всё не закончится, а наставник будет просить помочь ещё и ещё, пока они не избавятся от всех шрамов на теле. И тогда… он перестанет носить бинты? Будет странно, вот честно. Повязки настолько срослись с Дазаем, в восприятии ученика, что представить того без них если не невозможно, то очень сложно. Ещё и с чистой кожей — нонсенс!       «Надеюсь, он скажет, что носил их просто так, если такое случится. И не будет никому говорить о моей способности», — подумал Ацуши, ещё раз поворачиваясь. Что-то не горит он желанием помогать кому-то ещё. Как и желанием выслушивать нотации от Йосано на тему «Почему ты кретин: 10 пунктов». Ему ведь запрещается этим пользоваться.       Помочь лишь Дазай-сану? Не вопрос, тот этого заслуживает, как никто другой. Ацуши, иногда, от уважения, смешанного с сильной симпатией, готов всё тело ему вылизать, лишь бы только был больше доволен своей жизнью. Этим он, скорее всего, взаправду будет заниматься, просто не всем телом сразу, а по частям.       Эти мысли свернули куда-то не туда, лучше забыть о них.

***

      Дазай на самом деле хотел больше никогда не пользоваться возможностями регенерации Ацуши. В конце концов, зачем тратить время на того, кто всё равно скоро умрёт?       Он планировал забыть это также бесповоротно, как забываешь возраст любимой тётушки, подруги не менее обожаемого дяди, с которыми ты раз в десять лет видишься. В общем, забыть и не считать это важным, совсем. Его кожа чешется только от восприятия этого как чего-то приятного, от воспоминания. Которое, на самом деле, способно и потерять свою сладость, стоит Дазаю только захотеть испортить себе настроение. Он не хочет. Он же не мазохист, всё-таки (да, этот факт больше не подвергается сомнению, чувствовать боль всё ещё ни капли не приятно). И то, что он себя уязвимым без шрамов чувствует, так себе. С глаз долой, из сердца вон физические напоминания о получении этих ранений — будто они представляли хоть какую-то ценность! Смешно.       Дазай планировал забыть об этом, но в итоге, тем же вечером написал Ацуши пару сообщений, буквально ужасающих своей тошнотворностью, если воспринимать их превратно. «Не хочешь сделать попытку помочь моему телу?» — жуть полная. Ацуши-кун должен был скривиться, увидев такое сообщение. Увы, ученик даже не читал его, и оценить дешёвый юмор не смог.       Он не захотел отказываться от положительных эмоций — к сожалению, всегда был на них падок, зависимый по жизни, ага. Плевать, что они оборачиваются тонной чего-то неприятного, оно ведь всегда так происходит, и сопротивляться смысла нет. Ацуши хороший, очень хороший, но Осаму не всегда считал это положительным качеством. Сейчас считал.       Ему также нравится считать, что ученик ему приятен потому, что он особенный, способный и неглупый. Дазай даже подумал с интересом — что же там с этой девчонкой? Как Накаджима разгадает загадку, и разгадает ли вообще? Будет просить совета у каждого второго или сам станет пробираться и спотыкаться, разгадает загадку быстро или дело займёт недели, месяцы?       Он готов передумывать эти мысли по несколько раз, лишь бы не оказаться с пустой головой в руках у бессонницы.

***

      После сна, короткого и прерывистого (Дазай успел перекрутиться по всему футону, пытаясь уснуть, простыни и подушка стали жаркими, про одеяло лучше и не заикаться; это не считая отвратительных ощущений от соприкосновения ткани и голой кожи, о, они его бесили!), Осаму заглянул в свой холодильник. В нём, ожидаемо, ничего не просроченного не оказалось, и тогда он проверил шкафчики, в которых могла быть какая-то крупа. Её не было.       Отлично понимая, что поход в магазин за едой ему радости не принесёт — хотя улица, в отличие от его дома, была солнечна и приветлива — Дазай намотал доведёнными до автоматизма движениями белые тряпки, именуемые бинтами, на себя. Впервые за неизвестно какое время позвонил напарнику, растянув губы в улыбке — не зря же Тайра Бэнкс* говорила: «Улыбайся!».       — Дазай? — грубый голос спросил с подозрением, очевидно, не веря в такое диво, как звонок Осаму.       — Ты сейчас идёшь на работу, Куникида? Рад, очень рад. Я, кстати сегодня тоже приду если не вовремя, то очень скоро. Решил поверить тебе в том, что работа — это главное!       — Что ты натворил, Дазай?! — Осаму успел отвести руку и не оглохнуть от крика прямо в ухо.       — Так сразу и «натворил», — недовольно пробубнил брюнет, притворно вздыхая в трубку. Он вышел из своего дома через балкон, но не во внутренний двор, а к балконам на первом этаже. Чем дольше он молчал, тем сильнее Доппо начинал волноваться как за сохранность своих вещей, так и за сохранность всего мира в целом. Дазай догадывается, что тот даже остановился посреди улицы, напряжённо сжимая трубку и не менее напряжённо думая, как утекают минуты и сдвигается его график. — Просто решил в кои-то веки тебя не нервировать. Ты рад? — спросил, ковыряясь запасным ключом в замке чужой квартиры. Если у Дазая нет еды, то она точно есть у его напарника, причём приготовленная, а не покупная (а готовил Куникида очень и очень хорошо. Пропадает ли что-то из его холодильника, замечал очень плохо; вообще не замечал).       Судя по молчанию с «другой стороны», блондин почти поседел.       — Не приходи вовремя. Приди немного попозже. Совсем чуть-чуть, — сказал Куникида, а Дазай рассмеялся, уже заходя в чужую квартиру и предвещая вкусный завтрак. Живот готов был петь серенады и убивать всё остальное тело. — Я серьёзно.       — Как скажешь, — пропел Осаму, а Доппо ещё сильнее занервничал, от слишком лёгкого согласия. — Так и знал, что ты так отреагируешь. Может, мне всегда говорить, что я приду вовремя, и ты будешь просить меня опоздать?       — На работе вовремя, и ни минутой позже официального времени! — рассвирепел Куникида — Дазай слишком часто так его подлавливал, вот и сейчас блондин подумал, что над ним просто хотели посмеяться. Вторженец просто пожал плечами и завершил звонок. Поесть он всё ещё успевал.       Осаму разулся и прошёл вглубь той части комнаты, которую можно было назвать кухней, если бы присутствовали перегородки. Никакой оставленной еды с записочкой — даже обидно. Но это не помешало Дазаю залезть в холодильник и обнаружить там пару контейнеров.       Грея еду (по чуть-чуть из каждой коробочки, салат и рыба), брюнет ощущал зуд на руке. Между плечом и локтём, там, где находится ожог. Стык здоровой кожи и пятна явно вводил его организм в ступор, незавершённое лечение словно было какой-то мутацией. Поэтому старый ожог впервые за долгое время зудел. Ну, не сильнее желудка, предвкушавшего хорошую трапезу, пусть и скромную.       Скрыв следы своего преступления, Дазай прокатился до агентства на старом велосипеде (улыбаясь всем прохожим, что смотрели на него). Велосипед очень кстати оказался во дворе, всеми забытый, ржавый, и по пути чуть не развалившийся. Руки Осаму очень некстати испачкались ржавчиной, но на работу он прибыл точно вовремя, бросив велосипед на входе. Тот перегородил проход, когда упал посреди коридора. Так, о прибытии Дазая Куникида узнал по шуму падающего железа, отразившемуся от стен, и бодрому шагу. На весь коридор. Когда дверь распахнулась, ровно к началу рабочего дня, блондин уже стоял напротив неё. Он успел остыть, и то, что напарник пришёл секунда в секунду, напрягало его.       Накаджима с интересом высунулся из-за спины Куникиды.       — Ты пришёл. Вовремя, — сказал Доппо отрывисто. Он будто надеялся, что кто-то его разубедит. — На руках что, кровь?       Осаму поднял ладони на уровень их глаз и сообщил, глядя на настороженные лица (выглядело так, будто коллеги у окулиста зрение проверяли): — Ржавчина, — он осмотрел себя и добавил, цыкнув, — Брюки тоже испачкал. Я ехал на велосипеде, — объяснил он, сделав самое раздражающее лицо из возможных. Пятнышки на нижней части брюк были уже забыты.       — Ну, раз ты пришёл, то иди работать, — с подозрением сказал Куникида. Напарник точно что-то сделал, или сделает совсем скоро. — Там на столе новостные газеты… Просто прочитай и оцени, мог ли эспер быть замешан в преступлении. Ацуши, присмотри за ним, — добавил он на всякий случай, свалив на другого то, чем не хотел заниматься сам, и откланялся.       — Но я не собирался этого делать, — пробубнил Ацуши, складывая руки на груди. Дазай тоже частенько спихивал на него свои поручения. Девиз Вооружённого Детективного Агентства: не хочешь делать какую-то скучную работу — отдай Накаджиме!       — Выбора-то у тебя всё равно нет, — заметил Дазай, а ученик пробурчал что-то вроде «как обычно».       Присмотр свёлся к тому, что они сидели рядом, занимались своими делами и говорили всякие глупые вещи. Дазай придумывал их, не напрягаясь, а Ацуши, кажется, отвечал ему на полной серьёзности. Слегка отвлекало либо то, либо сё, включая раздражённый стык кожи. Дазай из-за него не переставая проматывал в голове вчерашний вечер.       — Я уже спрашивал, но с твоим игрушечным делом всё в порядке? Никаких затруднений? — спросил Осаму, по-светски не слишком интересуясь ответом.       — Да, я уже говорил. А вы не хотели неполной информации, — ответил Ацуши. Он забарабанил пальцами по столешнице, собираясь ещё что-то сказать.       — И всё-таки, что ты собираешься делать, Ацуши-кун? — спросил Дазай, помахивая перед Накаджимой газетой. Лицо Ацуши расцвело улыбкой.       — Сейчас я хочу отнести в полицию фотографию, которую сделал. Думаю, если они найдут её, то всё пойдёт быстро, — весело сказал Ацуши. Дазай смолчал. Положил газету на стол и засунул руки в карманы. — В наших базах ведь только различные эсперы. А в полиции её быстро найдут, — ученик продолжал щебетать.       Осаму не знал, куда деться от отвратного ощущения, что ему вроде бы и весело, но общим фоном горит яркое разочарование. Полиция, Ацуши, серьёзно, полиция?! Детективное задание, данное, на секундочку, детективу, парню сообразительному, который если бы захотел, смог бы отыскать девчонку и сам — и детектив решил обратиться в полицию.       — Можно было придумать что-то… особеннее. Полиция? — сказал Дазай, так, что издалека это могло бы показаться просто лёгким удивлением такому выбору ученика. Но Ацуши сидел слишком близко и явно увидел разочарование.       Накаджима вздохнул, надеясь помешать чему-то внутри оборваться. Даже если получилось, оно теперь в подвешенном состоянии, очень неприятном.       — Да? — ответил Ацуши на переспрос, не совсем понимая зачем.       — Да.       — Да…       «Какой замечательный разговор», — подумали оба, выглядя обиженными. Настолько, насколько обиженными могли бы быть Ацуши или Дазай. Накаджима снова поднял взгляд, потому что Осаму продолжал стоять у его стола, с этим странным выражением. Когда он успел встать?       Ацуши вздохнул, так, словно пытается успокоиться, и стал говорить, сдерживая собственную гневную реакцию: — Слушайте, простите, что я не так умён, как вы думали, ладно? — сказал он. Хотел продолжить объясняться, оправдываться, но посмотрел на Дазая и решил, что не надо. Надо наоборот — выпрямиться, сложить на столе руки, и говорить, смотря в глаза. Его задело, что он не оправдал ожиданий. Но в полицию он всё равно пойдёт. — В конце концов, во мне нет ничего особенного, — честно говорил Ацуши. Как раз это его почти не колыхало — он хотел донести всё в этих словах. Не учился быть детективом, стал им с бухты-барахты, и многое пробует в первый раз. От Накаджимы требовался до этого только физический подход и небольшая помощь. Не знает, как искать — вот, что хотел донести Ацуши. Что он обычный человек.       Дазай слегка дёрнулся — ему эти слова не понравились. У Осаму они часто крутились в голове, но признать, что Ацуши не во всём особенный, или, не дай бог, совсем не особенный, означало признать, что Дазай привязался к обычному человеку, интересуется и надеется на него из слепой веры. А Накаджима ещё и так уверенно это сказал, даже не виновато — просто как констатацию факта. Будто любой, кто оценивал выборы Дазая с незаинтересованной позиции. «Ода Сакуноске, вот, был особенным», — сказало что-то противное в голове. Он сам.       — Но я ещё подумаю над этим, — вот, что ещё сказал Ацуши. — У меня есть время. Они же пока, наверное, не будут высовываться, их видели, — наставник кивнул. Письма вообще могли прерваться на месяц после очередной бомбы. — И я хотел бы задать вопрос, — парень приподнялся, а Дазай наклонился, и никто, как обычно, не обращал внимания на их совещания. — Что насчёт того, чтобы вылечить вас?       Осаму по-тёмному улыбнулся. Он всё ещё был наполнен ядом от неожиданно сильного разочарования, и заговорчески сказал: — Если доктор узнает, думаешь, у нас не будет проблем?       — Поэтому я и спрашиваю. Это риск, — ответил Ацуши. У Дазая рука чесалась особенно сильно. К сожалению, тот день, когда он избавится от ожога, не сегодня. Зато, ученик сам предложил «лечение», уверенный, что наставнику настолько важно благополучие тела. И Осаму это нравится-нравится-нравится.       — У меня есть несколько старых ран на боках, — пробормотал Дазай, всё улыбаясь. Зря он допустил мысль, что в Ацуши из особенностей — ничего. Для того, чтобы выкидывать такие фортели, он подходит идеально.       Даже хочется попробовать повеситься накануне — и потом ощущать, как язык бегает по шее, сливаясь с ней по цвету. Просто сливаясь. Кажется, Дазай подсел на наркотик. Как его там — опиорфин? Надо будет когда-нибудь ученику сказать, что он его вырабатывает, кстати.       Для Ацуши это попытка примирения не начавшегося разлада. И Осаму сегодня снова будет дома, ждать. Накаджима снова придёт под вечер и потом не выспится.       После этого разговора они, что непривычно, почти друг друга игнорировали весь день. Дазай решил заняться каким-нибудь розыгрышем (ну и делами, параллельно), давно он их не устраивал. Точнее, не создавал одному конкретному человеку некоторые проблемы — украденная еда не считается.       Накаджима как-то потерялся из виду, и Дазай о нём вспоминал с глухим раздражением и сосущим чувством где-то под рёбрами. Уже после официального обеда спустился вниз, в кафе, внезапно поняв, что есть один раз в день недостаточно. Там он и увидел Ацуши — в небольшом окружении. Кёка и девушка с рыжими косами, явно иностранка. Осаму усмехнулся — для кафе, для себя, для сосущего чувства под рёбрами — и сел за столик. Он был как на ладони для того места, где сидит Ацуши — за стол Дазая старались не садиться, как раз из-за того, что приходилось на кого-то пялиться. Ученик заметил его — и если до этого блондину было просто неловко, то стало в два раза стыднее. Скорее всего, за рыжину с косичками, потому что возмущалась она очень громко, и, кажется, без причины. Осаму жизнерадостно помахал ладонью, и Ацуши съехал по креслу почти под стол.       Глупец, тебе предоставлен вагон женского внимания. Дазай остановился взглядом на своей любимой официантке, на её милом лице и симпатичной миниатюрной фигуре. Ну, как и у большинства официанток по всей стране, на ней была прелестнейшая форма. Сосущее чувство слегка угасло, но покинул стол Дазай не из-за стремления к прекрасному, а из-за проявившегося желания пищи.       Размешивая ложкой чай без сахара (пакетик которого, вообще-то, бесплатен, но ему отказали: должник, видите ли) и гоняя чаинки, Осаму с некоторой иронией думал о том, перекликаются ли симпатии к официанткам с симпатией к подчинённым, копающимся в ранах. И чувствует ли он себя цельным после этих мыслей.       Оглянувшись на рыжую девушку, прошедшую мимо, Дазай понял, что Ацуши и Кёка уже ушли наверх. Ему представился пищащий голос какого-нибудь шестилетнего ребёнка: «Ацуши-чана обидел Осаму-чан, поэтому он теперь играет с девочками!».       И впрямь, детский сад. Дазай поднял кружку и выпил слишком некрепкого чая без сахара.       — Ацуши-чан, — пробормотал он. Звучало слегка странно. — Ацу-чан, — протянулось уже более естественно. И звучало лучше. Правда представив, как кто-то называет Накаджиму «Ацу-чан», Дазай еле удержался от громкого «брр».       Ну, если бы «Ацу-чан» решил обратиться в полицию, Дазая бы это не удивило. Чего ещё ожидать от кого-то, кого так заискивающе называют. Осаму, в целом, могло понравиться что-то милое, но «милое» так же было для него синонимом к «глупому».       «Ацуши глупый», — подумал Дазай, развеселившись. «Ацуши глупый», — повторил ещё раз, покидая кафе, ощущая, как снова поднимается раздражение, как морская пена. «Ацуши безмерно глупый», — уже со злостью подумал он, бесшумно поднимаясь по лестнице. Он почти верил.       Он абсолютно верил в то, что больше не воспринимает Накаджиму как «своего» и снова откинул привязанности на должное расстояние. Забавно, что чем больше физического контакта будет, тем оно больше.       Так он для себя решил, вернувшись к улыбке и полной отстранённости от этих мыслей. Никакого смысла они всё равно больше не несли.