Попытка помощи

      «Я злюсь, а это то, чего мне хочется», — думает Дазай, хотя лучше не думать, чем заниматься убогим самообманом. Да, это то, чего хочется. По кайфующему мычанию понятно, что он не злится.       Даже Ацуши что-то подозревает, когда слышит это. Стоны над головой, всё время повторяющиеся, мало кто не заметит; воздух тяжёлый, напрягающий — так сказал бы любой эмпат, попав в квартиру Дазая Осаму. Здесь редко были испытаны положительные эмоции или приятные мысли. Комната выглядела так, словно в ней не жили, а пережидали, планировали переехать. Её атмосфера давила, и ученик, может, и не понимает, отчего, но отторжение чувствует. Дазай ограничивается просто тяжёлым дыханием и попыткой то ли зацепиться, то ли провести по простыне ногтями, разрезать её. Этого, разумеется, не происходит, и Осаму скашивает на Ацуши шальной взгляд. Если в предыдущие разы ничего такого не было, то сейчас его лицо постепенно становится красным. Он горит. Язык Накаджимы не так глубоко, как в первый раз, не так близко к сердцу, как во второй, но сейчас Дазай, кажется, вошёл во вкус. И не стесняясь, он стонет, как бы от боли. Хотя на самом деле ему просто пот-ряс-но.       — Одна уже затянулась, — сказал Ацуши слегка сипло, и прочистил горло. У него кружится голова от запаха крови. — Можно опереться на вас, вот так? — кохай положил правый локоть на футон, перекинув руку через Осаму. Грудью опёрся на бедро; Дазай с весельем осознал, что Накаджима почти весь находится на его штанах, и если стояк «порадует» их своим появлением, то Ацуши узнает это почти сразу. Естественно, Дазай говорит «можно». Этого же не случится.       Ацуши переливается под скошенным взглядом красивыми цветами, тёплыми мазками в холодной квартире. И Осаму хочет выключить свет, чтобы видеть ученика, но не видеть в нём красоты. Его прожигает чужим весом, непривычным. А на футон с ран на боку — чтобы разрезать их, Ацуши пришлось снова использовать тот нож — капает кровь. Видимо, всё это нужно было делать на полу.       Не нравится только то, что Ацуши выглядит смирившимся. Недовольным, подавленным, и ещё сотня таких слов, которые описывают кого-то обиженного. Дазай лишь снова мычит, стараясь не улыбаться.       Так, в тяжёлом дыхании, в доводящих до дрожи, чуть болезненных движениях (обвести, мазануть в центре, широко раздвинуть края разрыва свежего мяса), Осаму сказал, на выдохе, вызвав резкое выдирание языка из раны, когда ученик подскочил: — Ацуши… — Дазай просто устроился поудобнее, пока его не трогали, а Накаджима точно выглядел как человек, заподозривший подтекст. Или подумавший о нём, и сейчас Ацуши отгоняет ассоциацию. — Ты продолжай, не прерывайся, — улыбнулся Осаму. Когда он улыбался так нахально, с лица таинственным образом сходила краснота.       Ацуши снова на него навалился, и перед тем, как продолжить говорить, Дазай оставил в груди один вздох: — Я должен извиниться за сегодня, — Ацуши двигает языком медленно. Его губы, касающиеся незабинтованного бока, сжались и стали твёрже. — Надо было сразу понять, что ты не станешь делать как я, — сказал Дазай. У него только один был к себе вопрос: почему он вообще стал лезть в струны чьей-то души и в какие-то склоки (как обычно, ленясь искать ответ, а может, не желая — и это совершенно разные вещи)? Чужие волнения никогда его не интересовали. Почти. Зато сейчас его интересует то, что обезболивающее работает очень относительно, и именно смешение с болью приносит такое наслаждение. Не было бы боли — не было бы и другого, приятного чувства. Дазай снова стонет, из-за того, что Ацуши возится внутри яростнее. Это что-то разжигает, похожее на сильное возбуждение. — …Всё же задумано, как игра— ах, — Накаджима оставил одну рану большей частью залеченной и перешёл к другой. Она была чуть выше и кривая. — …А обратиться в полицию — это самое логичное решение, но оно лишено азарта. Поэтому мне и не понравилось, — дыхание Дазая стало медленным и глубоким, очень глубоким. Ацуши словно не обращал внимание на его слова, всё ещё был резким в движениях. Островки боли-безумия расцветали прекрасными бабочками. Осаму не хотел говорить, но для кого-то, кто вот такие удовольствия приносит его телу, пришлось. И даже почти с облегчением, — Не обижайся, Ацуши-кун. До меня тоже не всегда сразу доходит, я слишком зол для этого. Ты мне слишком небезра… — Дазай прервался, поняв, что ещё немного, и он сильно разомлеет, слишком. Он решил это контролировать и бросить фразу на полпути — всё равно она ему не нравилась. Учитывая, что говорил он, едва ли не мурча, и сейчас с беспокойством постанывал.       Признаваться, что его кололи эти глупые мысли весь день — сплошная мука, отравляет наслаждение и портит настроение. Накаджима, не приведи Господь, стал задумываться над словами Осаму, при том, что Дазай бы за свои слова не дал ни цента. На самом деле он разве так считает? Считает, что обратиться в полицию — самое логичное в ситуации решение? Да, с рациональной точки зрения, и нет, с эмоциональной. Накаджима не сможет собрать отпечатки и кожные волокна… У него нет доступа к полицейской базе… А в полиции есть всё это. Видимо, Ацуши знает то, чего пока не знает Дазай — а брюнет ясно говорил, что…       Осаму издал неопределённый звук и распахнул глаза. Где-то там загремели по наковальням тревоги стальные молотки.       Ацуши целовал его.

***

      Ацуши успокаивал своё дрожащее дыхание. Эти звуки смущают его, а наставник никак не объясняет их. Чужое тело (а все тела такие мягкие на ощупь? Ацуши просто редко кого-то трогал. Включая себя.) нагрелось, как в лихорадке. Накаджима не мог понять, что именно так его смущает, это ведь всего лишь Дазай. Всего лишь тело. Но чёрт, он очень сомневается, что из-за боли, которую ученик причиняет, так сложно сдержать стон.       И когда Дазай-сан стал говорить, он звучал довольно, выглядел довольно и стонал тоже довольно. Ацуши почувствовал, как у него затекают руки и ноги, а слюна пересыхает.       — Ацуши… — слишком гортанно сказал Дазай, и Накаджима не смог противиться желанию резко оторваться от своего занятия. Он чуть не подавился слюной, смешанной с чужой кровью, и шокировано смотрел вниз. Наблюдал, как красное пятно на футоне становится темнее. Но кажется, Ацуши показалось. Осаму посмеивался, предлагая ему не терять время зря, ученик сомневался и нервничал, чувствуя себя больным.       Ему на какой-то момент показалось, что Дазай заведён. Только показалось — и Ацуши хотел бы, чтобы мозги ему кто-нибудь выклевал, чтоб не думать такое. Тем более о своём наставнике. Какой же Ацуши пошлый! Хоть бы уши не покраснели!       Он касался с двояким чувством, волнуясь. Дазая интересуют только девушки, а Ацуши на них определённо не похож и, в целом непривлекателен. Мысль, просто мысль о том, что он мог понравится Осаму, — потрясающему человеку, и, скорее всего, очень разборчивому — заставила покрыться мурашками. И захотеть проверить. У Ацуши, на самом деле, язык почти онемел — совершать столько однотипных движений. А такая мысль о ком-то под ним, неизменно… унижала его и заставляла проваливаться глубже в отвращение к себе. Какой же. Он. Пошлый!       Но у него наготове было несколько оправданий, а придумать он мог бы ещё больше. Если бы их кто-то услышал, то сразу бы понял, что это оправдания ради оправданий. Для самого Ацуши они же прекрасно подходили.       Получая извинения, некоторое время назад такие желанные, блондин стал действовать увереннее и резче. В одежде стало жарко, сердце бухалось о грудную клетку, а Дазай всё стонал… И теперь Ацуши был уверен на процентов шестьдесят. За своими волнениями он и не заметил, как брюнет договорил, и теперь только скользящие звуки были слышны. И, разумеется, два дыхания.       Если он нравится Дазаю (если просто это допустить! Ну может же он кому-то нравиться?!), тогда всё их общение приобретает какую-то странную ноту. Интересную, пугающую и завораживающую. Да, чем больше Накаджима об этом думает, тем большей правдой ему это кажется. У них определённо была такая химия, какой не было ни у кого. Или ему всё это кажется? Все прикосновения и взгляды, вызывающие приятный трепет — ещё и у чёртового заката! — теперь виднелись чем-то большим, чем просто гордостью наставника за Ацуши.       Накаджима застыл на миг, облизнувшись, чтобы оставить на губах большую часть крови. Следующим его движением стал мягкий полу-поцелуй в рану. Он хотел позабыть обо всём волнении, но оно не уходило. И не нужно было, наверное. Ведь сейчас он по определению должен волноваться, посмотрев на всё под чуть другим углом. И целуя, так, как он бы целовал губы. То ли в благодарность, то ли просто из-за сильной своей симпатии, он (считая, что к нему испытывают чувства и ощутив на себе волну положительных эмоций), Ацуши решил вложить в этот недо-поцелуй душу. А Дазай внезапно затих, почуяв что-то неладное.       — Я надеюсь, их больше нет, — сказал наставник. Тихо и как будто «между прочим». Пламя внутри Дазая угасло так же быстро, как и появилось, и наступило что-то близкое к унынию.       — Да, они совсем как небольшие царапины, — тепло ответил Ацуши. Дазай почти ощутил, как парень улыбался, пока говорил. Его передёрнуло (не только от дыхания, проходящегося по боку — неприятно жаркого).       Ацуши кажется, что Дазай заволновался, понял, что его раскрыли. И потому Накаджима не спешил покидать тёплое место на чужом теле. Во что бы то ни стало, он хочет с этим разобраться, это ведь так волнующе — выпытывать чужие чувства и надеяться на них.       — Уже поздно, но, — голос Ацуши безумно тих. Осаму тонет в пожирающих его отрицательных чувствах. Ученик, с чрезвычайно воодушевлённым лицом, потянул свои руки выше и остановил пальцы на бинтах, — можно сделать так, что у вас вообще не будет шрамов.       — Так мы завтра не проснёмся, — ответил Дазай. Внутри заворчало неудовлетворённое его ответом нечто. Ацуши будто пытается быть искусителем, и чувство двоякое: с одной стороны, он словно знал, на что давить, но с другой, Осаму питает неприязнь ко всякого рода побуждениям, на уровне принципов. Брюнет уже давно в своих рассуждениях раскололся надвое. То, каким довольным выглядит Ацуши, наводит на некоторые мысли. И стоит ли поддаваться его настроению, отбросив своё, неприятное?       — Я всегда готов помочь, — чуть дёрнувшись, напомнил Ацуши и слез. Дазай наконец не ощущал чужого веса.       — А зачем ты поцеловал меня? — спросил он. Наклонил голову, изображая заинтересованность, и гадая, как быстро убежит после вопроса Накаджима. Улыбка Дазая должна была заставить его нервничать.       С появившимся на миг страхом Ацуши справился, и ответил. Его главной целью и причиной огонька в глазах стала «проверка» Дазая на влечение: — Я скажу, если вы дадите вылечить ваши плечи.       «Что-то изменилось», — подумал Дазай, смотря на чужую решительность. И этим «чем-то» было вот что: теперь не только Осаму получал удовольствие от процесса лечения. Ацуши тоже чрезвычайно на это напирал.       — Плечи полностью? На них много ран, прошедших по касательной, — заметил Дазай так, будто уже согласился. Ощутить эти доводящие почти до дрожи движения на (внутри?) своих плечах казалось заманчивым. В воображении почти появилось чувство, что он испытывал в тот момент, когда язык и слюна контактируют с… внутренностями. И лёгкий оттенок отвращения, несколько даже приятный.       — Необязательно, — сказал Накаджима. Слегка подступала усталость, пыталось проснуться объективное восприятие ситуации (тебя дома ждут, Ацуши!), но парень был слишком уверен в успехе своего эксперимента. Ему как никогда хотелось услышать от Дазая подтверждение своим мыслям! Хватит, он считает, даже одной раны. — По сути, они же давно зашиты и срослись, нужно лишь «починить» кожу. Это будет не глубоко и быстро.       — Шрамы не болят. Они мне не мешают, — продолжил препираться Дазай. Ацуши смотрел на него, как на кого-то родного, как тогда, на корабле за бокалом шампанского; и это было несвоевременно, неправильно и интересно. Что же себе такого напридумывал ученик?       — Да, они вообще не ощущаются. Как часть кожи, которая не принадлежит тебе. Чувствует слабо-слабо. Хотя вас это, наверное устраивает, — Ацуши вздохнул и совсем осмелел — улёгся головой Дазаю на ноги, совсем рядом с ширинкой. На него явно влияло то, что уже вечер, оборотень слегка ошалелый от логичного желания спать или от использования своих сил в тёмное время суток. Его рука провела по животу, который бинты не закрывали. — Как лучше? Как было тогда, или как сейчас?       — Тогда рана даже не успела ещё стать шрамом и болела. Не о том месте спрашиваешь, — сказал Дазай, вместо того чтобы сказать не нарушать личное пространство.       — Тогда, какое это было ребро? Левое или правое? — поинтересовался Ацуши, перенося свою голову-путешественницу на чужой живот. Осаму раньше не замечал в парне тактильности (или не хотел замечать).       — Правое, — сообщил он, и пальцы Ацуши тотчас оказались на том самом месте, где не было шрама. Каково было, если бы только такая мелочь заставила Дазая покраснеть?       — И как же теперь?..       — Непривычно, — брюнет ответил честно. Было ли лучше? — Не резать же опять.       Ацуши не убирал руку. Две половины Дазая кричали друг на друга, и одна хотела сказать Накаджиме, чтобы он продолжал прикасаться там, а другая была злая, рациональная.       И тревожилась.