Попытка помощи

      Ацуши проснулся ближе к пяти утра, как он думает. В шкафу тишина и темнота, и он не может точно определить. Иногда в общей давящей тишине (будто шкаф — его собственный вакуум, в котором можно бесконечно находиться и ничего не ощущать) он слышал, как ворочается за стенкой Кёка. Он старался услышать больше. Например, какие звуки в своей квартире производит Дазай. Было бы неплохо, если бы футон наставника располагался рядом, прямо за стеной, разделяющей их квартиры. Тогда Ацуши мог бы слышать его и волноваться меньше. Потому что на Ацуши иногда находит, он знает, что на него находит слишком иррациональное беспокойство. Оно, правда, проходит так же быстро, как появляется. Потом, когда Накаджима вспоминает, что не проверил то, о чём беспокоился (почти всегда это Дазай или ещё какой-то человек, так, небольшие подозрения) на него приступ внутреннего самобичевания накатывает. Накаджима слегка волнуется, надеясь, что ошибается…       Ацуши придвинулся к стенке и вслушался. Только тишина. …он боится, что его бросят.       Чем ближе он знаком с Дазаем, тем этот страх сильнее. С каждым днём новой жизни, когда всё привычнее прошлое уходит на третий (даже не второй) план, развивается эта боязнь, которой до встречи с агентством не было.       Они с Дазай-саном ведь готовы попробовать нормальные отношения, или они для этого слишком «коллеги»?       Ацуши перевернулся на бок и и провёл пальцами по своей стене, чуть вздыхая.       — Хорошего дня, Дазай-сан, — тихо сказал он, после чего поднялся и стал заниматься утренними обязанностями. Он в отпуске, может и сам приготовить завтрак для разнообразия, пока Кёка не до конца проснулась.       В последнее время они совсем мало разговаривали. Да уж, Ацуши забыл о ней. Это нехорошо. Это всё из-за того дела и ситуации с Дазаем (что его никак не оправдывает). Ему не нужно забывать, что у него есть настоящая подруга. Если он забудет, они друг от друга отдалятся.       — Доброе утро, — тепло поздоровался он. Кёка удивлённо перевела на него взгляд и улыбнулась. — Ты прости, что разбудил. Давай позавтракаем вместе?       — Мы каждое утро вместе завтракаем, — заметила Кёка, но поняла его. Вчера, например, они ели почти безмолвно, отчего ощущалась неловкость.       Ацуши некоторое время готовил, успокоившись слегка.       — Это дело такое странное. Всё время нужно куда-то ездить и звонить. Я немного боюсь испортить всё, что можно, — вздохнул он.       — Что ты собирался делать? — спросила Кёка, пока Накаджима подавал еду.       — Мне нужно встретиться с одним человеком и поговорить с ним. Может, он прольёт свет на эту историю. Я собирался позвонить ему, — Ацуши взял немного риса. Кёка задумчиво жевала свою порцию. Недовольной она, вроде, не выглядела (Ацуши побаивался, что соус перекипел). — Сейчас ещё рано звонить, и я не знаю, как подвести его к теме разговора. Он точно обозлится, — Накаджима сунул ещё кусочек карри в рот. Когда было, с кем обсудить происходящее, он становился немного спокойнее и соображал трезвее. — А как дела на работе? Происходило что-то интересное?       — Не особо. Нас с Кенджи-куном поставили работать в паре. Йосано-сан рассказала, что мы ищем педофила, потому нас и выбрали, — спокойно сказала Кёка, а Ацуши подавился. — Ты в порядке? — обеспокоилась она. Накаджима смотрел на неё, как на нечто диковинное, абсолютно понимая, что она не считает причиной такой реакции друга свои слова. К чему-то сложно привыкнуть.       — Да, в полном. Так что, поймали?       — Ну, через некоторое время он и слышать ничего не хотел о детях. Думаю, мы хорошо справились. Хотя работать с Кенджи-куном и сложно из-за того, что его слова не совпадают с действиями. И он предупреждает людей о своих атаках. Я немного лучше поняла его.       — Понятно, — пробормотал Ацуши. Кенджи он слегка недолюбливал, сам не знал, почему. — И кто же, на твой взгляд, Кенджи-кун?       — Истинный ребёнок.       Ну, Ацуши кивнул на это заявление. Так хотелось позвонить тому «Мисато», который являлся мужем подозреваемой. Время было крайне неподходящим, ещё и тема о сумасшедшей жене и мёртвом ребёнке. Накаджима чувствовал, что мужчину он не разговорит. Ацуши взглянул на свою подругу. Кёка девочка… Правда, ей всего четырнадцать лет. У неё милое лицо и приятный голос.       — Кёка, я могу попросить твоей помощи?       — В чём? — спросила она, сразу захватив его лицо взглядом.       — Человек, которого я хочу расспросить, должен будет отвечать на неприятные для себя вопросы. Он, скорее всего, вообще не захочет отвечать. Но если мы поговорим с ним вместе, тебе он, возможно, расскажет. Ты лучше располагаешь к себе людей.       — С чего ты взял? — пробормотала она. Её щёк коснулся лёгкий румянец. Ацуши сконфузился и не ответил ничего. —…Хорошо. Только сообщи мне, когда будет этот разговор.       — Правда? Спасибо, ты меня очень выручишь, — вздохнул Ацуши с облегчением.       Он задумчиво смотрел на то, как подруга собирается на работу. Сам Ацуши ещё и из пижамы не переодевался (которой служила старая приютская роба). Звонить так рано для назначения встречи совсем не по-людски. Стоит ещё хоть час подождать. Или два. Или три. Чему бы посвятить всё это время?       За Кёкой закрылась дверь. Накаджима едва успел попрощаться. Странно, что он раньше не заметил, как девочка стала слегка холодна к нему. Заметил только тогда, когда снова вернулось тёплое отношение. Вывод, что не нужно и даже нельзя забывать о друзьях, Ацуши уже сделал.       Быть может, ему стоит по имеющимся у него материалам пройтись. Сложить их вместе, разложить по полочкам, представить в голове. Дать наконец «подозреваемым» принадлежащие им имена.       Ацуши поплёлся к своей сумке, в которой так всё и хранил. Она была аккуратно раскрыта, и Ацуши начал выкладывать всё, что в ней было, на пол. На месте футона он расположил бумаги и вещи, пока ничего о них не думая. Он просто удивлялся, как у него, оказывается, много всего.       Ацуши сложил их как можно ближе друг к другу, чтобы легче было брать. Впервые он вгляделся в них внимательно. И впервые взял в руки швейный набор, который уже очередной день лежал у него без внимания.       Швейный набор. Косметичка серого непримечательного цвета, в которой хранятся нитки, иголки и ножницы. Ножницы, на самом деле, еле-еле в неё помещались, и косметичка очень сильно растягивалась, когда Накаджима клал ножницы и застёгивал её. Ацуши их вытащил. Он всмотрелся в фактуру ткани. Потом в опасные ножницы. Они были попользованными, с трещинками на лезвиях, чуть сточенные. И шарнир, позволяющий «щёлкать» ими, работал очень хорошо, не заедая, значит, вещь не новая. Металл не потемневший, что странно, а до блеска вымытый. И Накаджима помнит, что лезвия такими были ещё до того, как он сам их испачкал и отмыл.       Косметичка же повреждена только слегка. Она тоже старая, даже заляпанная чем-то, но эти ножницы в неё не клали, иначе бы образовались характерные следы — вещи не подходят по размеру. Или в ткани даже были бы дыры. В целом, очевидно она наврала о причине, по которой носит с собой такие длинные и опасные ножницы. Начисто вымытые. Но Ацуши всё равно продолжил рассматривать вещи, чтобы до конца во всём убедиться. Он открыл косметичку — нитки и иголки в ней действительно были. Если взглянуть на катушки и взять их в руки, на пальцах оставалась пыль, и становилось понятно, что нитки эти не были использованы ни разу.       Накаджима припомнил внешний вид преступницы. Она была в коричневом незастёгнутом пиджаке, чёрном жилете и джинсах. Здесь были коричневые нитки, и предполагалось, что ими она будет подшивать пиджак, если за что-то зацепится. Ацуши не помнит, были ли на нём видны нитки. Он бы вряд ли различил. Да только все катушки были «целыми», и ниток с них никто ещё не снимал. Это всего лишь очередная обманка для правдоподобности слов. И оправдания того, зачем девушка носит с собой ножницы.       Что ж, с этим он разобрался. Ацуши отложил швейный набор в сторону. Следующей он взял фотографию (а точнее, свой телефон с ней).       На не самом лучшем фото сложно было распознать эмоции. Свет странно падал. Да и видно не было ничего, кроме лица преступницы. Что странно для молодой женщины, она не была накрашена. Губы бледные, ресницы не выделяющиеся, и ещё под глазами небольшие мешки, которые даже некоторые мужчины предпочли бы замазать. Ацуши быстро написал Кёке вопрос, была ли накрашена та, которую подруга встретила первой. Через минуту пришло «нет». Накаджима потянулся за листом ксерокопии из паспорта, но отмёл идею сравнить её с фотографией. Всё-таки, ксерокопии фото — вещи правда ужасные. Так или иначе, он теперь может быть гораздо больше уверен, что не ошибся с теми, кого он ищет. Сначала он подумал, что девушки правда могли похоже накраситься, но на лицах обеих не было косметики. Как будто они не хотели выделиться. Пока логично.       Ацуши смотрел на фотографию ещё некоторое время. Он припоминал разговоры, тон голоса, взгляды. Но не мог вспомнить ничего, кроме общей картины. Накаджима далеко не настолько хорош в этом, как Дазай или Рампо.       Но ему в голову лезла навязчивая мысль о кое-чём другом. И те моменты так отложились в памяти, что и вспоминать особо не нужно, всё и так едва ли не просилось в голову. Вот такими моментами весь мозг Ацуши забит, от чего он не может нормально расследовать.       Очень легко было вспомнить моменты, проведённые за последнее время с Дазаем. И Ацуши захотелось попытаться… проанализировать их.       Это важнее расследования, — такая мысль теплилась в голове.       Ему мешал расследовать и лез в голову тот день, когда Дазай впервые обратил на него… Нет, не так, когда Осаму, в единственный на то время раз, отреагировал на Ацуши странно. Его голос в тот день. Его вздымающийся живот, который Ацуши лечил. Его попытки держать нейтралитет.       Ацуши вдруг резко всё вспомнил, и лицо покраснело от воспоминаний. Он оставил улики на полу и залез в свой шкаф, смущённо уставившись в стену.       Дазай-сану всё нравилось ещё тогда, Ацуши уверен. Он вздрогнул тогда, когда ученик в первый раз проник в него языком, а стон, который услышал Ацуши, был удивлённым. В забытье Накаджима схватил его за бёдра, вылечивая, и держал, пока Дазай не сказал убрать руки. Плоть Осаму была мягкой и внутри и снаружи, а его кровь будила в Накаджиме что-то звериное. Что-то, чего он не хотел избегать, но всё же противился, потому что прикасаться губами и языком к наставнику, пусть даже так, и вызывать у него тонкие стоны, почти всхлипы, очень…       Накаджима Ацуши закрыл глаза и спустил руку в пижамные штаны, со сбившимся дыханием представляя своего сенпая. …нравилось.

***

      Осаму не ворочается во сне, но хмурит брови. Потом улыбается. Хихикает. Вздыхает, так протяжно, что это похоже на стон.       (Позвольте автору прошептать следующую фразу.) Ему снятся очень приятные события.       Ему снится, как по холодному кафелю растекается багровая кровь. Как она течёт из его израненного тела, как в груди зияет рана, прошедшая так близко к сердцу, что страшно. Осаму не смог бы сказать, резали его или ели. Он может чувствовать лишь одно — как темнота расступается, а перед глазами появляется неправдоподобно засвеченное лицо.       Ангел, пришедший спасти его. Ангел, которого Дазай пачкает, взяв его светлое лицо в свои дрожащие окровавленные руки. Тот спасает его поцелуем, таким чувственным, будто Дазай никогда не целовался, и его только что научили. Мелькает мысль, что это неправда, наркотик; но он её душит.       Он закашлялся, когда Ацуши-ангел стал вести языком по его шее — всё заживало за одно прикосновение, но Осаму не хотел так. Повинуясь его желаниям, в раны на груди проникал язык, и Ацуши трепетно дотрагивался до наставника. Осаму ощутил от этого бесконечное тепло. От него чуть слёзы на глаза не навернулись. Ацуши, Ацуши — в каждой ране Ацуши, каждую мысль стремится забрать Ацуши, и Осаму позволил себе унестись, почувствовать, как ему лечат сердце. Как будто его зазывают в тёплые семейные объятия, милые разговоры, не несущие никакого смысла кроме чистой радости, будни, не наполненные одиночеством, страстные ночи, слова благодарности, поцелуи, и Дазай так очаровался, что уже согласился мысленно раз сто.       — Я люблю тебя, — сказал Ацуши, собираясь чистыми от грешной крови губами его поцеловать.       Осаму проснулся потрясённым. Не отойдя ото сна и не позволяя ему ускользнуть, он смотрел в потолок, пока в груди слишком по-влюблённому билось сердце.       «Ацуши ничего мне не должен и не обязан «спасать» меня», — подумал он, коря фантазию и глубоко вдыхая, чтобы успокоиться. Дазаю такими темпами приснится, что Ацуши слизывает мясо с его костей. А что, большие кошечки так делают.       Ему в последнее время вообще не нравится думать об ученике. Он будто снова стоит перед рекой, думая Куникиде крикнуть, что вода хороша. Накатывает отчаяние. Отчаяние, скука и жалость к своему положению (которое создал тот же Дазай). С очередной мыслью об Ацуши он становится уязвимым. Во рту появляется кислый привкус, а в движениях — вынужденность, нежелание делать что-либо.       Осаму неуклюже поднялся, пошатнувшись от боли в руке. Он пережал покрытую красными пятнами область бинтами, надеясь, что на некоторое время это поможет. Было нелегко одеваться. Его поразила очень простая мысль. Кажется, она была порождена отчаяньем, или чем-то ещё, от чего Дазай хотел бы избавиться. Осаму нужно прямо сейчас прийти к Ацуши и прекратить цирк, пока не стало слишком поздно.       Чтобы сразу обозначить свои намерения, в квартиру Ацуши брюнет постучал. Он мог бы пробраться в окно или неожиданно позвонить, но тогда во всём была бы доля шутки. Меньше всего Осаму хотелось обманывать Ацуши, когда ученик стал казаться ему чересчур важным.       В чужой квартире послышался резкий шум и беготня с некоторыми паническими звуками. Дазай удивлённо поднял брови, когда Ацуши открыл дверь только после того, как сбегал в ванную. Накаджима смотрел на него с натянутой неловкой улыбкой и розовыми щеками. Осаму натянул ответную.       — А почему вы не на работе, Дазай-сан? — спросил Ацуши. Осаму-то дома и на часы смотреть не стал, только проснулся — сюда.       — Понятие времени очень относительно, — протянул он. Ацуши был взъерошенным и не успел из пижамы переодеться. У Дазая появилось несколько вопросов в голове, от которых внутри зародился гнев. Нет сомнения, чем Ацуши занимался. Но о ком Накаджима думал в этот момент? Что именно он…       Дазай заткнул себя мыслями, что Ацуши взрослый парень, а самоудовлетворение ничего не значит, и успокоился.       — Если я понадоблюсь, мне позвонят, — ответил Осаму легкомысленно. Ацуши жестом пригласил того войти, и брюнет вдруг коснулся его руки́ и сжал. Руки Ацуши вздрогнули, будто он хотел вырвать ладонь, а сам ученик отвёл взгляд в сторону. — Я хочу поговорить.       — Тогда проходи…те, — сказал Ацуши, волнуясь больше обычного. На полу квартиры лежали какие-то документы и вещи, которые Осаму дал ему, как улики. Ацуши всё-таки старался над игрушечным делом. Это так мило.       Зря Дазай вспомнил о нём, об этой девушке, её бомбах и угрозах. Это навевало противоречивые чувства. Если думать о преступницах, как о людях. И Накаджима, на самом деле, с такой страстью это разгадывает, что грустно становится. Слегка.       — Ты же помнишь, я предложил встречаться, Ацуши? — сказал Дазай, сильнее сжав руку кохая. Она была тёплой; а Накаджиме показалось, что чего-то не хватает в словах Осаму. Точно, успокаивающего «-кун».       — Ну, да, конечно я помню, — протараторил Ацуши. Тон Дазая ему не нравился. Боясь потерять связные мысли (они вдруг захотели пойти погулять), Ацуши сглотнул и уставился на Осаму, слишком близко подходя к нему.       — Когда…мы встретились, я разложил тебя на шаблоны, — сказал Дазай, размеренно и спокойно. Секунду назад его взгляд был наполнен теплом. — И даже как человека не воспринимал. Просто как единицу, которой нужна была помощь. Не стану описывать изменение отношения к тебе, но уже к сражению с Гильдией ты приносил мне сильную гордость. И это не менялось до того дня… — Ацуши улыбнулся, и Осаму был готов к этому, но оно всё равно пошатнуло конструкцию его фраз. — До того прекрасного дня, когда ты предложил мне «лечение». И я…       Накаджима посмотрел на него со слишком большой надеждой, и Дазай не мог продолжать. Ацуши подумал, что наставник всё-таки договорил, и прикрыл глаза, слишком по-милому улыбаясь (вот, Осаму уже замечает за собой разглядывание чужого лица и приписывание к нему статуса «красивого»).       — Можно поцеловать вас? — спросил Ацуши, положив руки ему на плечи. «Зачем ты спрашиваешь, если делаешь, не услышав ответа?», — думал Дазай через секунду.       «И я воспринял тебя по-другому. Не как ученика и даже не как друга», — собирался сказать он. В его голове будто всё было разложено по полочкам, и текст в своей сути не должен был меняться. Он должен быть хотя бы произнесён, но вместо этого, Дазай с Накаджимой впервые целовались после того не_признания. — «Мне очень понравилось то ощущение, которое я получил при лечении. Оно было около эротики, но при этом таким странным. Оно нравилось мне всё это время. Но ты подумал, что нравишься мне, и был так уверен. Я просто не смог сказать, что восхищаюсь тем ощущением и не думаю о чём-то другом. Прости меня, Ацуши-кун. Меньше всего я хотел разбить тебе сердце. Надеюсь, этого не произошло», — хотел договорить Осаму, вместо того, чтобы с искренней нежностью и какой-то отравленной радостью касаться лица Ацуши и направлять неуверенные движения его губ. Мягкая темнота и счастье от поцелуев, такие обманчивые. И Накаджима тоже обманчивый, обманутый.       Осаму не сказал то, за чем приходил.       Должно быть, Ацуши и раньше в своём роде любил его. Любил странно, невинно и беззаветно. До того момента, как спросил о чувствах самого наставника. Тогда всё стало идти кувырком, через колесо и пару сальто. Причём таких, от которых обязательно сломаешь себе шею, потому что навыков тебе на этот прыжок не хватило.       — Может, выпьем кофе? — предложил Дазай, когда закончился очередной поцелуй. У Ацуши приятная на ощупь оче́рченная челюсть, мягкие и, к радости Дазая, неискусанные губы. Целовать Ацуши гораздо приятней, чем он мог представить (он не представлял, а сон давно уже забылся. Сны, они такие, ускользают).       — Лучше продолжим, — тихо ответил Ацуши, затем поцеловав его в щёку. Он слегка куснул её игриво, а Дазай почти против воли засмеялся. Осаму поднял голову и чуть сжал зубами его переносицу. Ацуши укусил его челюсть, ухмыляясь. Чтож, брюнет принял его предложение.       Осаму кусает подбородок — Ацуши тянется к чужому уху, Дазаю попадается шея и он оставляет слабый отпечаток на ней, и пробует кожу на вкус. Безвкусная, но мягкая. Накаджима пошёл нечестным путём и атаковал его губы. Это всё было забавно и дурашливо.       — Зачем мы кусаемся? — поинтересовался Дазай. Он слишком глупо улыбался. Ацуши явно считает его дураком.       — Это весело? — спросил Ацуши, прежде чем укусить его ещё раз (у губ) и потянуть вниз, на пол. Осаму удивлён таким развитием событий, но не сопротивлялся. В конце концов, кто тогда мальчишку в скулу укусит?       Так они взаимно хватали кожу у лиц друг друга зубами, купаясь в странном чувстве близости, возникающем при таких прикосновениях. Или это просто опять гормон такой, который вырабатывается вне зависимости от их желаний. Ацуши становился желанным. А Осаму ведь всего лишь не признался в фактах о своём интересе, не оборвал и не поставил точку. Слабый.       Осаму прикрытыми глазами смотрел на чужую кожу. Её цвет напоминал ему ваниль. «Ну, ваниль, так ваниль», — решил Дазай, не фанат сладкого. Куснуть под челюстью кожу, на шее Ацуши, казалось замечательным действием. Он в прошлый раз так её и не распробовал. Пришлось захватить кожу губами и втянуть, чтобы понять вкус. С сожалением убедившись, что вкуса всё-таки нет, Дазай отстранился от чужой шеи; на ней осталось симпатичное красное пятнышко.       — Там даже не скрыть! — воскликнул Ацуши. Его небольшое сердце сильнее застучало, и Накаджима схватился за свою шею, пытаясь найти засос на ощупь. Дазай, игнорируя возгласы и ворчания, ухом прижался к груди Ацуши. Сердце бьётся. Быстро и неровно.       Осаму посмотрел парню в лицо. Ацуши заметил и осёкся.       — Почему вы смотрите с такой маньячной улыбкой? — спросил он у Дазая, едва поймав его взгляд. Ацуши такой улыбки у него отродясь не видел.       — Потому что я маньяк, — сказал Дазай, перед тем как поцелуем сбить эти мысли Ацуши.       Есть в этом нечто приятное — в том, чтобы чувствовать, как сильно из-за тебя колотится чужое сердце. И даже не от страха. Жаль, что Осаму прижимал свою к голову не к пышной груди, но… В целом, Ацуши компенсирует всё собой. Тем, о чём можно повторяться бесконечно (потому Дазай в последний раз вспомнит и больше не вернётся к этому) — доверием и близостью. Ах да, так вот, власть над кем-то, ощущение того, что ты ему очень нужен. Это действительно почему-то кажется потрясающим.       Ацуши очень воодушевлён, но не делает попыток сделать большего, чем поцелуй или объятия. Осаму благодарен ему за это. Он всё ещё продолжает мысленно Ацуши оценивать и гонит мысли об оценке самого себя. Результаты получатся неутешительными.       — Значит, интерес зародился после того случая, — протянул Ацуши. Было видно, что его что-то гложет, но Дазаю даже не пришлось гадать, что, — Тогда давайте вас вылечим!       — Зачем? — завис Осаму. Он относился к этому резко отрицательно — нет, спасибо, оставь мне это ещё ненадолго.       — Чтобы мы перешли этот порог и всё началось по-настоящему, — ответил Ацуши и притянул его к себе. Дазай мысленно воспротивился, заволновавшись всеми своими шрамами и кипящей от нахлынувшего жара кровью.       В словах Ацуши есть смысл — но в чувствах Осаму нет правды! Той правды, которая понравилась бы Ацуши. И этот порог есть залог спокойствия Дазая, промежуточная станция. Безопасная и дрейфующая.       — Ацуши-кун, это вовсе необязательно, — насмешливо стал говорить Дазай, едва Накаджима коснулся его бинтов. Ацуши замедлился, разуверившись, и тихо извинился. Но рук он пока не убрал. — Мне не очень приятна боль, которую нужно вытерпеть, пока не начнётся лечение. И всё тело будет регенерировать долго, разве у тебя есть время на эти забавы? — улыбнулся он. Ацуши покачал головой, прикрывая веки. Он не заслуживает таких постоянных спусков с небес на землю и разочарований. Осаму положил руку ему на шею (держаться друг за друга они не переставали) — а сердце Ацуши билось равнодушно ровно. Рука брюнета чуть не дрогнула, но он просто принял эту информацию. Записал в лист ожидания, и предъявит себе же. — Мне правда не мешают старые шрамы. Давай просто ожог долечим и забудем об этом, если хочешь. Это приятно, но не настолько, чтобы… — в голове всплыл момент из сегодняшнего сна, и дыхание внезапно сбилось на миг. Осаму дал себе мысленную пощёчину. —…делать это главным.       Ацуши смотрел грустно-грустно, а потом глаза на секунду закрыл и его взгляд стал спокойным. Теперь уже у Осаму забилось сердце. О нет.       Ацуши потянулся за ещё одним поцелуем; Дазай мог только ответить. Казалось бы, вот только-только они игриво покусывали друг друга. Брюнет провёл рукой по чужим волосам, словно только их заметив, и стал наматывать на палец отросшую больше других белую прядку.       — Что там на полу? — поинтересовался он. Ацуши вздохнул.       — Я хотел собрать вместе всё, что пока нашёл, и внимательнее над этим подумать, — сказал Ацуши, отпустив его. Он улёгся на пол перед «уликами». Дазай лёг рядом и привалился головой к чужому плечу, сжимая зубами нижнюю губу. Ученик не ушёл от его прикосновений, но… никак не отреагировал, и это заставляет слишком сильно волноваться.       — Вы не хотели преждевременно что-то знать, так? — спросил Ацуши.       — Да.       И Ацуши стал пытаться размышлять над делом дальше.