Попытка помощи

      — Здравствуйте, — говорит Ацуши. Он старался не дать понять о том, что раздражён, слегка расстроен и запутан. Дело клеится. Дазай — нет.       Кудо Мисато был одним из тех людей, что зовутся «серьёзными». По крайней мере, такой вывод Ацуши сделал. Когда Накаджима позвонил ему, мужчина выслушал его слова, не перебивая, и согласился ответить на вопросы. Сейчас на Ацуши смотрели два льдисто-серых глаза человека, который нервничает от происходящего, но никогда об этом не скажет.       Присутствие Кёки ситуацию не очень спасало. Она могла помогать Накаджиме, только находясь в агентстве, поэтому встречу пришлось назначить здесь и предложить сесть на диван для посетителей. О, Ацуши и не заметил, как Кудо-сан тоже поздоровался.       — Как давно вы видели свою бывшую жену? — спросил Ацуши. При более внимательном просмотре документов он обнаружил печати о расторжении брака у супругов в паспортах. Пока они лежали с Дазаем, и брюнет вдруг начинал сбивать Ацуши с толку и говорить, например, об алкоголе: «А ты в первый раз выпил на яхте, Ацуши-кун?». Накаджима отогнал эти мысли и стал наблюдать за реакциями Кудо.       — Я не видел её уже очень давно. Последний раз мы встречались где-то полтора года назад. В чём именно её обвиняют? — спросил мужчина очень равнодушно. Как будто он просто выкинул из своей жизни и ту девушку, и свои к ней чувства, если те когда-то были.       — Она может участвовать в терракте. И важна любая мелочь, по которой мы сможем узнать, почему она это делает, — сказал Ацуши. Брови мужчины взлетели ко лбу, но как-то наигранно. Накаджима почти не соврал, их обещали взорвать, в людном месте, возможно.       — И чем я могу помочь?       С каждой минутой Кудо и его напряжённость нравились Ацуши всё меньше. Он положил руку на столик между диванами — это был условный знак.       — Кудо-сан, что вы можете рассказать об истории знакомства со своей женой? — спросила Кёка деликатным тоном. Ацуши взял со стола чайник и налил в кружку чай, прислушиваясь. Кудо вздохнул. — Где это произошло, какой характер был у неё, было ли что-то необычное в её поведении?       — Я не думаю, что она могла быть в чём-то замешана уже тогда, — сказал он, сомневаясь. Ацуши налил чай во вторую кружку, а Кёка поддерживала с мужчиной зрительный контакт. — Обычная милая девушка. Мы познакомились в университете, тогда и начали общаться, — Кудо говорил с паузами, вспоминая, должно быть. Может, он до этого откладывал воспоминания о бывшей жене куда подальше, а сейчас вернулся к ним совершенно неожиданно.       — А какой она была? Эмоциональной? — поинтересовалась Кёка, взяв в руки кружку с горячим чаем. Ацуши сдержал порыв улыбнуться. Подруга хорошо работала.       — Да. Это самое подходящее слово. Она всё время ярко реагировала на любую мелочь. Могла раздуть скандал из ничего. Посмеяться тоже без причины, — фыркнул Кудо. Он нервничал, но уже меньше. — Мы полюбили друг друга, поженились. Ничего интересного.       — Постарайтесь вспомнить. Может, у неё были странные друзья или родственники? — спросила Кёка ещё раз.       — У неё была сестра, это я помню очень хорошо. Нам потом пришлось жить всем вместе, — пояснил он, отвечая на вопросительный взгляд Кёки. Ацуши выпил немного чая, следя за диалогом. — Мы все учились в одном университете, на инженеров. Только я и… Андо, — мужчина прочистил горло и выдавил из себя девичью фамилию жены. Ацуши она резанула по ушам с чего-то. Может, он просто так сильно этих двух преступниц ненавидел. —…имели средние результаты. А её сестра почти всегда была на высоте. Не очень приятная девушка.       — Почему неприятная? — поинтересовалась девочка, двигая одну из кружек чая ближе к Кудо. Тот поблагодарил и неуверенно взял чай.       — Может, я перегнул. Просто слегка высокомерной и отстранённой она всегда была. И до того, как мы начали жить вместе, и после.       Ацуши наконец подал голос, тихо вплетаясь в разговор.       — Простите, что я такое спрашиваю, но что случилось перед разводом? С вашим ребёнком.       Мужчина серьёзно посмотрел на Ацуши. Ацуши вдруг осознал, что это совсем не «мужчина», а парень, которому чуть больше двадцати лет (возможно, столько же, сколько Дазаю), просто он пережил не самые приятные события. Такие же вопросы ему, наверняка, задавали сотни раз, и он устал на них отвечать.       — Слушайте, я хочу объясниться. А ещё хочу, чтобы мы сегодня поговорили, вы узнали всё, что хотели, и больше мне не звонили. Я холодно отношусь к детям. К любым. Но всё же, у меня появился ребёнок, и я с ним смирился. После университета приходилось много работать, поэтому я редко видел собственного сына. А вот она буквально стала жить им, находилась рядом почти всегда. В какой-то выходной я отдыхал от рабочего дня, как обычно, но на этот раз вырубился и проспал весь день. Я проснулся вечером, уже стемнело, и первым, что я услышал, была сирена. Как оказалось, полицейская. Меня вообще никто не разбудил, и пришлось самому разбираться, что происходит. А жена кинулась на меня, обвиняя в смерти ребёнка, к которому я просто не успел ещё привязаться. Поэтому она решила, что я ненавидел его. Её переклинило.       — Что было потом? — спросила Кёка. Человек перевёл взгляд на неё.       — Психбольница. Мы всё ещё жили все вместе и планировали пережить это, я и её сестра. Но она сидела в больнице, отвечала на вопросы, злилась, обвиняла нас в его смерти. Примерно тогда я понял — как женщина, она для меня умерла. Я уже давно думал о том, что всё это ошибка, особенно когда приходилось вкалывать, потому что Икари сидела дома и ничего не делала, а её сестра не делилась с нами деньгами, хотя у самой их было полно́. Одна истеричка, другая робот — я начал задумываться над тем, чтобы уйти. Ждал прогресса в её лечении. Всё ещё на что-то надеялся. Но потом понял, что ей нужна семья, а не я. Поддержка сестры. Она так и не простила меня, решила обвинять меня и дальше, хотя всё было почти нормально, как говорили врачи. В конце концов, я собрал вещи и ушёл, — закончил он прерывисто. Ацуши гипнотизировал взглядом кружку и над кое-чем думал.       — Вас нельзя винить за это. Такая волна неблагодарности никому бы не понравилась, — сказал Кёка. Кудо энергично кивнул ей.       — А у её сестры был собственный доход? Вы сказали, она могла бы давать вам деньги, — тем временем спросил Ацуши.       —…Я, кажется, понимаю, к чему вы кло́ните. Её сестра нашла себе какую-то работу. Ика… жена постоянно рассказывала, что таланты Тогако заметили, поэтому взяли её кем-то работать в крупной компании. Может, на стажировку. После этого у нас и начались разногласия, когда мы случайно выяснили, сколько Тогако получает за работу. Крики, злость, всё прочее. Её скандал совсем не убедил, и с тех пор мы стали более нервными.       — На чём специализировалась работа Андо Тогако, вы не знаете?       — Нет. Мы никогда об этом не говорили, — не моргнув глазом, ответил Кудо. Ацуши внимательно посмотрел на него, но не нашёл, за что зацепиться. Гость сделал, наконец, один глоток чая. — Если бы Тогако и Икари правда были преступниками, то Икари бы сдала их обеих очень скоро.       — Почему? — недоумевая, спросил Ацуши.       — Она была слишком эмоциональной и непостоянной, чтобы долго участвовать в чём-то преступном. Я думаю, её нервы бы не выдержали, — вздохнул Кудо.       — Прошло два года. Люди меняются, — задумчиво произнёс Ацуши и поднялся. — Спасибо за вашу помощь в расследовании, Кудо-сан. Это всё.       Они выпроводили Кудо из агентства, откуда спустя некоторое время ушёл и Ацуши, который в тишине допил свой чай. Беглянки уже давно не объявлялись. Они учились на курсе инженерии. А орудием их предполагаемого убийства была бомба.       Похоже было на последовательную цепь.       Опасно оставлять их на свободе — вот, что понимал Ацуши с каждой секундой. И всё-таки, как же надоедать ему стало вот это накручивание — «опасность, опасность, их надо скорее обезвредить!», как и то, что с ним будто играют. Дазай играет, дав дело, о котором сам решил не беспокоиться, преступницы эти играют, пытаясь его убить. Какое право вообще эти люди имеют убивать других людей? Какое хоть кто-то имеет право убивать людей ради собственной прихоти? Никакого и никто! Ревность, — «Или одержимость», зло отмечает Ацуши, — не должна быть причиной для убийств. Это отвратительно. Это приравнивает человека, внимание которого хочется получить, к вещи. Они фактически приравняли Дазая к вещи, а Ацуши к досадной помехе, от которой нужно избавиться. Да они обе и улыбки Осаму недостойны после такого, не то что его тела или сердца.       И Ацуши вовсе не «досадная помеха», он человек, который Дазая и себя будет защищать. Потому что тот попросил его раскрыть дело и поймать преступниц, пока ничего не случилось.

***

      Ацуши глубоко вздохнул. Ему раньше не приходилось так уж тесно взаимодействовать с полицией. Особенно напрямую, без посредников в виде других сотрудников агентства. С ним были двое обычных рядовых, которые часто дежурят в патрулях и просто следят, чтобы в городе всё было спокойно. И они не отличались сейчас скрытностью или хоть попыткой в скрытность.       Один из них глухо ударил в дверь. Женские голоса в квартире замерли, а к двери медленно подошли.       — Откройте, это полиция.       Ни слова с той стороны не раздалось, но замки стали издавать щёлкающие звуки. Дверь широко открылась, и за спинами двух полицейских Ацуши увидел её. Невозможно было понять, какая это из сестёр. Но Накаджима догадался, что она желала ему смерти и почему-то знала его — её взгляд сразу зацепился за Ацуши. В нём выражалась ничем не скрытая ненависть. Накаджима сжал зубы и вышел вперёд, чуть не столкнувшись с ней.       — Вы Андо Тогако, прописанная и проживающая по адресу…       — Да, — ответила она ещё до того, как Накаджима договорил.       — Вам выдвигаются обвинения в угрозе убийства и сталкинге, поэтому вам нужно пройти в полицейский участок. Ваша сестра дома?       Без выражения каких-либо эмоций на лице она шагнула влево, показав на девушку, бледную, как смерть.       — Она стоит прямо здесь.       Ацуши не нравилось то, что нельзя надеть на них наручники. Он ничего не мог понять — деви́цы подошли, не сопротивляясь. Одна из них чуть не дрожала от страха, подходя к полицейским, но другая просто окинула прощальным взглядом квартиру и спокойно слушала служителей закона, что объясняли им их права.       — Увидимся, — сказала спокойная девушка, слегка даже ухмыльнувшись. Ацуши ничего ей не ответил, и ждал, пока их выведут. Одна из сестёр положила другой ладонь на плечо и стала успокаивать. Голоса затихли в коридоре, и Накаджима мог только надеяться, что всё будет в порядке, так что запер дверь и вздохнул глубоко-глубоко.       Это комната, в которой ему предстоит во всём разобраться.       Они не были такими уж скрытными. Эти девушки проживали по тому же адресу, что был указан в паспорте. Они не меняли внешность, не скрывали свои личности и вообще жили обычной жизнью — не подкопаться. Скорее всего расчёт был таким, что их просто не в чем заподозрить, а потому незачем обыскивать их дом. Зачем полиции рыскать в квартире обычных граждан? Смех, да и только.       А тем временем, в этой квартире писались таинственные письма в красных конвертах, придумывались планы того, как подобраться к Осаму, как следить за ним и определять «помехи» в его окружении.

***

      Дазай проглотил кусочек мороженого, тающего на тёплом воздухе. Он внезапно осознал, что слишком давно не выходил на улицу, и практически сидел в четырёх стенах. В своей голове. Может, потому, что его стал бесить солнечный свет — очередное проявление очередной слабости, которое нужно остановить.       Ученик Дазая, на самом деле, очень отчаянный вариант для того, чтобы заводить с ним отношения. Его легко смутить, его легко в себя влюбить (правда, они одного пола, и это создаёт определённые сложности), а ещё легче казаться ему хорошим и показывать лучшую свою сторону, для того, чтобы поддерживать отношения в их начальном виде. Осаму признаёт, что мало кто мог бы его полюбить (а не быть одержимым — это скорее досадно, чем приятно). А сейчас ему известно, что его вообще любит лишь Ацуши. Даже не считая романтических привязанностей, остальные знакомые скорее просто терпят его или привыкли к нему, вот, в чём штука.       Это не сильно волновало вообще когда-либо, да и сейчас не волнует — уважение важнее любви в отношениях коллег, начальников и подчинённых. Любить или не любить кого-то — чьё-то личное дело.       Но Накаджима к нему испытывал любовь вместо уважения, а Осаму этого не понял в начале. Он очень сильно притянулся к Ацуши, хотя давно добровольно открестился от таких чужих симпатий. Он снова оказался вовлечён, и хоть раньше решил, что это всё ему только помеха, неожиданно испытал очень тёплые чувства к происходящему. Такие, что улыбка сама возникала на лице. Не понимал, а чувствовал чужие волнение и настроение.       Потом он осознал, что Ацуши его любит, и фантастически ошибся (не в этом выводе, а во всём, что было до него).       Осаму притягателен своей харизмой, но у него никогда не будет того, что есть у Ацуши — достаточно простых взглядов на жизнь. А простые люди бесконечно притягательны для всех.       Для Дазая в том числе, что подтверждается с каждым днём. О своём эгоизме, с которого это началось, о том, что это нечестно для Ацуши, Осаму вспомнил слишком поздно. Лучше бы вообще не вспоминал, чтобы чувства вины не испытывать.       Осаму хотел бы давно умереть, а с этим Накаджимой так получается, что почти жить хочется. Наивно. Накаджима так честен и наивен, что прямо следует зову изнутри себя, этим питаясь, на это надеясь. У Ацуши такие чувства угаснут совсем скоро.       Да даже если бы Осаму хотел любить Ацуши, как тот его пока что любит, то ему нужно было бы раскрыться. Иначе и смысла в этом никакого нет, постоянно ненавидеть Дазай и так уже умеет. Он полон ненависти и злобы, цинизма и эгоизма. С Накаджимой это всё будто бы уходит, но едва Дазай прекращает думать об Ацуши предвзято и начинает трезвую оценку, как становится ещё жёстче в суждениях. Его переполняет что-то тёмное, звучащее в голове издевательским смехом, когда он разбирает людей наедине с собой. Оно смеётся над мягкотелостью Осаму к ученику громче всего. И Дазаю почти становится не понять, ненавидит он Ацуши или себя. Словно весь свет и чувства, повседневные и приятные, которые он испытал с Накаджимой, вернулись наизнанку в троекратном объёме. Такого не должно быть. Дазай вовсе не запрещал себе испытывать с людьми положительные чувства, и с другими такого не происходит. Его нутро волнует только Ацуши.       Суицидник сможет только забирать чужие эмоциональные силы, если они будут по-настоящему вместе, если Осаму не будет скрываться. Он ничего хорошего Накаджиме от себя не даст.       А скрываться так не хочется, когда речь идёт о постоянном взаимодействии с кем-то настолько тебе приятным.       «За что Ацуши мог бы меня полюбить?», — Осаму не нужно разглядывать себя в зеркале, чтобы знать, как он выглядит. Привлекательный молодой мужчина — это его характеристика, особенно когда он стал избавляться от своих неприятных шрамов. В случае с Ацуши всё это никаких бонусных очков не даёт, минус даже. — «Мог бы полюбить того, кого я представлю ему», — это нельзя было назвать надеждой, скорее, разработкой плана. Но от представления кого-то тому, кого хочешь любить, Дазаю уже становилось тошно. И будет.       Если Ацуши полюбит того, кого Дазай ему представит, Осаму разобьёт ему сердце. Если Осаму никого для Ацуши не представит, а раскроется (более или менее), Накаджима его не полюбит. Потому что не за что.       «Я даже не знаю, нуждаюсь ли в твоей именно любви. Как и в «любви» вообще», — подумал он устало, с болью в голове (она как-то участилась в последнее время, это недобрый знак). Он продолжил есть мороженое, надеясь заморозить себе мозг.       Осаму как-то думал поделиться с Ацуши своими мыслями о смерти.       Эти мысли не относились к разряду его личных причин, они были несколько глобальнее. Веди он дневник, при публикации такого «произведения», те части, что касались этих мыслей, были бы переданы очень туманно, а то и вырезаны из уважения к чувствам читателя.       Он не собирался делать это из доверия, боже упаси. Был момент, когда ему хотелось доказать. Доказать, что смерть лучше жизни. Вернее, никогда не рождаться — лучше жизни. Ведь Ацуши, как и многие, многие люди, боялся потерять то, что Дазай считал проклятьем.       Хотелось положить руку Ацуши на плечо, остановить, что бы до этого Накаджима не делал, и всё высказать. Для того, чтобы Ацуши, который сначала даже слушать не захочет, позже задумался, и больше не смог жить спокойно.       Но разве Осаму ненавидит Ацуши? Нет. А данный порыв, поддайся он ему, навсегда бы их дружественное общение разрушил. Накаджима не заслуживает печали и апатии, которую может вызвать размышление над этим, длящееся хотя бы минуту. Да и потеря мотивации работать и приносить пользу, которую Осаму может спровоцировать, помешает. Помешает даже сильнее, чем невозможность передать кому-то свою, Дазай не будет этого скрывать, боль.       Если ценишь кого-то, у тебя должно быть достаточно силы воли, чтобы затолкнуть подальше свой эгоизм, и не говорить ему то, что не только тебе не нравится, но и не понравилось бы вообще никому в целом свете.       И хоть избавиться от стремления окрасить в чёрный, и разломать мотивацию Ацуши жить, было сложно, Дазаю пришлось это сделать. Может, поэтому он иногда так хочет сделать ученику больно. Потому что эти невыполненные желания в нём кипят и бурлят.       Он догадывается об итоге, ведь Акутагаве он эти мысли высказал. Тот их интерпретировал по своему, к сожалению. Ну, это неизбежно.       — Философские вопросы всегда навевали на меня тоску. Они такие скучные, — бормочет Осаму. Мороженое, к сожалению, совсем уже растаяло и стекает по рожку. А он и не заметил.       Левую руку он засунул в карман и написал Ацуши сообщение, не глядя. Все постоянно жаловались, что Дазай пишет иногда даже без пробелов, не то что без запятых. Ну, он же не хочет, чтобы кто-нибудь вдруг узнал, что и кому он пишет.       День клонился к закату. Осаму хотелось поскорее вернуться домой.

***

      Совсем недалеко от дома Ацуши настигло сообщение. Он обдумывал всё то, что произошло сегодня, даже готовился поделиться с Дазаем разгадкой. Чувство итога наполняло каждую клеточку тела ровно до того момента, как Накаджима отвлёкся на звук сообщения и увидел, кто отправитель.       Ацуши сглотнул и улыбнулся. «Мы можем сегодня отдохнуть вместе, Ацуши-кун. Я, конечно, попрошу определённую помощь, но ты ведь не против этого? Можешь подождать у меня дома», — вот, что прислал Дазай. Он в сообщениях общался туманно. Помощь — лечение ожога, скорее всего, значит, после встречи они куда-то поедут. Осаму же говорил, что он «нашёл место».       От предполагаемого отдыха по телу идут мурашки; Ацуши даже ответить забыл, просто ускорил шаг и перемахнул через забор, будто его и не было. Ну, он низкий. Этим Ацуши и оправдал себя и, торопясь, пересёк двор. Его ждала квартира Дазая, приветливо незапертая.       Хозяина в квартире не было — никто не ответил ни на зов, ни на стук. Накаджима прошёл внутрь, медленно. В прихожей было темно. Ацуши поскорее прошёл в центр чужой комнаты и уселся рядом с футоном, машинально осматриваясь.       Что можно было сказать о квартире Осаму? Ну, то, что в ней странно чисто, а ещё она выглядит пустой. В те разы, когда Ацуши раньше тут бывал, ощущения слишком открытого пространства не возникало. Может, он просто обращал всё своё внимание на хозяина дома?       Абсолютно обычная квартира, которая определённо не подходит Дазаю. Слишком чистая и без чего-то личного. Накаджима огляделся, борясь с искушением заглянуть в чужие вещи. Боролся-боролся, но всё равно поднялся и открыл шкаф, думая просто увидеть одежду, пожурить себя и со спокойной совестью сесть обратно.       На Ацуши вывалилась куча из бинтов, рваных вещей, расплётшихся верёвок, пустых упаковок и бутыльков из-под таблеток. Что-то больно ударило его по лбу, что-то просто давило на грудь, и всё сыпалось. Накаджима в панике заталкивал всё обратно, сбрасывая с себя, а сердце колотилось. Он поранил палец о какой-то перекорёженный кусок металла, который тоже что-то делал у Дазая в шкафу. Из шкафа ссыпалось много разного мусора, и даже когда Накаджима закрыл его дверь, на полу что-то осталось. Он только успел присесть и начал раздумывать, куда бы оставшийся сор деть, как дверь щёлкнула и открылась. И так колотящееся сердце Ацуши ушло в пятки, и он просто подбежал ко входу, глупо надеясь закрыть собой валяющиеся у шкафа бинты и кусочки чего-то. Возможно, то был пузырёк из-под какого-то лекарства.       — Ацуши-кун, — тепло произнёс Дазай-сан (или Ацуши так показалось). Накаджима почувствовал вину, но возмущение в нём загоралось больше, оттого, что Осаму ему никогда об этом шкафу не… хотя, погодите. У них был день уборки, когда Накаджиме нужно было чистить все шкафчики работников.       — Хочешь посмотреть на мой шкафчик, Ацуши-кун? — Дазай от нетерпения пружинил при ходьбе. Он не помогал уборке, скорее мешал даже.       То, что оказалось в его шкафу тогда, было таким же, как и в шкафу у Осаму дома. Накаджиму тогда не сильно потряс этот эпизод, но сейчас он чувствует какую-то тревогу. Точно ли все из тех вещей старые, или могли использоваться совсем недавно?       — Привет, — тихо сказал Ацуши, подходя ближе, закрывая обзор. Дазай же всё равно заметил, что ученик шарился в его вещах, хоть и ничего не сказал. Наставник слишком часто замечает то, что делает Ацуши, это смущает и восхищает одновременно. Накаджима подошёл к нему, улыбнулся в ответ и протянул к его шее руки. Это пришлось сделать, потому что Ацуши, к сожалению, был ниже. — С возвращением, — Дазай, казалось, на секунду завис (словно напуганный), когда наклонился, но через секунду оборотень уже считал, что ему привиделось это замешательство; он смог подарить Осаму приветственный поцелуй.