Попытка помощи

      Осаму не отстранился от Ацуши, когда тот внезапно поцеловал его. Накаджима ведь хотел «по-настоящему», вот и подталкивает Дазая скорее привыкнуть к их отношениям. Брюнет лишь стал щекотать ученика, и тот отстранился, стараясь сдержать смех. Их поцелуй был безвозвратно прерван.       «Нам будет труднее вернуться к нормальным отношениям, если мы станем постоянно целоваться».       Довольный Ацуши ткнул его в бок, чтобы перестал щекотать.       — Это было не честно, — сказал он, скрестив на груди руки и уходя от попыток суицидника возобновить щекотку. Дазай улыбался и пытался продолжить.       — Ацуши-кун был так беззащитен, я не смог сдержаться, — развёл он руки в стороны. Накаджима рылся в его шкафу, пока дверь не открылась, а Осаму и не помнит, когда открывал его в последний раз. Теперь даже прятать туда что-то не получалось — открывать опасно. Завалит лавиной из разного мусора. Хочется Ацуши поскорее вывести и стереть память, заменить это воспоминание каким-то другим, более шокирующим, чем эпизод со шкафом суицидника. Даже серией шокирующих эпизодов.       Осаму мысленно оскалился, ведь сегодня как раз особенный вечер.       — Я хотел прийти в одно место, Ацуши-кун. Прошу следовать за мной, — сказал Дазай, распахивая перед Накаджимой дверь. Под его доброжелательным взглядом Ацуши прошёл в коридор, иногда оглядываясь на мужчину. Дазай запер дверь (в конце концов, его целую ночь дома не будет, и стоит всё-таки иногда пользоваться ключами), думая, спросит ли Ацуши про шкаф, или не спросит, из-за неуверенности в себе. Накаджима молчит, явно раздумывая над этим вопросом, и Дазай разрешает его сомнения, перебив мысль, — Ты предупредил Кёку-чан о том, что уходишь со мной?       Ацуши вздрогнул — никого он, конечно же, не предупреждал.       — Нет, я сейчас, — сказал он, быстро доставая телефон и в панике набирая сообщение. Дазай хмыкнул, — Я как-то не подумал об этом… — Ацуши вдруг замолк, почувствовав на плече вес чужой головы. Дазай, как оказалось, смотрел на экран его телефона. Он так сильно приблизился, а Ацуши и не заметил.       — Приятно знать, что о Кёке-чан ты рядом со мной не думаешь. Даже очень приятно, — сказал Осаму негромко, хитро улыбнувшись. Он поймал смущённый взгляд Ацуши, который то ли оправдаться хотел, то ли запротестовать, но Накаджима только отвернулся обратно к телефону и после паузы кивнул. Осаму снова уставился в его телефон, всё ещё опираясь подбородком на плечо. Ацуши был вовсе не против. Конечно, Дазай ведь зарекомендовал себя как человек, понятия не имеющий о личном пространстве. Осаму тихо бормотнул себе под нос: «Неожиданно приятно».       — Что? — сразу дёрнулся Ацуши, убрав своё плечо из-под подбородка Дазая. Осаму вскинул брови, перестав бормотать, и вспомнил, зачем они направляются в его старую квартиру. От груди по всему телу зазмеилось предвкушение, немного подавленное болью в плече.       — Просто подумал, что ты неожиданно милый, — сказал Дазай, озвучивая мысль, что пришла целую минуту назад.       Ацуши смутился ещё больше, чем раньше. Осаму улыбнулся, делая наконец шаг вперёд спиной, отчего и ученик пошёл за ним.       — Красивый Ацуши-кун. Красивый и опасный, может разорвать острыми когтями и заставить бояться одним яростным взглядом, — плёл Осаму на ходу, говоря всё, что хоть мало-мальски походило на Ацуши. Накаджима смотрел на него, как на диковинку, сжимал губы при этих словах, и вообще выглядел так, будто ему очень стыдно. Дазай продолжил, играючи перескакивая со ступеньки на ступеньку, не желая поворачиваться в том направлении, в котором шёл. Ацуши шагал за ним, даже начиная розоветь. — И при этой страшной силе Ацуши-кун почему-то умудряется оставаться милым! Расскажешь, в чём секрет?       — Я не милый, — ответил ему Ацуши. Он снова скрестил руки на груди, а Осаму преодолел лестничный пролёт, выглядя глубоко уязвлённым.       — Разумеется, ты милый, Ацуши-кун! — возразил Дазай, не собираясь терпеть возражения. — Только попробуй не согласиться со мной, — они уже вышли на улицу, но Дазай знал дорогу, а Ацуши не смотрел ни на кого, кроме него. — «Милость» зависит скорее не от внешности конкретно, а от сочетания внешнего вида и привычек. И причёски, разумеется. Твои волосы как будто перистые, очень мягкие и приятные на ощупь. И выглядят также. Так необычно, как будто Ацуши-кун из другого мира. И когда на твоём лице положительные эмоции, ты выглядишь бесконечно…       — Дазай-сан, светофор! — воскликнул Ацуши, утягивая его обратно на асфальт. За спиной Осаму быстро пронеслась машина.       — А ещё Ацуши-кун, который не принимает ни одного комплимента, хотя я сказал их от чистого сердца, очень добрый и отзывчивый, — пробормотал Осаму, повернувшись наконец в нужном направлении. Ацуши перевёл дух и посмотрел с возмущением.       — Это не важно, Дазай-сан, вы только что чуть не лишились жизни!       — Вот, снова, Ацуши-кун. Ты переводишь тему. Ты замечал этот контраст, который я замечаю? То ты воинственная сила, которую не сломить ничем, то милейший кохай в мире. Давай, прекрати смотреть так строго, улыбнись.       Ацуши, не желая отвечать, потянул уголки губ вверх, и на его лице появилась простая, приятная улыбка. У Дазая от её вида заскребло в рёбрах.       — Вот так, Ацуши-кун, — Осаму отвернулся к дороге, но продолжил смотреть на Ацуши боковым зрением. — Комплименты это то, как тебя видит другой человек. Не выбрасывай мои слова своим «это не важно», пожалуйста.       —… — Осаму почти слышал, как Ацуши говорит мысленно «простите» или «я не хотел обидеть». Но Накаджима проглотил эти слова, уяснив уже, что Дазаю они не нравятся. Слова о том, что в этих комплиментах нет ни капли правды, тоже проносились в голове Ацуши и сталкивались со словами Дазая. В итоге, Ацуши сказал после заминки, — Спасибо. Мне правда никто такого не говорил раньше.       — Возможно, я буду говорить такое даже слишком часто. Пока фантазия не иссякнет, и я не впаду от этого в депрессию, — ответил Осаму, чуть смеясь.       Одну перейдённую дорогу спустя Ацуши спросил: — А куда именно мы идём? Мы там были уже?       — В один район со съёмными квартирами, — улыбнулся Дазай. — Нам нужно заскочить в магазин по пути, — он открыл дверь в супермаркет, и Ацуши ничего не оставалось, кроме как пойти за ним. У Накаджимы вопросы теснились в голове, он следовал за Дазаем, смотря, как наставник кладёт в корзину какие-то готовые наборы с разными небольшими вкусностями. Потом Дазай-сан очень целеустремлённо направился к отделу с кучей пузатых бутылок. Ацуши поймал его за рукав.       — Мы будем пить? — спросил он обескураженно.       — Это чтобы сделать наш отдых расслабленнее. Немного поболтаем, немного отдохнём, слегка выпьем. Расслабимся, — сказал Дазай. Последняя стадия его морального разложения — пьяный вечер с кохаем. После этой посиделки настроение и мышление придут в норму — у Осаму всегда так бывает, ведь опускаться ниже некуда. Останется только снова быть человеком. — Никогда не пробовал коньяк? — поинтересовался брюнет, покачивая в руках какую-то бутылку с надписями на английском. Ацуши вгляделся в неё с сомнением.       — Нет, никогда. Только водку и шампанское.       — Где ты успел попробовать водку?       Ацуши замялся, поправляя галстук, будто слова вырвались раньше, чем Накаджима их осознал. Теперь Ацуши жалел о них.       — Раны прижигали водкой. А воды было не достать, вот и пришлось пить, что было.       — Надеюсь, тебе понравится, — протянул Осаму, кладя всё-таки бутылку в корзину и раздумывая над второй. Сдаётся ему, что раны прижигали не водкой, а просто спиртом, разведённым водой, но это только догадки. — Он не похож ни на шампанское, ни на водку, если что. Думаю, вкус ты оценишь, — Дазай решил, что Ацуши для опьянения хватит и одной бутылки, выпитой с наставником. Вторая осталась в магазине.       — Это будет хороший вечер, — сказал Дазай на кассе, пока Ацуши с сомнениями смотрел на купленное.       — Я бы хотел с вами выпить, — пробормотал парень всё-таки, и начал изучать бутылку коньяка. Он вертел её в своих руках, пока Дазай улыбался, зная, что крепость зависит от возраста, поэтому не указана. — Но у нас ведь есть дело. С вашим ожогом всё нормально? — спросил Ацуши испытующе. Дазай пожал плечами.       — С того дня я его не разматывал. Болит, — пожаловался Осаму, охая, и Ацуши не знал, ему волноваться, или брюнет шутит. Накаджима решил просто наблюдать за ним. Иногда он тревожно оглядывался, но на лице Дазая была улыбка. — Самое главное, что ты можешь спасти меня, — сказал он беззаботно. И после небольшой паузы: — Ты же это сделаешь?       — Конечно! Не волнуйтесь.       — Тогда мы сначала займёмся этим делом, а потом заслуженно отдохнём. И будем отдыхать ве-есь вечер, — торжественно сказал Дазай, снова ведя Ацуши за собой. Всё дальше и дальше; легче было бы заказать такси. Осаму слегка раздумывал (краешки мыслей), как бы отношение Ацуши к себе охладить, пока оно не стало абсолютно романтическим. Он от этого задавал странные вопросы и говорил странные фразы, — Ацуши-кун, а ты хотел бы позвать девушку? Или выпить с девушкой?       — В каком смысле? Я иду с вами, зачем нам звать какую-то девушку? — произнёс Ацуши без сомнения или подвоха.       — Я просто подумал, что ты и так мне много позволяешь. Например, я уговорил тебя быть со мной вместе, прикасаться и заниматься не очень приятными вещами. Ацуши-куну не противно целовать тело мужчины? Я уверен, что ты интересовался противоположным полом, — стал бормотать Дазай, а Ацуши сначала смотрел на него округлёнными глазами. Его лицо озарило пониманием, и Накаджима погрустнел. Совсем немного.       На взгляд Ацуши, манера Дазая говорить о ком-то в третьем лице проявлялась, когда Осаму шутил или поддразнивал. Сейчас же такое чувство, будто он волнуется.       — Девушки кажутся мне красивыми, — признал Ацуши. — Но это абстрактные девушки. Вы — гораздо больше для меня, потому что вы личность, и она меня восхищает настолько, что я… влюблён. И во внешность тоже, ведь она — ваша часть, — сказал он на одном дыхании, вдруг сильно волнуясь. Ацуши в порыве протянул свою ладонь и медленно взялся за забинтованную руку. Пульс на его руке быстро бился, но успокоился спустя секунды две.       —…Вот таких комплиментов никто никогда не говорил мне, — едва отмерев от ступора, сказал Дазай. Бутылку в пакете слегка потряхивало, а до конца пути было ещё долго. Что-то странное и непривычное было в том, чтобы идти с Ацуши за руку — они всегда довольно близко друг к другу идут, но не настолько. Никогда они друг друга во время прогулок не касались.       — Мне не хотелось бы, чтобы наш вечер испортил кто-то третий, — сказал Ацуши, когда Дазай тоже сжал свои пальцы на чужой кисти.       — Тогда не испортит никто.       Они шли в тишине, держась за руки. Постепенно, небо становилось оранжево-розовым. Накаджима всё думал, когда Дазай спросит о разгадке дела, которое поручил ему, но Осаму почему-то не спрашивал. Они ведь отдыхать собрались: «Скажу завтра», — решил Ацуши.       Сейчас Осаму, кажется, одолевают сомнения. Любого человека в такой ситуации одолевали бы, такова позиция Ацуши. И его очень удивляет то, что на Дазая это тоже распространяется. Очень странно видеть его реакцию — она непривычно обычная. Как у уже упомянутого «любого». Дазай сомневается, он не уверен ни в происходящем, ни в чувствах Ацуши, раз о девушках спросил. Накаджиму почти колет жалостью, хоть он её и отторгает, просто чуть плотнее сжимая холодные пальцы Осаму. Ацуши, конечно, не может пока сказать «люблю» (он всё-таки не уверен конкретно в романтической составляющей. Слишком страшно — это же надо самому с человеком близкие отношения строить! А Ацуши и с собой-то не в ладах). Но и бросать он Дазая не будет. Прошло же всего ничего.       — А вы часто выпиваете, Дазай-сан? — спросил Ацуши, поглядывая на бутылку.       — Не уверен, — протянул Осаму. Он действительно в этом плане ни с кем себя не сравнивал. — Не чаще, чем студенты, и не реже, чем раз в месяц.       — А студенты?..       — Не сходить выпить на выходных — социальное самоубийство для студента. Каждый сам выбирает свой путь, — он пропел последнее предложение и не упустил возможность использовать своё любимое слово.       Они ушли как-то слишком далеко от общежития. Проездные дороги хоть и не исчезали, но состояли лишь из одной полосы, на которой еле-еле смогли бы разъехаться две машины.       — Что это за место?       — Мы почти пришли к району съёмных квартир, о которых я говорил. В том доме сейчас никого, кроме нас, не будет. И нас никто не услышит, — ответил Осаму, ведя Ацуши к очередному повороту. Фраза была двусмысленной, ситуация — неоднозначной. Квартира Дазая в выкупленном доме (небольшом совсем, сказать по правде — квартиры там только две) выглядела со стороны улицы непримечательной. — Скорее всего, остаться нам придётся надолго. Может, даже на ночь.       Ацуши споткнулся на ровном месте. Дазай улыбнулся — о чём же Накаджима подумал? Явно не о том, как они будут лечить Осаму или вместе культурно отдыхать, выпивая.       —…Обратно тащиться слишком далеко, — хитро закончил брюнет. Ацуши не издал ни звука.       Осаму непреднамеренно ускорил шаг. Боль в плече, перемотанном и пережатом бинтами, заставляла его идти быстрее — он стремился скорее испытать наслаждение вместо противной боли, с которой пришлось ходить несколько дней и иногда даже в холодном поту от неё просыпаться. Он не замечал, как преодолевал входные двери, лестничный пролёт. Он застыл только перед само́й дверью в квартиру, исцарапанной и слегка выжженной. Хоть внутри комнаты и были приведены в порядок, но менять дверь не хотелось — смысла нет. Снова исцарапают или сожгут. Осаму всё ещё держал руку Ацуши в своей.       — Так, заходим? — спросил кохай. Не заметить заминку Дазая было сложно.       — Конечно, — Дазай достал ключ, который, как думал, никогда больше использовать не будет.       Дверь открылась.       Света не было, но Осаму пошёл вперёд. Руку Ацуши он как-то незаметно выпустил. Здесь были отключены газ и электричество (давно уже), поэтому вокруг стояли свечи, и Ацуши наблюдал, как Дазай достаёт спички и зажигает одну свечу за другой. Комната, которая оказалась огромной, озарялась пляшущим светом от свечей. Дазай ходил от одного конца комнаты к другому, продолжая освещать её.       Переступив пакет, Ацуши несмело сделал шаг. «Осторожно», — предупредил его мужчина. Когда зажёг очередную свечу, он скинул плащ на двуспальную кровать, чтобы не поджечь случайно или не смахнуть подсвечник.       — Сейчас эта квартира, как видишь, не сдаётся. Поэтому тут и не будет никого.       — Мы здесь незаконно находимся? — Накаджима присел на пол, осматривая всё пространство, которое мог видеть. Он несколько раз поморгал, и Дазай вдруг оказался прямо перед ним. Ацуши на секунду даже испугался.       — Вовсе нет, Ацуши-кун. Просто мы с владельцем здания — хорошие друзья, и он теперь в долгу передо мной. Я ведь присматриваю за его имуществом, пока он в отпуске, — пробормотал Осаму, прямо перед его лицом. Зрение Ацуши постепенно нормализовывалось, но он всё равно бегал глазами по лицу Дазая, скрытому тенями. — Достань из карманов плаща дезинфицирующую жидкость, вату, нож и фонарик, хорошо?       — Сейчас, — Ацуши поднялся, поспешил к кровати, думая, что наставник и сам всё мог достать. Когда Ацуши рылся в карманах и нащупывал фонарик, остальное уже найдя, он оглянулся на брюнета. Тот снимал свой жилет, и Ацуши отвернулся, чувствуя жар. Он вспомнил о своих недавних неприличных мыслях. Это было так неловко, когда Дазай постучал, а Ацуши только из шкафа вылезал, довольный и разморённый! — А вода здесь есть?       — В бутылке, — сказал Осаму. Вода стояла рядом с ним, и остальное содержимое пакета с продуктами уже выстроилось на каком-то невысоком шкафчике. Ацуши напрягали тени плясок пламени. Особенно на лице Дазая, раздевающегося. — Только не бей, Ацуши-кун, — попросил брюнет, улыбаясь, когда Накаджима подходил к нему с нужными вещами. После этих слов он размотал бинт, скрывающий то, во что превратился ожог, и закусил свою губу от резкой боли. Кажется, на глазах капли появились.       — Побью, — только и смог ответить Ацуши, глядя на ужасное красное пятно, опухшее и болезненное. Его способность, способность Ацуши с Дазаем это сделала. — Надо было сказать сразу! — воскликнул кохай, ударив по полу кулаком. — Я бы тогда не тратил время на!..       — У нас не было места, — сказал Дазай, не понимая, почему он всё ещё оправдывается.       — Все и так догадываются, что у нас что-то странное происходит, в квартире бы залечили, — бормотал Ацуши, протирая сначала лезвие ножа, а потом и чужую кожу дезинфинцирующей жидкостью.       — Мог бы и утешить, Ацуши-кун, — пробормотал Осаму, поддразнивая. Накаджима с обидой (от чистого порыва своего горячего и искреннего сердца) прижался губами к его шее, целуя её, а потом ещё несколько раз. Сквозь бинты и у челюсти, где кожа не закрыта.       — Не делайте так, — шепнул Ацуши, прежде чем отстраниться. Следы прикосновений загорелись на шее, и Осаму взглянул на то место, где он поставил Ацуши засос. Заклеено маленьким пластырем. — Правда, пожалуйста, говорите мне всё во́время.       — Ацуши, вода, — поторопил Дазай.       Вытерпеть то время, пока Накаджима полоскал рот, было сложнее всего. Дазаю казалось, что кожа разорвётся, если они не залечат её сиюжеминутно. Ацуши нет тридцать секунд, сорок. Минуту. Осаму готов доказать, что руку перестал чувствовать, что в обморок свалится от ожидания, и Накаджима приходит наконец, включая фонарик и забирая у брюнета нож.       — Больно? — спросил Ацуши, сомневаясь в том, куда ножом надавливать. Стык он видит отчётливо, но не ожог. Кожа слишком сильно повредилась. Он потом спросит, как это случилось вообще, из-за чего, а сейчас может лишь помочь.       — Очень.       — Сейчас будет ещё больнее, — выдохнул кохай. Осаму не успел сказать «я знаю» — Накаджима взял фонарик в зубы, схватил его руку, чтобы вдруг вырываться не начал (Дазай сразу подавился воздухом от плохого предчувствия) и стал резать кожу. Осаму зашипел, как кот, которого мучают дети.       Он думал, что устав от постоянной боли, даже не почувствует новой. Но она была гораздо, гораздо сильнее того, что он эти несколько дней чувствовал, а Ацуши будто резал его бесконечно долго. Все силы уходили на то, чтобы не дёргаться. Комнату наполнили короткие вскрики — Осаму даже не чувствовал, дрожала ли у Ацуши рука, он ощущал лишь металл в своём теле. Ацуши не мог говорить ему успокаивающих слов из-за фонаря в зубах.       Наконец, резать Дазая прекратили. Естественно, легче от этого не стало. Осаму вдохнул в грудь побольше воздуха, гонимый лишь одним желанием — очень громко закричать, потому что даже первое прикосновение языка Ацуши было очень болезненным.       — Давай обопрёмся на кровать, — попросил он, морщась. Грудь вздымалась, руки подрагивали — за два раза к таким «операциям» не привыкнуть. По всему телу будто идёт маленький электрический заряд. Очень неприятный. И от него в глазах плывёт, а ноги не слушаются, поэтому Ацуши сам двигает его к кровати, чтобы Дазай мог опереться на неё спиной. Осаму, сделав над собой усилие, вытянул руку в сторону. Ученик взял её, держа осторожно, будто он принц из сказки, держащий руку принцессы, что находится на смертном одре. Отвратительно-странная ассоциация, к тому же, такой сцены с умирающей принцессой Дазай никогда нигде не видел.       Осаму закрыл глаза. Влага разносилась по его неровной ране, истекающей кровью. Внутрь поступал наркотик, Ацуши старался, а Дазай сглатывал, отсчитывая время до того, как он потеряет контроль. Этого момента он ждал нетерпеливо, желая перешагнуть ту черту, где он себя знает и ничто не приносит ему удовольствия.       Он бы в таком настроении даже сказал, что его наркотик — не опиорфин, а Ацуши.       Странно, Ацуши вроде как и резал его, и сделал эту отвратительную страшную вещь с его телом, о которой никому точно не известно всё, но это привело к происходящим сейчас событиям. Осаму и не знает, хорошим всё назвать или плохим.       Он знает, что хочет издать звук удовольствия. Если не сделает, не даст себе послабления, то может появиться реакция ощутимее.       Он чувствует, как кохай сдерживает от подёргиваний его руку своими горячими пальцами и зарывается в самые тёмные и спрятанные уголки ранения. От этого раздаётся ещё один стон. У Осаму улыбка на пол-лица просится, но лучшей мыслью будет её сдержать. Накаджима лижет его и одновременно пьёт кровь — она мешает. Осаму даже не почувствовал от этого боли.       Теперь только чистое удовольствие.       Мазок за мазком, Дазай ощущал, как появляются новые слои плоти на его бывшем ожоге. К этим слоям очень любовно и старательно прикасался Ацуши, иногда раздражающий зачатки кожи прикосновениями своих губ. Осаму было и больно, и просто потрясающе.       Ацуши почти не замечал, как его наставник шумно дышит и стонет. Пока Дазай не сказал «ещё». А потом он несколько раз повторил это, как в забытье (в голове Осаму в этот момент раздавалась тревога, вызванная излишним возбуждением некоторых отделов головного мозга. Он терял контроль, упиваясь этим чувством), и Ацуши забеспокоился. Он не мог, конечно, ничего сделать, он ведь лечил. Взгляд Осаму был направлен в никуда, свободная рука держала край покрывала (сжималась каждый раз, когда Ацуши делал какое-то активное движение языком), и он повторял своё «ещё». Очень тихо.       Накаджима мог только получить аритмию и продолжать, надеясь вылечить Дазая побыстрее. Со стонами стало перемежаться имя Ацуши. Парень не мог сказать, насколько чужие слова осознаны. Он потянул руку повыше, чтобы положить её на чужую шею. Ощутил высокую температуру и вибрацию горла, когда Дазай снова застонал, выше, чем прежде. Ацуши тоже бросало в жар.       Он закончил в небольшой панике. С неверием взглянул на гладкую кожу, на которой больше не осталось ничего страшного, и провёл по ней пальцами. Наставник повернул к нему голову, когда осознал, что всё уже закончилось.       — Так что это было, Дазай-сан? Что случилось?       Осаму медленно отнял свою руку. Он тоже стал тереть кожу, как Ацуши только что, и почему-то не ответил.       — Сначала предлагаю выпить. Такие разговоры я не готов вести на трезвую голову, — он ухмыльнулся. С рукой было всё нормально. Её никогда никто не обжигал, не резал и не заносил туда какую-то заразу.       Под недовольным взглядом Ацуши он направился к их отложенной бутылке коньяка, чуть не споткнувшись и не уронив одну из свечей. Это бы плохо кончилось. Осаму вдохнул, выпрямился, почувствовал каждую свою конечность и вернул над телом контроль. Чтобы без внезапных спотыканий и поджиганий квартиры. Он кинул короткий взгляд на окно; на улице ощутимо потемнело.       Дазай направился к Ацуши нарочито спокойно и уверенно (будто это не он тут в полуголом виде, с повязками, готовыми размотаться).       — Выпей со мной, Ацуши-кун, — он налил коньяк в бокал, возможно, слишком много коньяка, и протянул кохаю. Тот без заминки взял, но выражение лица у него было сложным. Дазай хмыкнул, наливая себе чуть меньше. Это не он тут должен опьянеть.       — Что случилось с этим ожогом? — тихо спросил Ацуши. Потом вдруг всполошился, — С другими ранами же всё нормально?!       — Да, в полном порядке, — успокоил его Дазай и, в доказательство, сдвинул бинты на рёбрах, показывая чистую кожу. — Это случилось потому, что мы его не долечили. Повреждения ещё оставались и снаружи, и внутри, как и твоя слюна, — Осаму немного отпил, думая о разговоре с Йосано, досье Ацуши и о том, почему он вообще в это ввязался. Кохай последовал его примеру и выпил коньяка, слегка поморщившись. Этот напиток куда крепче шампанского (но и вкуснее, что Ацуши поймёт через несколько глотков). — Клетки «хотели» залечить повреждение, но не могли проникнуть вглубь, поэтому стали множиться. Это моя теория, если что, но я говорил со специалистом.       — Это ужасно. У вас фактически за несколько дней появилась опухоль, — пробормотал Ацуши и сделал ещё глоток. Коньяк обжёг горло и пошёл дальше, а парень вспомнил, что не ел на вечер. Появилось иллюзорное ощущение того, как алкоголь обжигает желудок. А может и не иллюзорное. — Почему вы не сказали мне сразу? Вот серьёзно, это было очень глупо, хотя вы умнейший человек, которого я знаю.       — Помню, как раньше ты говорил, что я — самый тупой, кого ты знаешь, — напомнил Осаму. Это было очень давно, Ацуши и забыл, наверно.       — Вы и то, и то, — буркнул Ацуши, сжимая бокал.       — У меня есть некоторые принципы. А у тебя были важные дела. Происходящее стало бы сильным отвлекающим фактором, и ты бы провалил моё задание, связанное с яндере-девушкой, — ответил Дазай. Ацуши, без его примеров или намёков, налегал на коньяк. Вон, бокал у Накаджимы уже опустел. — Я не хотел отвлекать тебя.       — Я бы не отвлёкся, а просто помог! — ответил Ацуши. Осаму поднял бутылку и налил ему ещё, выпивая у себя немного, чтобы всё не было таким уж очевидным.       — Это твоя версия, а я рассказываю то, что произошло. Не нужный момент. Не то время. О своих проблемах стоит заявить в тот момент, когда остальное спокойно. Мне действительно было не до руки.       — Однажды такая позиция может стоить вам жизни, — сказал Ацуши, абсолютно серьёзно. Он сам не понял, как коснулся опасной темы. Дазай страдальчески закатил глаза. — А я найду вас на том свете и всю душу вытрясу за это.       — Бедный я, — сказал Осаму. Ацуши чувствует фальшь, вот и злится. Его нельзя за это винить. «Что бы спросить?», — подумал Осаму, отпивая. Хмурый Ацуши вызывал желание посмеяться и заверить, что на том свете ему Дазая искать не придётся. Это было привычным желанием, которое возникало часто и до переворота всего с ног на голову. Наивный Ацуши-кун.       — Вы на улице заговорили о девушках, Дазай-сан, — Ацуши избавил его от надобности что-то придумывать. Осаму стал слушать его даже с интересом, услышав первую фразу. — А какие девушки нравятся вам? Например, та, которая прислала письмо, явно не нравится, раз вы игнорируете её.       Ацуши сказал «какие нравятся». Не в прошедшем времени. Кажется, грустный влюблённый Накаджима ему не верит. Дазаю до удивительного стало жаль.       — Мне не нравятся сумасшедшие или фанатки, — сказал Осаму. — Но характеры я люблю абсолютно любые. Например, злая недотрога так же очаровательна, как девушка, что легко может соблазнить. Наивных недолюбливаю, — говорил он, а Ацуши едва менялся в лице (веки, брови и взгляд опускались всё ниже). Он цедил коньяк, крепко сжав зубы, а Дазай задумался: не поплохеет ли ему?       — А внешне? — спросил Ацуши. Он отложил бокал. Дазай наконец допил свой, первый. Этот разговор веселил Осаму, но рождал какое-то кислое отвращение. И не разобрать, к кому оно было направлено. — Как Сасаки-сан, худые?       — О, ты запомнил формы Сасаки-сан, развратник? — оскалился Дазай. Ацуши замахал на него руками, а Сасаки наверняка прокляла Осаму из ада.       — Ну, она вам понравилась. По крайней мере, вы так сказали, — сказал Накаджима, с каждым словом всё больше расстраиваясь. Он налил по бокалу и Дазаю, и себе.       — Фигура не важна, важно общее впечатление от образа.       — Для вас девушка — образ? Тогда… каким должен быть ваш партнёр? Как вы себе это представляете?       «Если бы я ещё это представлял», — подумал Дазай иронично. Он перестал следить за скоростью, с которой Ацуши потреблял алкоголь. Накаджима начал расстраиваться и пьянеть, а Дазай находил уровни его влюблённости различной степени тяжести.       — Подождите, не отвечайте! — сказал вдруг Ацуши. Он сложил руки на коленях и неловко сжался. — Кого вы считаете сексуальным? Поведение, внешность. Кого?       — Вот это вопрос, — протянул Дазай и сделал глоток. Ну, Ацуши точно на его «горячий идеал» не походил. Он стал говорить правдивые вещи, отчего-то снова чувствуя отвращение. Теперь уже точно к себе.       — Неопытность не является тем, что привлекает, — сказал Осаму. Ацуши будто ударили в спину или в затылок, и парень потерял возможность дышать. — Она скучна, однообразна и вызывает раздражение. Скорее… меня очаровывают хитрости, ужимки опытной красавицы, которая знает, что делает, и хочет поводить за нос. Вот она подаёт руку, а вот — снова отнимает, громко смеясь или тихо хихикая. И скрывается до последнего, очаровывая ещё больше, и… — Осаму видит наконец, как изменилось лицо Ацуши, и замолкает. В груди разливается что-то, похожее на мрачное удовлетворение, а ещё другое чувство, которое Дазай намеренно игнорирует. В Ацуши нет и следа этих «ужимок», и Накаджима смотрит с такой обидой именно потому, что понимает. Ну, у Ацуши есть свой особый шарм — признаёт Осаму.       — Я спрашивал не это, — почти колко заметил ученик. Чувство вины в Дазае едва различимо им самим.       — Ах, ну да, секс. Это под настроение, но обычно не хочется заниматься обучением неопытных. Опять-таки, в грации тех, кто осознаёт свою соблазнительность и сильные стороны в любви, есть просто потрясающее очарование.       — Иными словами, они горячие? — под действием алкоголя Ацуши стал развязнее, и его язык тоже. Осаму льёт свои слова ему на терпение, которое уже подрагивает от недовольства. Ещё пара капель.       — А зачем ты вообще спросил это, Ацуши-кун? — поинтересовался Дазай, приближаясь. Не скрывая удовлетворения, он слегка улыбался, что расстраивало бедного Накаджиму ещё больше. Как же приятно упиваться его непониманием.       — Раз у вас такие суждения, то о том, чтобы… заняться сексом со мной, вы и не думали. Не тот типаж, да? — Ацуши подполз ещё ближе, практически Дазаю на колени. Его кулаки до побеления костяшек сжались, брови были нахмурены и превращали взгляд в яростный. Дазай улыбнулся.       — А тебе бы хотелось этого? — его глаза были направлены на серьёзного кохая, и Осаму не мог прекратить улыбаться. В Ацуши от улыбки не было и следа.       — Я спросил не это. Вы снова игнорируете мой вопрос. Вам хотелось бы близости со мной? Хоть мысль… Как вообще можно было предлагать встречаться, если я не интересую в этом смысле? — кипятился Ацуши, и сжал руки около плечей Дазая. Осаму ближе почувствовал кульминацию этой сцены.       — Чего ты хочешь от меня, Ацуши-кун? — кап. Последняя капля. Осаму хотел вдохнуть воздуха в грудь. Он чувствовал себя чрезвычайно живым.       Ацуши разъярился и впился в его губы своими, грубо притянув Дазая к себе за рубашку.       О да.       Перехватывая контроль, в поцелуе Осаму улыбался. Ацуши вовсе не такой неуверенный, каким себя считает. Он хочет, чтобы его хотели, чтобы сказали «ты лучше других». Накаджиме это важно. Это, кажется, зовётся тщеславием. И Осаму очень весело, он едва сдерживает смех.       Накаджима постепенно переполз ему на колени, а поцелуи всё не прекращались. Целоваться ученику до безумия нравилось, он распоясался, чуть постанывал и держался за плечи Дазая. Дазай держался за его упругий зад.       «Очаровательная неопытная воинственность», — решил Осаму для себя. Он только хотел совершить движение вперёд и нависнуть над Ацуши, как тот это почувствовал и отдёрнулся — по-другому никак не описать. Ацуши потерянно взглянул на Дазая желающими тёмными глазами, а потом сжался и уткнулся в сгиб чужого плеча. Осаму напрягся. Чёрт.       Вцепившись в него, Ацуши тихо заплакал.       — Эй, ты чего, Ацуши-кун? — Дазай попытался обнять его.       — Не трогайте! — воскликнул парень эмоционально и ещё сильнее к нему прижался. Дазай решил тогда просто погладить по плечам, чтобы успокоить. — Я сказал «не трогайте», так трудно меня послушать? — пробормотал Ацуши тихо и надрывно. Руки Осаму замерли в нескольких сантиметрах от чужих плечей.       — Ты же меня трогаешь. Почему мне нельзя? — спросил Дазай тихо. Накаджима всхлипнул.       — Не трогайте меня, — повторил он. Ему настолько хотелось пожаловаться, обвинить во всех грехах, выплакаться кому-нибудь — а в комнате, к сожалению, был только Осаму, который все эти желания и вызвал. Вот Ацуши и злился на него, продолжая обнимать, как мягкую подушку. — Я знаю, что не нравлюсь вам, — со слезами в голосе сказал он, подняв лицо с чужого плеча. На ткани были мокрые пятна от слёз, на которые Ацуши и пялился. — Я чувствую, я же не тупой! Чувствую, что что-то не так.       Дазай всё-таки положил свои ладони Ацуши на плечи и стал их гладить — Накаджима уже не препятствовал. Не то что бы Дазай считал своё поведение совсем уж неочевидным, но чувствительность Ацуши к эмоциям он точно недооценил. Или это кохай в одном Дазае теперь так хорошо разбирается?       — Но ты нравишься мне, — сказал Дазай, как можно растерянней. Ацуши продолжил ронять слёзы ему на плечо.       — Хватит врать, — безнадёжно ответил он. Его хватка ослабла, и Осаму поспешил вместе с Ацуши лечь на бок, продолжая слушать чужое дыхание. Мелькнули жутко красные щёки и глаза Ацуши, но потом Накаджима спрятал лицо, уткнувшись Осаму в грудь. Дазай смотрел в пространство, обнимая плачущего и поглаживая его спину.       Во время уязвимого эмоционального состояния все реакции человека становятся очень сильными. От алкоголя усилилось недовольство Ацуши и его обида — это спровоцировало слегка злой поцелуй. Обида перетекла в такое же по силе влечение, но и оно неожиданно вылилось в конечный этап — истерику. Если ещё и наступит какая-то радость, то Ацуши будет радоваться так, что ни у кого не возникнет сомнения — это самый весёлый человек на свете.       Дазай ошибся, использовав этот метод. Метод пробуждения эмоций. Ацуши уже не плакал, а тихо лежал, слушая сердце Дазая. Его стук был успокаивающе ровным. Осаму всё ещё поглаживал спину этого тела, от тепла ощущая даже какую-то приятность. Он обнял Ацуши, не получая никакой реакции.       Настал черёд Осаму сжимать кого-то в объятиях.       — Я так тебя… — начал он. Не закончил, потому что дыхание кохая с минуту как выровнялось, и тот уснул. На твёрдом полу, заплаканный, в объятиях Дазая. —…Ничего, — пробормотал Осаму, по сути, в пустоту. Он сдёрнул с шеи Ацуши пластырь.       Ему подумалось, что хорошо бы уснуть, не задувая свеч, и вместе с Ацуши ночью сгореть. Сделать это, естественно, было нельзя.