Попытка помощи

      Ацуши размыкает глаза; первый его порыв — размять затёкшие мышцы. Он уснул, оказывается, прямо в рабочей одежде. Давно с ним такого не случалось.       Едва он переворачивается на бок, вспоминая, где это он очутился, как замечает Дазая, спокойно лежащего на той же кровати. Осаму над чем-то задумался и смотрит в потолок. Ацуши видит, что они оба одеты, и облегчённо выдыхает.       — Доброе утро, Дазай-сан, — сказал он, тепло улыбнувшись. С некоторым стыдом вспоминаются события вчерашнего вечера, когда Ацуши чуть ли не истерику закатил. Вчерашнее на то и «вчерашнее», чтобы остаться в прошлом, — решил Ацуши, морщась.       — Доброе, Ацуши-кун, — ответил Осаму, едва замечая его слова. Он слишком глубоко ушёл в себя, но утреннее приветствие вытащило его оттуда. Ацуши вчера уснул в его руках, слишком доверчиво и неосмотрительно. Дазай мог только уложить его спать нормально, в кровать, чтобы не портить о себе впечатление, а потом заняться своими делами, которые и не дела вовсе — так, отвлечение от каких-то мыслей. Ацуши подобрался к нему ближе, под бок.       — Вы не сердитесь на вчерашнее? — тихо произнесли его губы. Вчера они дрожали от злых слёз обиды, и Осаму не может сказать, что так уж к этому равнодушен. От извинений Ацуши неприятно — извиняться он не должен.       — Нет, — отрывисто произнёс он. Ацуши неуверенно и осторожно, как кошка подкрадывается, положил голову на сгиб его плеча, и Дазай без сомнений обнял его одной рукой. Им так лежать было теплее и удобнее. Накаджима расслабился. Жмётся к нему, будто хотел этого ещё давным-давно.       Осаму, пока свечи вчера тушил (сейчас их потухшие фитили не выполняют никакой функции, и столбы воска просто натыканы повсюду), думал. Ему не то что бы очень всё ненавистно, претит ему или просто не вызывает особого желания и интереса, нет. Ацуши замечательный. Дазай просто не подходит ему, такому замечательному, вот и всё. Накаджима Ацуши слишком любит жизнь и хочет быть счастливым, а Осаму всему этому сопротивляется — и любви к жизни, и счастью. Счастье любит идиотов, которые о нём не задумываются, Осаму же из той породы идиотов, которые размышляют над всем, что их касается или не касается. Им со счастьем не по пути. Как с жизнью. Или с Ацуши.       Дазай ненавидел женские слёзы. Они входили в десятку самых нелюбимых им вещей. Мужские же он открыто презирал. Особенно если этой слабостью страдали его подчинённые. Жалкие, такие отвратительные мужские слёзы…       Но Осаму было почему-то не наплевать на слёзы Ацуши вчера. Из-за их вспыхнувшей страсти и образовавшейся близости.       Накаджима смотрит на Дазая, пытается понять, что приходит наставнику в голову. У него в который раз непривычно серьёзное лицо, словно он вдруг стал другим человеком. На самом деле, серьёзная часть в Осаму — главная, как уяснил Ацуши, а побочная как раз-таки клоунская, к которой ученик слишком привык. Новая открывшаяся ему часть Дазая нравится. И их наверняка много ещё, тех, которых Ацуши не подметил ещё, но подметит в будущем.       Но что-то не так в Дазае, опять. Настолько часто в последнее время, что можно сказать «как обычно» и смириться. Но у Ацуши чувство, будто он догадывается о чужих мыслях или о причинах такого настроения. Дазай ни разу не говорил о своём «хобби», к которому Ацуши никогда не относился серьёзно, как и все. Но вот такой Дазай-сан может совершить суицид без оговорок и без шуток. От этого руки холодеют и в горле что-то сжимается неприятным узлом. Страх. Желание поговорить об этом нарастает с каждой секундой, но Ацуши знает Дазая, и тот не будет отвечать на вопрос о самоубийстве. Ацуши проглотил своё сожаление и неуверенность в который раз.       — Ацуши-кун, ты говорил, что раскрыл дело, — сказал Осаму внезапно, повернув к нему голову и коснувшись лба кончиком носа. По неизвестной Ацуши причине (на которую его влюблённой душе было плевать), Дазай с нежностью потёрся носом о его лоб. Как кошка иногда бодает котёнка, устало и с любовью. — Может, ты готов мне всё рассказать? Почему нас с тобой хотели убить? — шепнул он, словно для него это звучало по-странному романтично. У Ацуши всё вздрогнуло внутри.       — Да, раскрыл. И готов, кажется, — выдохнул Ацуши, вспоминая подробности этой крайне ужасной и неприятной истории. Всё начиналось вроде бы так просто — ну, хотят убить во имя любви, этим никого уже не удивишь в их мире. Он обдумал кое-что, вздохнул ещё раз и глаза закрыл, начиная свой нестройный рассказ, — Нам нужно вернуться на несколько лет назад, когда я ещё жил в приюте, вы работали в Портовой мафии, а Андо Тогако и Андо Икари учились в одном из университетов Йокогамы на курсе инженерии…       — Не люблю путешествия во времени, — скривился Дазай, вспоминая тот глупый университет и двух ещё более глупых девчонок.       — Не перебивайте, — буркнул Ацуши, отодвинувшись от него, чтобы подняться на уровень глаз. — Я буду кусаться.       — Угрожающе, — улыбнулся Дазай. Ацуши оскалил зубы, показывая, что не шутит.       —…Икари была девушкой довольно обычной, хоть и вспыльчивой. В ней всегда было слишком много агрессии к окружающим, из-за чего её оценки снижались, ведь она грубила преподавателям.       — Икари — это наша самозванка, да? — не удержался Осаму, наигранно скучающе похлопывая Ацуши по плечу. Ученик нахмурился и совершил акт нападения. Как обещал. — Больно!       — Да, Икари — самозванка. Продолжим, — сказал Ацуши полугрозно. Осаму посмеивался, проводя по маленькому неглубокому укусу пальцем. Свою серьёзность он быстро растерял, и нашему Ацуши никак не понять было — какой же Дазай больше ему нравится, серьёзный, или нет? — Сестра у Икари, наоборот, была спокойной и холодной. За ней никто не замечал бурных эмоций, считали, что она и думать-то только о карьере может, и что именно она является старшей сестрой. С близнецами это неважно, но в глазах окружающих Тогако всегда была старше.

***

      Тогако Андо была очень понятлива, внимательно штудировала лекции и постоянно работала над различными чертежами. Никто не знал, чем она занимается в свободное время, да никому и не было интересно. А между тем, она всё время что-то искала. Изучала различные нелегальные сайты, старалась модернизировать существующие там чертежи незаконных устройств, опасных для жизни. Оставляла заявки, жила наполовину в сети, наполовину в университете. Её сестра обзавелась парнем — удивительно, с её-то характером, но Тогако было всё равно. Она всё ещё была в поиске чего-то, и дела девушки явно не заканчивались одним университетом.       Ещё до того, как Андо Икари вышла замуж, её сестра обмолвилась о каком-то парне. Это было нетипично для неё, очень практичной и закрытой. Поэтому младшей запомнился разговор. Икари рассказала об этом Кудо, хотя тот, почему-то, был не удивлён. Но он Тогако не знал. А Икари знала, и рассказывать что-то сестре (у кого-то возникла мысль, что её удивили чужие разговоры о мужчине? Конечно нет) для Тогако было настолько странно, что на памяти младшей это был единственный такой разговор.       Время шло, Тогако больше не делилась с сестрой своими переживаниями — тот случай так и остался единственным запомнившимся. Остальные, слишком незначительные, потерялись в однообразных родственных разговорах. У неё появился стабильный доход, некоторая вспыльчивость, а Икари и Мисато Кудо поженились. В доме проживали теперь три человека. Через год — четыре.       Тот год был непривычно тяжёлым для всех участников событий. Икари стала ещё истеричнее, чем до беременности (хотя Кудо игнорировал это в упор), Тогако тоже на них стала рявкать. Однажды она даже обозлилась настолько, что схватила огромные портновские ножницы и занесла руку вверх. Стол был проткнут вонзёнными в него со всей силой лезвиями. Это обозначило конец спора о деньгах Тогако, которых, на взгляд её сожителей, было слишком много ей одной.

***

      — Младшая сестра стала задумываться, откуда у старшей деньги, — пробормотал Ацуши, накручивая одну прядь волос Дазая себе на палец. Он старался делать это максимально незаметно, хоть и знал, что затея провалилась в самом начале. Осаму слушал его, не перебивая, и прикрыл глаза. Может, поэтому Ацуши ещё надеялся, что его действия незаметны. Слишком неловко было бы просто смотреть Дазаю в лицо, пока тот не видит. — И решила понаблюдать за ней. Заинтересовалась, куда сестра ходит в свободное время, что делает, с кем говорит. Тогако не отличалась скрытностью. Она вообще не видела смысла заметать за собой следы или скрываться, потому что её покровители были настолько могущественными, что смогли бы защитить её от закона, при желании.       — Они не стали бы этого делать, — сказали Ацуши с Дазаем в один голос. Накаджима отдёрнул руку от чужих волос. А вот ладонь Осаму оказалась в волосах Ацуши, и, только на миг, кохай задержал дыхание.       — Да, они не стали бы, — пробормотал Ацуши полушёпотом. — Тогако считала, что она довольно важна. Сестра впервые в жизни стала за ней наблюдать. Залезла в её компьютер, перерыла все её вещи в поисках информации. Она думала, что просто найдёт рабочие файлы. Ну и нашла: чертежи бомб. И нечёткую фотографию мужчины, хранившуюся в нескольких защитных упаковках. Даже тогда, это был… — Ацуши запнулся, вдруг поняв, что тоже стал говорить в третьем лице, как Осаму, когда волнуется, —…Дазай-сан. Андо Тогако работала на мафию и была увлечена вами.       — Я могу раскрыть некоторые подробности, если тебе хочется. Те, о которых знаем только я и эта девушка, — предложил Дазай, перестав путать свои пальцы в чужих волосах. Ацуши кивнул.       — Как это было? Как часто вы встречались, раз она так сильно в вас влюбилась? Это то, чего я пока не могу понять, — сказал он. Минуты медленно, но верно утекали. За временем никто не следил, хотя совсем скоро у Осаму начинался рабочий день.       — Мы встретились в первый раз, когда мне стало кое-что интересно. Тогда никто не приходил в мафию «по заявлению», а она, получается, так и пришла, выслав много куда некоторые спорные чертежи. Была полна амбиций. Ей было предложено сделать бомбу, которую будет трудно обезвредить, переносную и без датчика движения. Без огрех, без неполадок. Она её правда начертила, а мы сделали и потом много раз использовали, — бормотал Дазай, пока Накаджима сжимал одной рукой простынь. Может, просто от незнания, куда деть руки. У него взгляд был серьёзным, брови забавно нахмурены, и Осаму слегка улыбнулся. Своим пальцем он надавил Ацуши на морщинку, образовавшуюся из-за хмурости. Ацуши дёрнулся, — Мы говорили минут пять. Только рабочие вопросы. И это был первый и единственный наш разговор. Больше я никогда её не-ви-дел.       — Даже за пять минут вы очаровали человека. И такого ужасного, — вздохнул Ацуши, уже без ревности. Он, конечно, понять не мог, поверить не мог, что между ними состоялся лишь один разговор. Поверить он не мог из-за того, что это очень ненормально, но верил, потому что это ему сказал Дазай. И Накаджима считал, что Осаму ему не врёт.       — Твои брови очень трогательно искривляются, но не хмурься, пожалуйста, Ацуши-кун. Ты раньше постареешь, — улыбнулся тот на секунду.       Ацуши только веками похлопал и ближе придвинулся. Ему было холодно, но внутри или снаружи — не понять. Он постарался поймать свои мысли, чтобы возобновить рассказ.       —…Икари нашла чертежи бомб, которые были не так уж хорошо спрятаны. Тогако слишком верила в свою безнаказанность. И одна устроила второй допрос с пристрастием, с истерикой. Ей было страшно. Потом Икари всегда было страшно рядом с Тогако, — сказал Ацуши, понимая, что слегка забегает вперёд. — Этот допрос не смог ничего сделать в тот раз, и они продолжили жить, как раньше. Но, хотя этот разговор и не повлиял на их повседневность, Тогако возненавидела сестру за то, что Икари лезла не в своё дело. Узнала о вас и трогала фото. Она тихо ненавидела её. Но это всё неточно. Услугами Тогако мафия, скорее всего…       — Больше не пользовалась, — договорил Дазай за него. — Эта девушка сделала всё, что могла, и от неё больше нельзя было ничего получить. На бомбах её «работа» и кончилась.       — И через некоторое время у Икари родился ребёнок. Наверное, прошла пара месяцев или больше, и Тогако убила мальчика. Она его зарезала, — сказал Накаджима. Когда он только подумал об этом в первый раз, не смог сдержать судорожного вздоха, но сейчас был до странного спокоен. Он упорядочивал все свои мысли о деле. Самому у него никак не получалось сделать этого, но с Осаму рядом это было так легко. Словно Ацуши всегда знал, как рассказать. Дазай на него сильно действует, его присутствие и волнует до дрожи, и успокаивает, заставляя разбираться в том, в чём разобраться было сложно. — Семья Кудо разрушилась, а Тогако была довольна этим. Будто задела что-то, близкое сестре, как та разворошила её жизнь раньше. И Икари, впав в очередную истерику, обвинила перед санитарами обоих родственников в смерти ребёнка. Она правда психически нестабильна. Тогако тоже, только она эти эмоции подавляет, продолжая тихо ненавидеть. Чтобы потом сделать что-то, как с ребёнком.       — Может, она зарезала его теми самыми ножницами, — донеслось до Ацуши. Осаму как-то странно хмыкал на его слова. Накаджима удобнее устроился, чтобы снова не сковало холодом.       — Тогда путаница какая-то получается, — буркнул Ацуши. Взгляд Дазая, слишком внимательного, был направлен на него. Что вообще он может внимательно рассматривать в кохае? Почти всё, о чём Ацуши думает, он и так сейчас высказывает. Ну, кроме некоторых личных мыслей, с Осаму связанных. Накаджима вспомнил напуганное лицо, заставившее его усомниться в своей категоричности. Свою жалость к человеку напротив вспомнил. Он сам, как никто другой, был знаком с проживанием в вечном страхе. — Она не считала, что её муж хоть как-то замешан в истории. Ей было очень больно, но гораздо сильнее Икари чувствовала ужас перед человеком, которого она считала сестрой. Закричав на обоих, она напала на них, хоть её и сдержали полицейские, потому что знала — если не вмешается, то рано или поздно судьбу её сына повторит и муж. Тогако убьёт снова. Она ведь признаёт только свои цели и желания. Икари отчаялась из-за страха и в психбольнице изо всех сил прикидывалась больной на голову. Обвиняла своего мужа столько раз, сколько потребовалось, чтобы тот ушёл. Тогако осталась довольна таким исходом, и с тех пор в дуэте руководила она, — последнюю фразу Ацуши выдохнул. Странно, что Осаму не говорил ничего, пока ученик не сделает паузы. Ученик хоть и сказал всё это, с вполне определённым посылом, но всё ещё испытывал большую неприязнь к этой девушке. К обеим девушкам, пытавшимся запугать и убить их.       — Откуда ты узнал об этом? — спросил Осаму с лукавым огоньком в глазах. Это создавало Ацуши впечатление, что Дазай уже знает ответ. Накаджима улыбнулся.       — Я обыскал их квартиру. Полицейские взяли девушек под арест по моим доносам, — и Ацуши своим сотрудничеством с полицией в очередной раз нарушил закон. Дазай чуть потянулся, наблюдая за ним. Накаджима, кажется, ничуть не каялся. — Многое хранилось там.       — Каково было рыться в чужих личных вещах? — спросил вдруг Дазай с интересом. Ацуши на него странно воззрился.       — Я не думал об этом, пока вы не сказали, — он покачал головой и продолжил. — Мне просто хотелось найти какие-то подтверждения или объяснения. И пока я перебирал их шкафы, то не чувствовал, что рассматриваю вещи живых людей. Они для меня были… словно куклы. Как будто всё это игра.       — Это эгоистично, Ацуши-кун, — бормотнул Осаму, странно улыбаясь, отчего Ацуши сразу застыл и ощутил порыв скривиться. Зачем Дазаю говорить ему что-то такое?       — Мне не было плевать! Просто они для меня ничего не значат, мы не знакомы лично, и об этих людях я знаю лишь общие данные! Разве я должен был чувствовать что-то другое? Они же преступники, — бормотал Ацуши, оправдываясь. У Осаму что-то заскребло в том, что он назвал бы душой, и он вздохнул.       — Я тоже преступник, — лукаво шепнул он. Ацуши совсем растерялся, ища, чем возразить. Дазай в который раз (и за последнее время, и вообще) стал ему что-то прояснять. Они ведь наставник и кохай. Не было ещё такого момента, чтобы Ацуши ему что-то пояснял напрямую. Осаму это отметил, со скукой уложив голову на подушке поудобней. — Это совсем не плохо, если ты эгоист. Хорошо очень даже.       — Почему?       — Эгоисты легче добиваются своих целей. И, если в тебе это есть, то я могу сравнить тебя с собой. А когда я нахожу в тебе такие же изъяны, как у себя, то мне становится легче, — сказал Дазай вдруг. Глаза Ацуши округлились от удивления. — Ты будто становишься ко мне ближе.       — Я хотел бы быть самым близким. Насколько это возможно, — ответил Накаджима. Осаму же кололи какие-то иголочки, будто по всему телу, в которых он не понимал, что из его слов является правдой. Может, слова действительно материальны, и Дазай начинает состоять из своих слов. — Дазай-сан, вы боитесь, что я не люблю вас? — спросил Ацуши, даже не тушуясь. У Дазая ответа на этот вопрос не было.       — Я, наоборот, боюсь, что ты любишь меня, — ответил он кохаю. Да, он правильно распознал, уже давно. Ацуши был эгоистичным, в какой-то мере даже очень. И получив какую-никакую симпатию, нежность и что-то ещё, что похоже на нормальные человеческие взаимоотношения, он стал стремиться к этому больше. Хотеть быть для Осаму если не единственным, то самым важным («Ты уже», — можно было бы подумать с тоской. Правда, кто кроме ученика сейчас был ближе?). И Ацуши хотел всего Дазая забрать себе. Очень эгоистично и очень по-человечески. Осаму даже не может сказать, что он это презирает.       — Я сам этого боюсь, — признался ему Ацуши, сглотнул и проморгался. Между ними воцарилось неловкое молчание.       —…Там были фотографии, — Накаджима возобновил разговор. Естественно, там должны были быть фотографии, Осаму даже получил одну по почте. — Что странно, мои фотографии. Там были я, Кёка, Куникида, какие-то незнакомые мне люди. А вы только мельком, или вас вообще не было. Надписи на оборотах… просто отвратительные. Краткие характеристики частоты общения и прогноз отношений, — о себе Ацуши на этих фотографиях, положенных в обычный фотоальбом, прочитал не самые приятные вещи. «Собачкой ходит и без причины получает много внимания. Ничем не выдаётся», — всё, что он смог разобрать. Оно было написано некрасиво и неразборчиво, а в фотографии и вовсе проковыряли дырку. — Чертёж здания агентства. Чертёж общежития, обозначения разные. В ту ночь девушки планировали подорвать нас. Но Тог…она не удержалась от того, чтобы услышать вас в последний, как думала, раз. Подошла к той батарее, которая соединяется с вашей квартирой, но услышала стоны. Ваши. У неё на тот момент с собой не было бомбы, та пока находилась в машине за несколько сотен метров отсюда. И когда вышла Кёка, Тогако была в ярости, — когда Ацуши произносил это имя, он щёлкал зубами, словно нарочно. Слишком сильно злился.       — Ты, получается спас нас, Ацуши-кун. Твоё «лечение» спасло нас, — произнёс Осаму. Он почти не мог вспомнить даже, что конкретно ему лечили, только свои эмоции. Это пугает, потому что воспоминание важное, а Дазай не замечал за собой забывчивости. — И стечение обстоятельств помогло.       — Мы бы просто, получается, умерли? — спросил, сглатывая, Ацуши.       — Таймеры на её бомбах всегда небольшие, — сказал Осаму, вспоминая то время, когда видел эту взрывчатку последний раз. На самом деле, вовсе не так давно. Она продолжала их подкидывать, хотя и мафия об этой студентке забыла, и Дазай не вспоминал разговор с ней, как что-то особенное. — Скорее всего, да. Мы бы просто не успели ничего сделать, максимум, обнаружить.       Сложно сказать, что именно спасло его от смерти в тот день: Кёка, сентиментальность влюблённой Тогако, или Ацуши, вызвавший настолько сильную ревность, что план преступницы пошёл под откос.       — Вот сука, — рыкнул Ацуши несдержанно, сжав простынь. В глаза Дазаю он не смотрел. Осаму только слегка нахмурился. Ацуши продолжил яростнее, быстро тараторя, — Икари зашла в здание, ожидая сестру. Она должна была помочь установить бомбу, как я понял, но столкнулась с Кёкой. Бомбу так никто и не довёз, и Икари просидела у нас до утра. Потом её сестра подкинула вам письмо, хотя ещё вечером хотела уничтожить всех нас. Вот и всё, что произошло той ночью.       — А где работали девушки? — спросил Осаму, игнорируя всплеск злости. У Ацуши бывает, и это оправданно. Накаджима тут же странно на него посмотрел, почти забыв о гневе.       — Тогако была безработной. Поэтому у неё было так много свободного времени. А Икари недавно уволили. Она была курьером на почте.       Дазай тоже чуть не выругался.       — В почтовом фургоне и была бомба, — сказал он. — В новостях недавно говорили о том, что в один из почтовых фургонов в Йокогаме подложили бомбу, и работники не замечали этого все выходные. Она оказалась нерабочей, и только это спасло почту от взрыва. Наша преступница взяла почтовый фургон на ночь. Потом, возможно, заехала на почту, притворившись своей сестрой, и с напарником поехала развозить письма и посылки. Взрывчатка была уже обезврежена, иначе бы взорвалась машина. Тогако вместо нашего убийства задумала что-то другое, и для этого ей надо было послать мне письмо и не освобождать сестру.       — Зачем ей хотеть того, что её найдут или начнут искать? Икари же её сестра-близнец, вторую такую же девушку найти нетрудно, — пробормотал Ацуши. Он в поиске ответа смотрел на Осаму, но тот ему не отвечал.       — Ты разговорил вторую сестру или первую, Ацуши-кун? Или ты просто всё это надумывал? — поинтересовался Осаму. Ему хотелось есть, выпить таблеток и поспать, забыться. Умереть, в конце концов. Чтобы сейчас не разговаривать с Ацуши и не жить с ним в одном мире. От одного его существования больно.       — Младшую. Она говорила, что не хотела ничего этого. Всё время она смотрела на всех вокруг с таким страхом, что мне даже стало её жалко. Тряслась от каждого слова, всё время оглядывалась, ища кого-то взглядом. Мне показалось, что она до ужаса боится кого-то конкретного. Пока допрашивал её и она не отвечала, понял, что сестру боится больше всего на свете, — Ацуши невесело хмыкнул. Замечательные семейные ценности. — Пришлось очень долго убеждать Икари, что она не будет в безопасности, если будет молчать. Навсегда останется под властью Тогако и будет опасаться за свою жизнь. И что только признание спасёт её. Ведь, по сути, её слова стали самым главным оружием против Тогако. Когда мы убедили Кудо, — Ацуши внезапно вспомнил, что у преступницы сменилась фамилия, и можно перестать называть её по имени, — она полностью всё слила. Я всё-таки не могу до конца её понять. Она ведь могла попросить помощи, просто не стала.       — А почему Андо Тогако хотела убить меня, ты понимаешь? Она ведь, вроде как, влюблена.       — Да. Это легче всего понять, — сказал Ацуши. Его сердце словно переворачивалось, когда он произносил эти слова. Они ведь являются правдой. — Вы непостоянный. Вы никогда бы с ней не были, а если и заметили её, то ушли бы очень быстро. Ничто не занимает вас надолго. Особенно какие-то отношения, — произнёс он. Может, Ацуши и не хотел делать такой жирный намёк, но так уж вышло. — И раз вы никогда с ней не будете, то ей легче просто вас убить. В конце концов, она это уже делала, и всё сработало.       Из Дазая чуть не вырвались опровергающие слова, но он просто поморгал, будто удивлённо, наблюдая, как Ацуши расстраивается снова.       — Но она же не убила меня. А знаешь, почему? — начал Осаму, приподнимаясь на руках. Ацуши замер, во все глаза за ним наблюдая, но не отстранившись. — Мы давно уже с тобой очень мило общались, можно сказать постоянно. И раз ты смог так ко мне приблизиться, стать мне самым близким, то она подумала, что это всё-таки возможно. Потому Андо изменила план, — Дазай наклонился над Ацуши, положил ладони ему на щёки и приблизился. Глаза кохая лихорадочно блестели, его мятая одежда давно уже сбилась, и пуговицы на рубашке кое-где порасстёгивались. Осаму прижался губами к его шее, к «старому» засосу. Он, оказывается, был совсем рядом с линией роста волос. Солоноватая кожа скрывала под собой какой-то нерв, артерию или вену, которая приятно билась, пульсировала под губами. Накаджима очень волновался. Осаму почувствовал руку кохая в своих волосах, ощутил, как его голову стали мягко почёсывать дёргающимися пальцами. Спутаются, в очередной раз. В ужасные нерасплетающиеся колтуны, такие же, как чувства Дазая к Ацуши.       Осаму улыбнулся ему. Ацуши подарил ответную улыбку, неуверенную, прежде чем захватить поцелуем губы. Кажется, Дазай скоро привыкнет целовать Ацуши, если всё так дальше продолжится. Для них обоих происходящее слишком приятно.       — Ты встречаешься со мной не просто из-за отсутствия выбора? Оттого, что хочется хоть кого-то любить и вступить в отношения? — поинтересовался Осаму между короткими поцелуями. С этими чмокающими звуками, которые они сейчас издают, возникают вполне определённые ассоциации и желания продолжения.       — Нет конечно! Думаете, я если бы от кого-то предложение отношений услышал, так сразу бы и побежал? — спросил Накаджима уязвлённо, предотвратив ещё один поцелуй.       — Например, твои подруги. Из кафе девушка, и Кёка. Или вовсе, какая-нибудь красавица незнакомая. Никто ни разу не похищал твоё сердце?       — Я выбрал вас сам, — сказал Ацуши. Осаму, как ему показалось, не верил. — Правда сам. Если бы мне Кёка призналась или Монтгомери, я бы чувствовал себя очень неловко. Может, и согласился бы быть с ними. Но в таком случае не испытать тех эмоций, которые я получил, когда мне признался Дазай-сан. И я никогда бы этим девушкам не предложил отношения сам. Мне и одному хорошо было. А с вами лучше, и я даже… — Ацуши не смог договорить. Он чуть не произнёс «люблю», а Осаму предотвратил это, поцеловав его снова. Накаджима переплёл их языки, чувствуя болезненный укол в груди. Дазай будто сказал: «Стой, не надо». Осаму боится того, что говорит Ацуши, или ему не нравится, или что ещё?       Дазай ему не признавался. Вообще ни в чём. Он флиртовал, целовал и отвешивал комплименты пару раз.       Является ли это намёком для Ацуши, и стоит ли уйти из-за этого? Будто ничего не было. Звучит очень просто и неправильно.       — Мои волосы тебе в глаза лезут. Наверное, неудобно? — поинтересовался Дазай, тихо и заботливо. Его взгляд был обманчиво ласков. Или не обманчиво — Ацуши не понимает. Он закрыл глаза, и ему показалось, что Осаму дёрнулся. — Мне хотелось бы увидеться с подозреваемыми. Сходим вместе, что скажешь?       — Прямо сейчас? — нахмурился Ацуши.       — Дело раскрыто, так что некуда спешить. Завтра. Заседание суда уже назначили?       — Пока нет, вроде. Составляют акты, документы, — Накаджима убрал Дазаю за ухо одну из прядей волос. У спокойного Осаму, на самом деле, взгляд то ли мрачный, то ли грустный. Особенно если волосы с лица убрать, как сейчас.       — Глупые бумажки, — фыркнул Дазай.       — Согласен, — вздохнул Ацуши, с этими формами и пропусками давно уже запутавшийся. Главное, что не он с ними работает.       Телефон Ацуши вдруг зазвонил. Накаджима подскочил, как ошпаренный, Осаму свалился на кровать, и комната заполнилась звуками, обозначающими неловкую попытку Ацуши найти телефон. Так они узнали, что сейчас десять утра, Накаджиму давно уже ждёт Кёка, а Дазая зовут на работу.       Шрамы на теле Осаму сильно зудели. Хотя по-настоящему это не могло происходить.

***

      «Оно может стать чистым», — думает Осаму дома, ведя руками по своему телу, которое всё ещё в каких-то шрамиках, прочих неприятностях. Взять те же руки. Ноги с кучей следов, оставшихся от битого стекла. Ацуши заботится о нём, и некрасиво, вроде как, пользоваться его заботой таким образом. Ацуши-кун невыносимо, для совести неприятно, хороший к Дазаю. Осаму даже уже поддаётся. Он вспоминает об Ацуши с нежностью, как о каком-то образе, дарующем ему спокойствие. Его губы и кожа желанны для поцелуев. А одежду интересно бы снять.       «Как отвратительно».       Мысли об Ацуши возбуждают всё, от ударов пульса и нервных окончаний до почти естественного желания. В голове возникла неоформленная фантазия. Что-то вроде момента, где Дазай говорит «не мог бы ты вылечить меня здесь?» и расстёгивает брюки. А Ацуши берёт в рот.       Отвратительно. Вот именно поэтому Осаму сначала поглаживает член, представив, как Ацуши старательно его вылизывает (пусть и без удовольствия — вряд ли бы Накаджиме понравилось делать минет), а потом только отдёргивает руку и идёт в душ.       Ему бы больше не притворяться. Звучит, как безумие.