Золотое сечение

Все это уже происходило с нами. Мы были здесь. Сидели так же, глядя друг другу в глаза через огонь. Молча. Вдвоем. Сделай несколько шагов от костра — упадешь во мрак. Там тебя поджидают страх, забвение, пророчества, боль. Только здесь, в оранжевом круге, ты в безопасности. Очень просто закрыть глаза и представить, что вернулся на пять лет назад. Становится все холоднее. По утрам под подошвами хрустит иней. Рон ушел. Мы бьемся над вопросами, которые не собирались задавать. Они достались нам по наследству. Перестаем запоминать места, в которых оказываемся. Зачем? На следующий день это будет другой лес. Другой заброшенный дом. Другая поляна. Другая река. Сидим у потрескивающего костра, кутаясь в пледы. Где-то рядом стоит палатка. Гермиона перечитывает одни и те же бесполезные книги. Я же пытаюсь отогнать мысли о теплой мягкой постели и вкусном ужине. Иногда она поднимает голову. Мы встречаемся взглядами в тишине. В нашем маленьком странном мире, за пределами которого идет война. Как сейчас. Полчаса назад я метался по поляне в темноте, как безумный. Орал, чтобы она вернула мне палочку. Натыкался на магические барьеры, которые ей пришлось поставить. Наконец, устав от моей истерики, Гермиона пообещала меня обездвижить, если я не успокоюсь. Пришлось смириться. И не задавать вопросов. Море вопросов, в которых я тонул, захлебываясь. Ничего не понимая. Требуя, чтобы мы немедленно вернулись обратно. Напросился на силенцио. Теперь мы сидим у костра на каких-то бревнах. Ждем, когда закончится действие оборотного зелья. Гермиона категорически отказалась разговаривать со мной в образе голубоглазой блондинки. Тишина и огонь помогают избавиться от ненужных эмоций. Они меня слепят. Не дают разглядеть очевидное. Все ответы здесь. Просто они мне не нравятся. Заранее их ненавижу. Не принимаю. Хочется все отрицать и, закрыв глаза, представить, как реальность искажается. Приходит в движение, разрывается и склеивается в другой узор. Который не будет настолько уродливым и неправильным. Я уже понял, что мы не вернемся в тот ресторан. Знаю, что Лестрэйнджа забрали авроры. Знаю, почему они ждали его именно там. Остальное — догадки. Интуиция безжалостна. Она вдруг откинула в сторону лирику и явилась передо мной во всей красе. Первое, что она сказала, добившись моего внимания: «Поттер, ты идиот». Осталось выяснить, поправимо ли это. — Гарри, — окликает меня Гермиона тихо. Поднимаю голову. Уставшие карие глаза. Каштановые кудри. Белая рубашка официантки, которая теперь ей велика. — Думаю, нам скоро разрешат вернуться. Симус сообщит, когда можно. Она вертит в руках галлеон, поглядывая на ободок. Ну, разумеется. Зачарованные монеты и воспоминания. Все, что осталось от Отряда Дамблдора. — Рассказывай, — говорю хрипло. Удивляюсь, как за прошедший месяц окончательно не лишился голоса. Только и делаю, что кричу по поводу и без. — Обещай, что… — начинает она и мотает головой. Проводит ладонью по глазам. — Хотя нет. Неделю назад я в гневе сожгла шкаф в кабинете Кингсли и чуть не загремела в Азкабан за тройное убийство. Так что не мне тебя просить не совершать глупостей. Просто помни, что тебя любят. Все остальное теперь неважно. Молча киваю. Никаких пожаров и убийств? Хорошо. Что угодно, чтобы избавиться от знакомого ощущения. От дежавю. Словно если я сейчас обернусь, увижу лукавый взгляд голубых глаз, длинную седую бороду и понимающую улыбку. Окажусь на сцене, где все, кроме меня, знают, что это представление. А я уверен, что это просто моя жизнь. Фатальное заблуждение. Умирать не больно. Это я выяснил на своем опыте. Конечно, если речь идет о зеленой вспышке и волне магии, которая останавливает твое сердце. Сейчас я умираю долго. И это довольно неприятное ощущение. Что-то новое. Гермиона говорит, а я замечаю, как под ребрами что-то потрескивает. Там высыхает озеро. Вода вытекает через глубокие расщелины. Деревья вокруг превращаются в обугленные пеньки. Налетает ветер, неся с собой горячий песок. Землетрясение рвет сухую землю на части, растаскивая в стороны. Вот откуда треск. Лестрэйндж нашел Малфоя еще два года назад. По счастливой случайности, именно в тот момент я вдруг восстал из небытия и решил завязать с бесконечными погонями за призраками. Правда, я уже не уверен, что это случайность. — Я знаю только то, что мне рассказал Кингсли, — оправдывается Гермиона. — Малфой все эти годы мечтал вернуться в Британию из своей ссылки. Он прекрасно знал, что помощь в поимке беглого преступника — это сделка с министерством. Насколько я поняла, он почти сразу все рассказал Снейпу. Ну, а тот, в свою очередь… Разумеется. Снейп. Северус. Имя шипит над ухом. Закручивается змеиными кольцами и сползает вниз. Сквозь расщелины. Оставляя линию на песке. Министр смешал ложь с правдой в нужных пропорциях. Малфой два года навещал Снейпа в школе, чтобы через него передавать Кингсли информацию. Лестрэйндж знал, что его лицом обклеены стены даже самых глухих британских переулков. Он держался в тени. Неподалеку от Малфоя. Они даже не встречались, только обменивались письмами. — Он сумасшедший, Гарри, — подруга качает головой. Спасибо, я в курсе. Смог убедиться в этом буквально час назад. Пожалуй, еще более сумасшедший, чем его покойная жена. Хотя ее сложно переплюнуть. — Кингсли показал мне одно его письмо. Лестрэйндж просто одержим идеей возрождения Риддла. Он на самом деле уверен, что его хозяин жив, а метка почти пропала только потому, что он прячется, собирая силы для какого-то решающего удара. А ты — единственный, кто может этому помешать. Камень преткновения всех ребят из того славного клуба. Гарри Поттер. А я наивно полагал, что это когда-нибудь закончится. Уже даже не смешно. Все изменилось в начале осени. Лестрэйндж решил, что пора переходить от слов к делу. Он был уверен, что Малфой поддержит его в любом начинании. Тогда Кингсли запаниковал и отправил меня в Хогвартс. Приятно, черт возьми, думать, что все вокруг о тебе так заботятся. Преподавание? Секретное задание? Интересно, как долго он все это придумывал? — Клянусь, я ничего не знала, — говорит Гермиона. Я верю тебе. А Снейп знал. С самого начала. — Министр решил, что в Хогвартсе ты будешь в безопасности. Сейчас я думаю, что он не доверял Малфою, поэтому дал тебе это дурацкое задание. Задание. Разгребаю эмоциональный завал внутри и пробираюсь к воспоминаниям. Искреннее удивление Снейпа. Согласие. Вечер в кабинете. Скучные разговоры. Жестокие слова. Нелепая провокация. Изумление Малфоя. Нет. Не может быть. Он не знал, что я их слышу. И ведь было еще зелье. Мне вдруг становится холодно. Огонь и лицо Гермионы расплываются, проваливаясь в темноту. Перестаю чувствовать ноги. И руки. Треск под ребрами усиливается. Зелье. Конечно. Никому неизвестный рецепт. Драконья кровь. Никогда не слышал, чтобы ее использовали для составов, влияющих на ментальность. Только наружное применение. Я ведь это знаю. И знал тогда. «Доверяю тебе абсолютно». Доверяю. Верю. Память услужливо подкидывает сцену, в которой Малфой сидит в кресле и говорит, что Лестрэйндж мертв. Чтобы я это услышал. Потому что никакого зелья нет. Потому что я сижу в первом ряду на слизеринском спектакле. Почетным гостем. Нет. Эта сволочь не хотела меня провоцировать. Он просто пользовался моментом. Высказывал вслух все, что не мог сказать мне в лицо. Мое глупое представление не входило в их планы. Но удивление было недолгим. Усмешка Малфоя стоит у меня перед глазами. Он еще тогда все придумал? Или это была идея Снейпа? Или они устроили совещание в кабинете министра? — Гарри, все в порядке? Ты бледный, — замечает Гермиона. Беспокойство в ее голосе злит меня больше, чем осознание собственной умственной неполноценности. — Статья у вас вышла так себе, — мой голос звучит глухо. Но я выжимаю из себя злую ухмылку. — Вы вчетвером могли бы придумать что-нибудь более правдоподобное. Нужно было отправить Скитер прямо в спальню к Снейпу. Сделали бы шикарные кадры, пока я был в отключке. — Что?! — Гермиона мотает головой и машет руками. — Нет. Гарри, нет! Все не так. Пожалуйста, поверь, я была против! — Не лги мне, — рычу тихо. Знаю, что злюсь не на нее. Не может быть. Этого просто не может быть. Кровь стучит в висках. — Почему министр позволил, чтобы «Пророк» это напечатал? — Кингсли появился в камине среди ночи и приказал явиться, — объясняет Гермиона. Она сцепляет руки в замок. И продолжает качать головой. Не смотрит мне в глаза. Как же я устал. — Еще даже не рассвело. Снейп с Малфоем уже были там. Мы столкнулись с ними в дверях. Я не понимала, что все это значит. Министр мне рассказал. Показал письмо Лестрэйнджа. Клянусь, я только тогда узнала, что происходит! Во имя общего блага. Дамблдор может им гордиться. Британия в надежных руках. Главное, чтобы Поттер не мешался под ногами. Пока он спит в подземельях доверенного лица, решения принимают за него. Так ведь всегда было? Верный подход. Принцип «жертвуем малым». А за информацию Малфой не получил от «Пророка» ни кната. Пришлось даже заплатить Скитер. И, судя по всему, не один раз. Статей ведь было много. — Снейп отказался со мной это обсуждать, — Гермиона не плачет. Нет. Она смирилась. Поругалась с Кингсли. Сожгла его шкаф. Угрожала. А потом смирилась. Я стараюсь понять ее мотивы. Правда, стараюсь. — Заблокировал камин. Не ответил на письмо. Кингсли сказал, что статья была идеей Малфоя. Министру это все не особо понравилось, но он вцепился в реальный шанс выманить Лестрэйнджа. «Надеюсь, мистеру Поттеру нравится его новая роль». Приманки. Я сам виноват. Лестрэйндж по утрам зачитывался газетками. Получал массу интереснейшей информации. Например, о том, что мистер Поттер и мистер Снейп любят проводить время в маггловских заведениях. Подальше от любопытных глаз. Малфою даже не пришлось наталкивать своего бывшего коллегу на блестящую мысль. Он все сделал сам. Как и я. Надо будет навестить его в Азкабане, что ли. Сказать, чтобы так не сокрушался из-за неудачной попытки убийства. Нас обоих очень красиво обставили. В другой ситуации я бы восхитился. — Кингсли не хотел, чтобы я участвовала, — говорит Гермиона тихо. Костер почти потух. И, кажется, я вместе с ним. Нет уже злости. Нет удивления. Угли вот остались. — Боялся, что тебе все расскажу. Но я настояла. И место выбрала. — Этот ресторан, — в горле першит. Откашливаюсь. Дым от тлеющих углей попадает в глаза. Просто ветер в мою сторону. В этом все дело. — Твоя идея? — В прошлом году ужинали там с родителями, — Гермиона кивает. — Я запомнила название. Мы готовились неделю. Пришлось зачаровать персонал и сделать так, чтобы магглы видели заколоченные витрины и не пытались зайти внутрь. Малфою оставалось только намекнуть Лестрэйнджу, что он знает, где вы будете этим вечером. Прости. За что мне тебя прощать, Гермиона? Кто-нибудь из вас вообще нуждается в моем прощении? Особенно он. Рука в моих волосах. Это было извинение? Прощание? Снейп видел, как Лестрэйндж зашел внутрь, и знал, что он не нападет, пока я не останусь один. И тогда он ушел. Как же все это знакомо. До скрежета песка на зубах. Что мне нужно сделать, чтобы это перестало происходить со мной? Куда убежать? Всю жизнь затылком чувствую опасность. Привык к ней. Сроднился. Она меня никогда не оставит. Даже если в Азкабане не останется ни одной свободной камеры. И я готов с этим жить. Но бесконечно, невероятно, тотально устал от лжи. «Мальчик должен умереть», — звучит в моей голове знакомый голос. Дело Дамблдора живет. Он воспитал достойных приемников. Эти люди считают, что меня можно вывернуть наизнанку, дымящимся мясом наружу, перемолоть чувства, вбить раскаленный клин под ребра, позволить монстрам разорвать сердце. Все что угодно под предлогом спасения жизни. Моей, разумеется. Они же все только и делают, что жизнь мне спасают. И искренне удивляются, чем я недоволен. Мотивы министра понятны. Кингсли избавился от одного из своих демонов. И уверен, что действовал во благо страны. Люциус Малфой неожиданно перестал быть для меня загадкой. И я катастрофически близок к тому, чтобы начать испытывать к нему что-то похожее на уважение. Он не разочаровывает. Хладнокровный мерзавец, который готов переступить через кого угодно ради собственной выгоды. Думаю, это врожденный талант. На Гермиону я просто не могу злиться. Она совсем не умеет врать. И если бы я хоть на секунду отбросил в сторону эмоции, догадался бы обо всем гораздо раньше. Мысли бладжерами летят в голову со всех сторон. Стою в самом центре этого хаоса с битой. Удар. Пошли прочь. Еще удар. Снейп. Все время, пока Гермиона говорит, я отказываюсь о нем думать. Не могу. Если я сейчас открою дверь и впущу правду в сознание, она меня уничтожит. Но удары такие сильные, что мысленная бита мне уже не помогает. Нужно говорить. — Почему вы мне не рассказали? — спрашиваю, опуская голову и зарываясь пальцами в волосы. — Вы должны были мне рассказать. Должны были. Я сделал бы все, что нужно. Только не так. Ловля на живца. Сколько раз я проделывал подобное во время рейдов? Первая осень после победы. Тогда еще Рон работал в аврорате. Кажется, в тот год в аврорате работали все. Гора папок с делами и фотографиями на столе. Палочка в руке даже во время завтрака. Под подушкой. На раковине. Рядом со стаканом виски на барной стойке. Меня столько раз пытались убить, что я сбился со счета. Слишком уж приметное лицо. Все заклинания летели в первую очередь в меня. Можно было вообще не убирать щит, когда мы с ребятами аппарировали из министерства на очередную вылазку. Я быстро сообразил, как это можно использовать. Отвлекал внимание. Даже помню похожий эпизод в каком-то баре. Сидел и ждал, когда Мальсибер начнет кидаться авадами. Или это был Эйвери? Неважно. Ловля на живца. Как банально. — Все произошло слишком быстро, — отвечает она тихо. — Кингсли собирался задержать тебя в Хогвартсе, пока аврорат не решит, что делать с Лестрэйнджем. А потом все завертелось с этой статьей. И Снейп. Он был так зол, Гарри! На министра и Малфоя, которые все решили за его спиной. — Неужели? — я, наконец, срываюсь. Кричать все равно не могу. Горло болит. Поэтому смеюсь. Хрипло и, наверное, жутко. Во всяком случае, Гермиону мой смех пугает. Меня тоже. — Гарри, он хотел тебя защитить, — начинает Гермиона. Останавливаю ее взглядом. Мой смех похож на злобный кашель. — А я ведь почти поверил, — говорю я почему-то вслух, смотря на тлеющие угли. Почти поверил, что у нас что-то получится. Вчера. Когда мы стояли в его кабинете. Я позволил этой мысли поселиться в моей голове. Не мог по-другому. Смотрел ему в глаза и думал, что это возможно. Понял вдруг, что никаких других вариантов никогда и не существовало. Что я обречен на него. И всю свою жизнь шел к этому самому моменту. Осознанию. Пониманию. Увидел наше прошлое. Настоящее. Будущее. Увидел себя и его. Нас. Разве могло быть иначе? В моей реальности не могло. Только у нас со Снейпом реальности разнятся. Почему он позволил себе эту близость? Терпел мою глупую привязанность, ревность, попытки добиться чего-то большего, чем «налаживание отношений». Кингсли отправил меня под защиту Хогвартса. И под его защиту. Он в очередной раз смирился с тем, что придется нянчиться с Золотым мальчиком. В очередной раз блестяще исполнил свою роль. Держался рядом, чтобы я всегда был под присмотром. Слушал мои бредни. Тратил на меня время. Позволил устроить это представление перед Малфоем. Поцеловал меня, когда понял, что я собираюсь уйти из школы. Вынужденная мера. Просчитанные действия. Вряд ли он ожидал, что мистер Поттер внезапно воспылает чувствами к бывшему учителю. Но, надо отдать должное, сориентировался быстро. Браво, профессор. Вы лучший в своем деле. И с годами не теряете хватку. — Гарри, — умоляющий голос. Не надо, Гермиона. Все в порядке. Уж мы-то с тобой знаем, что бывает хуже. Можно пережить все. Кроме смерти. Хотя иногда можно пережить и ее. Вопрос только в том, что от тебя после этого останется. Снейп хотел меня защитить. Я понял. Хотел снова спасти мне жизнь. Ясно. Вытираю щеки тыльной стороной ладони. Мою слабость увидишь только ты. И только сейчас. — Верни палочку, — говорю спокойно, поднимаясь на ноги. Лестрэйндж уже давно в Азкабане. Мне нечего здесь делать. Правда, и идти некуда. Но об этом я подумаю позже. — Что ты будешь делать? — Гермиона быстро смотрит на галлеон в руках. Видимо, опасности больше нет, потому что она, наконец, отдает мне палочку. Верчу ее в руках. Поднимаю глаза на подругу. Знаю, что она чувствует себя виноватой. Беспокоится. И я обнимаю ее только потому, что ей это сейчас нужно. Кудри щекочут шею. Судорожный вздох. Ничего не отвечаю. Сам не знаю. Хочется выпить. Впервые за два года. Отчаянно. Надраться до бессознательного состояния. Заснуть в подворотне у какого-нибудь маггловского бара. В этом новом пиджаке с изумрудными вензелями. Позволить себе одну ночь блаженной пустоты на дне.

***

— Прости, изумрудные глазки, но ты идиот, — припечатывает меня бармен-медсестра и с громким стуком опускает на стол стакан. Уже утро. Смена Джинни давно закончилась. Я и не заметил, как вместо нее за барной стойкой появился волосатый великан в татуировках и кожаной жилетке. Он мне Хагрида напоминает. Только взгляд не такой добрый. Пришлось пересесть за один из многочисленных пустующих столиков. Так и не придумав, куда податься, я решил переночевать в баре. Джинни посмотрела на меня, вздохнула, повесила обратно уже надетую куртку, принесла полбутылки виски и села на соседний стул. Я ее не просил. Но был благодарен. Вдруг оказалось, что я готов не только слушать, но и говорить. Долго. Взахлеб. Сначала боялся, что скажу лишнего. И меня посадят в Азкабан не за желанное убийство Люциуса Малфоя, а за нарушения Статута секретности. Оказалось, что моя история в магии не нуждается. Без нее даже лучше. — Хреновый из меня рассказчик, — бормочу, допивая вторую чашку кофе. Виски я больше не трогаю. Бутылка отдана в безраздельное пользование моей внезапной собеседнице. — Почему? Все ясно, — Джинни подпирает подбородок ладонью и смотрит на меня с усмешкой. — Ты любишь этого своего Северуса, несмотря на его чудное имя. Но почему-то вместо того, чтобы сейчас пойти к нему, сидишь ночью в третьесортном баре на окраине Лондона и страдаешь. — Я не страдаю. — Знаешь, — говорит она вдруг серьезно, наклоняясь вперед, — если бы у меня был человек, который так обо мне заботится, я бы, наверное, была самой счастливой женщиной на свете. — Он меня обманул, — замечаю тихо. Ведь обманул же? Взглядами. Жестами. Запахом. Объятиями. Да плевать мне на его мотивы. Ради всеобщего блага. Ради спасения моей драгоценной шкуры. Во имя полосатого единорога или очков-половинок с лимонными леденцами. Я страдаю? Черта с два. Я злюсь. И пытаюсь понять, как умудрился так утонуть в своих глупых чувствах, что не заметил второго дна. Третьего тоже не заметил. А четвертое пробил пяткой и провалился в бездну. — Мне кажется, ты просто боишься, — кивает Джинни уверенно. И продолжает, прерывая мой слабый возмущенный вздох. — Это же очевидно. Второй час наблюдаю, как ты пытаешься себя, а не меня, убедить в том, что кто-то тебя предал. Понимаю. Правда. Есть такие неподъемные чувства, от которых хочется бежать. Причем со своими еще можно разобраться. Ну там, напиться, забыться в случайных связях, сходить к мозгоправу. А с чужой любовью вообще непонятно, что делать. Перед глазами мельтешит, греет, мешает упиваться собственными недостатками. Зараза, меняет тебя. И сделать ничего нельзя. Только принять. Или сбежать. Смотри-ка, виски во мне заговорил. Тянет на философские беседы. — Ты это называешь любовью? — хмыкаю я. — Протух ваш виски. Не поступают так с людьми, которых любят. — А по-моему, только так и поступают, — качает она головой. У нее печальные глаза. Чувствую себя эгоистом и придурком. Это Гермиона меня избаловала. Привык плакаться, уткнувшись в женские плечи. Мужские закончились вместе с Римусом. — Или я тогда вообще ничего в любви не понимаю. Вот скажи, что бы ты сделал, если твоему Северусу угрожала опасность? — Защитил бы его, — отвечаю хмуро, не задумываясь. — Это разговор «поставь себя на его место»? Пробовал. Не ставится. — А если бы пришлось обмануть его, чтобы защитить? — Джинни игнорирует мое замечание. — Обманул бы, — хриплю я. Конечно, обманул бы. У нас только так всегда и выходит. «Обещать, что не расскажу о лучшем, что в вас есть, Северус? Извольте». Мы оба слишком много общались с Дамблдором. Старый интриган только и делал, что обманывал меня семнадцать лет, чтобы спасти. А потом умер и оставил меня разбираться в хитросплетениях своей гениальной лжи. Обманул и меня, и Снейпа, и Риддла, и всю Магическую Британию. Почти всех спас, почти все довольны. Кошмары, алкоголизм, гниющее чувство вины, страх потерять любого человека, к которому привязываешься? Мальчик мой, о чем ты? Посмотри вокруг! Торжество света. Мир. Оно того стоило. Правда? Твой ученик вот теперь тоже думает, что можно запросто поиграть в любовь, если того требуют обстоятельства. Отговорки те же. Благо всеобщее. Благо частное. Ну, а издержки в виде покореженных внутренностей отдельных людей — неизбежность. «А как же моя душа, Альбус?» Вот и мне теперь хочется узнать. Как же моя душа, Северус?  — Вот именно, — замечает Джинни. — И вообще, я и обмана-то никакого не вижу. Ты сам полез его соблазнять. Он был против? — Был. — Ну? А потом, видимо, решил, что потеряет твое доверие, если не подыграет. И, я уверена, думал только о том, как тебя защитить. О тебе думал, понимаешь? — Бред какой, — огрызаюсь и прикрываю глаза забинтованными ладонями. — И самое печальное, Гарри, что ты тоже думал только о себе, — заявляет девушка. — Что?! — рычу тихо, нагибаясь над столом. — Да я люблю его, черт возьми. Ты это понимаешь? — Нет, не понимаю, — отвечает Джинни спокойно. Откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. Да вы издеваетесь. — Твои же слова: так не поступают с людьми, которых любят. Ты говорил, того бандита, который тебе угрожал, задержала полиция. А тебя увели из ресторана, чтобы проверить, не было ли у него сообщников. Но сейчас уже утро. Ты спрятался здесь, чтобы напиться. Не сказал ни ему, ни своим друзьям, где ты. Они там с ума сходят, а ты исповедуешься первой встречной. Думаешь, я тебя пожалею? Ты сам с этим успешно справляешься. — Не жалею я себя, — возражаю неуверенно и тихо. «Поттер, прекращай себя жалеть». Отрывистый почерк. Флакон с фиолетовым зельем. Мерлин, неужели это именно так со стороны выглядит? Вдруг вспоминаю один разговор с Гермионой спустя год после победы. Она тогда уже смирилась с моим состоянием. Два раза в неделю приносила на Гриммо пакеты с едой, потому что сам я мог забыть об ужине на месяц. При этом никогда не забывал наполнять бар бутылками виски. Подруга ковыряла вилкой какой-то салат. Я пил и что-то говорил. Как обычно. Пьяные сопли о вселенской несправедливости. Гермиона слушала молча, а потом сказала то, что я помнил даже утром в страшном похмелье. — Гарри, знаешь, я так скучаю по одному человеку. Которого видела последний раз тем утром в Большом зале. Прорывалась сквозь щит, а сама думала, что ему и щита не нужно. Достаточно одного взгляда, чтобы никто не посмел и пальцем тронуть того, кого он защищает. Расплакалась потом в Мунго, пока все отвлеклись. От усталости и, наверное, от облегчения. Но больше от восторга. От того, что вот этот человек — мой друг. Ты, если встретишь его, пожалуйста, скажи, чтобы возвращался. Сказала и, кажется, сразу ушла. Я, кроме этих слов, почти ничего из того вечера не запомнил. Из-за них и напился до беспамятства. Подумал, что тоже хочу когда-нибудь снова встретиться с тем Гарри Поттером. Который готов был разрушить мир и убить любого, кто посягнет на того, кто ему дорог. Готов был драться, царапаться, кусаться, сражаться даже с самой смертью. Собственно, этим он и занимался. И минуты слабости были именно минутами. Позволить себе иногда задуматься, глядя на фотографию счастливых родителей. Или поискать глаза Сириуса в осколке зеркала. Задержаться на несколько секунд дольше в лесу, чтобы насмотреться на родные лица. А потом взять себя в руки и вспомнить о долге. О дружбе. О любви. И почему-то о Гриффиндоре. Я всегда вспоминал о нем, о мече и о том, что оказался достоин. Хотел оправдать ожидания давно канувшего в небытие основателя. А теперь — да. Сижу в маггловском баре и жалею себя. — Ух, как глаза загорелись, — улыбается Джинни. — Наконец-то. Я уж было подумала, что ошиблась в тебе. Пойдешь? Киваю уверенно и встаю со стула. Пойду. Злость никуда не исчезла. Она просто растворилась в усталости. Свернулась кольцами и сделала вид, что спит. Видимость. Знаю, зачем все это нужно было Кингсли. Знаю, чего добивался Малфой. Знаю даже, чего хотел Снейп. Никому из них не пришло в голову поинтересоваться, есть ли у меня собственные желания. И я бы точно знал, что ответить. Представляете, есть. Желания, надежды, чувства. Лет пять назад по стране ходили слухи, что я и не человек вовсе. То ли монстр страшнее Риддла, то ли величайший волшебник всех времен, то ли реинкарнация Дамблдора. Жаль всех разочаровывать. Ничего необычного. Человек, которому бывает больно. Который боится. И которого можно вывести из себя. Шрам на лбу не аргумент. — Пожалуй, для начала приму душ и хорошенько высплюсь, — пожимаю плечами и зеваю. В своей кровати в Хогвартсе, заявляю мысленно. В своей спальне, а не в маггловском баре на засаленном, истертом тысячами локтей столе. Прекратить себя жалеть? Прекращаю. Прямо сейчас. Все так этого хотят, почему бы не уважить хороших людей? Лампочки под потолком несколько раз мигают. Джинни даже не обращает внимания, списывая это на перебои с электричеством. Злюсь, потому что хотя бы на это имею право. Все поступили правильно. Преступник за решеткой. Поттер в безопасности. Возрождений Темных лордов в ближайшем будущем не предвидится. Признаю, что план был элегантным, неожиданным и довольно успешным. Каждому участнику — индульгенцию. Всех прощаю. Аплодисменты. Могу даже выступить перед репортерами. Приколоть орден Мерлина на грудь Малфою, не поперхнувшись. Все, что хотите. Но злиться вы мне запретить не можете. Катитесь к дьяволу. Джинни усмехается и хлопает меня по плечу. Не знаю, чего она добивалась, но результат мне нравится. Не готов с ней спорить о том, как поступают или не поступают с людьми, которых любят. Занавес. Свет погас, спектакль окончен. И мне впервые за много лет кажется, что я, наконец, могу подойти к лестнице, ведущей в зрительный зал, и сделать шаг вниз. Больше никаких гримеров, костюмеров, суфлеров. Хочу быть зрителем. А лучше — вообще уйти из этого театра. Вырасти из него. Вспомнить, например, что через несколько часов у моего факультета важный матч, и я должен быть на трибуне. Эссе пятого и шестого курсов лежат непроверенные в кабинете. Не написана ни одна глава учебника. Подарок Симусу не куплен. Рона так и не позвал поужинать, а ведь давно хотел. Не знаю, где я все это время плавал, но теперь вынырнул на поверхность. И здесь хорошо. — Пришлешь открытку на Рождество, — быстро говорит Джинни. Словно думает, что я собираюсь сказать что-то жутко сентиментальное и глупое. Чтобы не разочаровывать ее, улыбаюсь. Бар провожает меня неоновой пурпурной вывеской. Буквы мигают, но это уже не моя вина. Злость растворилась в крови и окутала сосуды изнутри, сделав их на какое-то время стальными. Мир стал четче. Лондонская подворотня та же: высокий туман, изморось, бездомные кошки или крысы шуршат в мусорном баке неподалеку. Но я лучше вижу, и дело не в очках. Лучше слышу, и дело не в рассветной тишине. Не знаю, что произошло. Кто-то во мне проснулся и протер мутное стекло чистой тряпкой. Вдыхаю влажный холодный воздух. Он на вкус теперь тоже какой-то другой. Чувства распутались. Превратились из непонятного хаотичного разноцветного клубка в ровные мерцающие полоски. Выпускаю их на свободу и мысленно перебираю пальцами, как струны. Не ставлю им никаких преград. Позволяю им вместе с воспоминаниями спокойно течь на фоне сознания. Не бегу, не уклоняюсь от них с битой в руках. Здесь много благодарности. Печали. Гнева. Радости. И любви. Теперь я, наконец, понимаю, что такое влюбленность. Она накрывает тебя и все вокруг туманной вуалью. Ты смотришь на человека через эту вуаль, сотканную только из твоих эмоций. Он сияет под ней и становится кем-то другим. Ты вышиваешь его образ из собственных мыслей и переживаний. И так увеличиваешь их вдвое. Теперь они внутри, снаружи, везде. Волны, на которых ты качаешься. Глубины, которые тобой управляют. В них ты не ты. Он не он. И все вокруг — одна сплошная иллюзия. А любовь. Любовь — это отлив. Все схлынуло. Ты спокоен и в абсолютной тишине идешь с любимым человеком по морскому берегу. Ничего не боишься. Ничего не ожидаешь. Нет ни стыда, ни вины, ни сомнений. Нет придуманного образа в ореоле эмоций. Вы смотрите друг на друга и видите все. Побледневшие шрамы и открытые раны. Грязь. Мятую одежду. Морщины в уголках глаз. Прилипшие к щиколоткам водоросли. Все несовершенства тела и души. Прошлое и настоящее. Сказанное и умалчиваемое. Как, зачем и почему. Все гнилые скелеты во всех пыльных шкафах. Видите и принимаете. Без иллюзий и ожиданий. Потому что идете рядом в одном направлении. Конечно, если вам по пути.