Золотое сечение

Все оставили меня в покое. Словно сговорились или решили, что нужно дать мне время прийти в себя. Всеобщее заблуждение дало неожиданную передышку. Возможно, стоит поблагодарить за нее МакГонагалл. Не знаю, почему она оказалась ранним воскресным утром на школьном дворе. Наверное, ее разбудили чары оповещения на главных воротах. Только вот сонной она совсем не выглядела. Я даже сперва не сразу ее заметил. Принял за статую в остроконечной шляпе. Директор с минуту молча смотрела на мокрого меня, дрожащего от озноба в одном пропахшем костром пиджаке и сжимающего палочку перебинтованной рукой. Понимающе улыбнулась. Опустила на мое плечо ладонь и кивнула в сторону парадного входа. Мне даже в голову не пришло спросить у нее, знала ли она о том, что происходит. Хотелось поверить, что рядом есть хоть один человек, который мне не врал. Кабинет встретил меня теплом камина, горячим чаем и горой писем на рабочем столе. На спинке кресла висели пальто и шарф, которые я оставил в ресторане. Какое-то иррациональное чувство запретило мне прикасаться к этим вещам. Всю неделю хожу мимо. Поглядываю на них, проверяя домашние работы. Пью кофе по утрам, стараясь не замечать. И совсем не думаю, кто их оттуда забрал и принес сюда. Нет. Не думаю. Не знаю, чего ожидали друзья и коллеги, но на все письма я ответил. Сам себе удивился. Написал Гермионе, которая извинилась семнадцать раз на одной странице, что ни в чем ее не виню. Что она умница, и вообще. Заверил Рона, что это ничего, что он не участвовал в операции, потому что авроры справились отлично. Пообещал Симусу «не киснуть» и явиться в пятницу на его день рождения. С третьего раза получилось сочинить ровное и сухое письмо Кингсли. Попросил отправить мне подписанное заявление об увольнении, а личные вещи передать Финнигану. Больше мне нечего сказать министру. Никаких обид. Я даже благодарен ему за возможность быть здесь. В Хогвартсе. Сидеть на педсовете в кабинете МакГонагалл и бездумно рисовать венгерскую хвосторогу на пергаменте. Показывать ее скучающему Чарли и слушать его недовольный шепот. — Халтура, Поттер, — наклоняется он к моему уху. — У венгров чешуя не ромбовидная, а пятиугольная. Ты же с ней на четвертом курсе разве что не обнимался! И где ты клыки такие у драконов видел? — Ну, простите, — шепчу в ответ как можно тише. Директор читает рекомендации министерства по изменениям в учебной программе травологии. Интересно это может быть только Спраут. — Я бы присмотрелся к форме чешуи, но меня слегка отвлек столб огня из пасти. — Оправдания не принимаются. Весной поедешь рисовать с натуры, — тихо хмыкает Уизли и незаметно взмахивает палочкой. Под рисунком появляется «тролль». Возмущенно ахаю и толкаю соседа плечом. Он пожимает плечами, усмехаясь. Равнодушие. Впервые благодарен кому-то за равнодушие. После матча, который я умудрился не проспать и который Гриффиндор снова выиграл, Чарли заставил меня пойти с ним гулять у озера. Мы почти не разговаривали. Сидели на берегу и смотрели, как в заводи гриндилоу лениво охотятся на рыбу. Ели сэндвичи. А потом он протянул мне свежий номер «Пророка». Кивнул без улыбки. И ничего не сказал. Газету я оставил. Даже прочитал. В ней ни разу не упоминалось мое имя, и не было ни одной моей фотографии. Безумный взгляд Лестрэйнджа на первой полосе. Деловой Кингсли. Самодовольный Малфой. Хмурый Снейп. Снейп. Снейп. Снейп. — Не отвлекайтесь, декан Поттер, — шепчет Чарли. При этом забирает у меня пергамент и начинает рисовать рядом с хвосторогой гиппогрифа. Похожего на плод любви упитанного мопса и ощипанной курицы. Прикрываю рот ладонью, чтобы случайно не засмеяться в голос. — Подкормка цветущего папоротника сушеными флоббер-червями. Мерлин, как я жил раньше без этой информации? — Бедные пятикурсники, — фыркаю. — И не говори, — Чарли поднимает глаза от пергамента. — Кажется, Спраут заснула. — Папоротник ее доконал. Последний идейный воин у нас был, и того потеряли, — замечаю, пожалуй, слишком громко. МакГонагалл осуждающе на меня смотрит и вновь возвращается к чтению гербовой бумажки. — Авангард не дремлет, — замечает сосед, кивая подбородком. Бросаю взгляд в указанном направлении. Впереди справа, ближе к столу директора, поднимается и опускается черное плечо. Мелькает кончик пера. Подрагивает на весу носок ботинка. Отворачиваюсь. Больше не улыбаюсь. Чарли вздыхает, качая головой. Тихо ворчит себе под нос. «Как дети малые». — Видел, Финниган прислал портключ в виде деревянной лисы? — шепчет он через минуту. Снова мысленно благодарю его за возможность ничего не объяснять. — Это у него фетиш такой? — Хуже. Патронус и мания величия, — улыбаюсь. — Отличное название для автобиографии, — замечает Чарли. Мы переглядываемся и тихо смеемся. МакГонагалл, наконец, заканчивает с травологией и переходит к успеваемости. Приходится обратиться в слух. Гриффиндор за неделю каким-то невероятным образом сумел подняться на второе место. Уступив Слизерину шестьдесят два балла. Хотя я сам себя обманываю. Знаю, как случилось это чудо. Черное плечо снова меняет положение, привлекая мое внимание. Опускаю глаза и бездумно пишу на чистом пергаменте «НЕТ». Десять ровных строчек сплошных «нет-нет-нет-нет». Нет — слово недели. Нет, я не думаю о тебе. Нет, я не вздрагиваю всякий раз, когда вижу темноволосых старшекурсников. Нет, я не выдыхаю перед тем, как зайти в Большой зал. Нет, я не боюсь сидеть рядом. Нет, я не хожу в библиотеку ночью, чтобы случайно с тобой не столкнуться. Не избегаю подземелий. Не заглядываю через плечо студентам, когда вижу на странице газеты твою фотографию. Не вижу снов. Не летаю по ночам до изнеможения, чтобы их не видеть. Не пью зелья, чтобы их не видеть. Не просыпаюсь с привкусом твоего имени на губах. Не помню твое имя. Не хочу его помнить. Нет. Я не люблю тебя. Нет. Наваждение. Все время чувствую себя мутной бессмысленной массой, которую пожирает гнев. Просыпаюсь обессиленным и злым. Засыпаю с клокочущей под ребрами яростью. Она меня истощает. Лишает аппетита, сна, разума. Задаюсь вопросом, зачем я так себя мучаю, но сам знаю ответ. Это он меня мучает. Изысканно. Филигранно. Со знанием дела. Без единого слова, жеста или намека. По возвращении в школу я решил, что любой разговор со Снейпом неминуемо приведет меня в камеру Азкабана. Утешился этим. Загнал в потаенные внутренние комнаты правду. На самом деле, я просто боюсь, что подтвердятся все мои догадки. Боюсь, что сны, в которые проваливаюсь на несколько часов ближе к рассвету, станут явью. Полумрак его кабинета. Кроваво-оранжевые отблески огня на его лице. И слова, которые меня уничтожат. «Поттер, надеюсь, вы понимаете, что все это было игрой? Или вы всерьез думаете, что я мог бы вами заинтересоваться? Мне пришлось принять участие в этом спектакле, чтобы в очередной раз спасти вашу драгоценную шкуру». И все. Я распадусь на дымящиеся куски, которые уже невозможно будет собрать во что-то даже близко похожее на Гарри Поттера. Возможно, это акт милосердия. Или он просто не видит необходимости обсуждать очевидное. Снейп не пытается со мной поговорить. Он вообще ни разу не обращается ко мне с того злополучного вечера. Даже не здоровается. Просто смотрит. Нет, он смотрит. Этот невозможный, проникающий в самое нутро взгляд преследует меня. Убийственный черный янтарь. Расплавленная в горниле слюда. Кофейная гуща. Застывший во льду обсидиан. Непроглядная тьма октябрьской ночи. Он оплетает меня не хуже инкарцеро в тот момент, когда я в воскресенье подлетаю к преподавательской трибуне на квиддичном поле. И после этого не отпускает. Цепляет, где бы я ни находился. Завтрак в Большом зале. Случайная встреча в вестибюле или в коридоре. Проклятая библиотека, куда я всегда захожу почему-то именно в тот момент, когда Северус оттуда выходит. Нет, не Северус. Профессор Снейп. Только так. А когда я — часто прямо в одежде — измотанный и выжатый этим вниманием, падаю в свою преподавательскую кровать, темный взгляд преследует меня во сне. И тогда да. Тогда я срываюсь. Достается всем. Я разбрасываю вокруг себя гнев, отчаяние и обиду со злорадной ухмылкой, которую прежде ни разу на своем лице не видел. Поистине львиным рычанием и уж совсем нецензурной бранью отправляю Гермиону обратно в камин, как только она появляется в моем кабинете. Без всякой палочки уничтожаю осколки и растекшуюся лужу от разбитой бутылки сливочного пива, которую она в бегстве роняет на пол. Дружеские вечерние посиделки? Только не сейчас. Письменное возмущение Рона превращается в пепел. Довел твою жену до слез? Передай ей, что мне не нужен личный психотерапевт. А тут у нас кто? Нелепый и заикающийся домовой эльф с неизменной заботой. Впервые кричу на Тилли за то, что она предлагает убрать в шкаф пальто, в котором я ходил на свидание с чертовым Снейпом. На фиктивное свидание с редкой сволочью Северусом Снейпом. Пальто так и остается висеть на спинке кресла. Можно ли считать слезы домового эльфа женскими? Ну, она же девочка. Значит, зачтем. Пятое напоминание о дне рождения Симуса падает на мою нестабильность багровой пеленой. Письмо сгорает, обуглив край стола. Бомбарда уничтожает лисий портключ вместе со шкафом, на полке которого артефакт дожидался пятницы. По кабинету разлетаются обрывки пергаментов, корешки книг и осколки флаконов с безвозвратно утерянными зельями. Один врезается в щеку. Хорошо, что не в глаз. Впрочем, мне все равно. Невинное предложение МакГонагалл взять пару отгулов из-за «кругов под глазами и неестественной бледности» чуть не приводит к катастрофе. Беру себя в руки, только когда понимаю, что преподавательский стол в Большом зале дрожит. Тыквенный сок плещется и переливается через края кубков. Яблоки скатываются из ваз и падают на пол. Разумеется, студенты замечают. Кидают на нас обеспокоенные взгляды. Директор невозмутимо режет яичницу и больше не говорит мне ни слова. Землетрясение прекращается. Вездесущий черный взгляд обжигает мою щеку, несмотря на то, что я теперь предпочитаю сидеть на другом конце стола. Оставь меня в покое. Мне кажется, на этой неделе Мерлин, Вселенная или Судьба благоволят трем людям. Люциус Малфой и министр Шэклболт спят спокойно, даже не подозревая, как им повезло со мной сейчас не встретиться. Вполне осознаю, чем могли бы такие встречи закончиться. Поэтому благоразумно не покидаю пределы школы. А после краткого визита Гермионы еще и блокирую камин. И Чарли. Его мои приступы неконтролируемого гнева совершенно не трогают. Он просто их игнорирует. С улыбкой пропускает мимо ушей мои рявканья и, не принимая возражений, уводит по вечерам гулять у озера или летать. Когда я в минуты просветления спрашиваю, как он меня терпит, Уизли смеется. Говорит, что у него таких двое. Оба предсказуемы и невероятно забавны. Про второго я, конечно, не спрашиваю. — Услышал тут случайно, как рейвенкловцы обсуждали последний урок зельеварения, — шепот Чарли вырывает меня из раздумий. Директор в этот момент обсуждает с проснувшейся Спраут бал на Хэллоуин. Глупо было думать, что она откажется от этой затеи. Мотаю головой. «Зельеварение» находится в списке слов, которые я стараюсь избегать. Соседу до этого, видимо, нет дела. — Говорят, взорвали разом три котла. Потеряли кучу баллов и попали на месячные отработки у старика Филча. — И что? — тихо огрызаюсь. Чарли каждый раз напоминает мне о человеке, которого я не смог бы забыть даже при большом желании. Даже сейчас. Когда я относительно спокоен и как будто контролирую ситуацию. Этот человек сидит ко мне спиной и не может бросаться своими черными заточенными пиками. Первый раз за неделю могу выдохнуть и не шарахаться от теней, силуэтов и голосов. А Уизли опять кидает камень в мой временный штиль. Круги на глади моего самообладания. — Возмущены, — драконолог усмехается и пожимает плечами. — По их словам, кое-кто написал на доске рецепт умиротворяющего бальзама с двумя ошибками. Какой конфуз. Не удивлен, если подобное с нашим зельеваром случилось впервые. Ах, любовь. — Чарли, хватит, — еще чуть-чуть — и заговорю на парселтанге. Мое тихое злобное шипение очень на него похоже. Перо протыкает бумагу на букве «е» в моем тысячном «нет». Втыкается в бедро. Весь пергамент успел замарать своими отрицаниями. — Детей жалко, — не унимается сосед. — Они мимо ваших кабинетов ходят на цыпочках, чуть ли не под оглушающими и дезиллюзионными чарами. Помфри весь запас успокоительных на слизеринцев извела за неделю. Не стыдно? Очень стыдно. Я не имел никакого права так себя вести. Особенно после того, как распинался перед гриффиндорцами о глупой межфакультетской вражде и «продолжении дела Риддла». А сам все с той же жуткой ухмылкой объявил вендетту слизеринцам за их декана и его друга Малфоя. Ликовал, наблюдая, как столбик с изумрудами в вестибюле неумолимо движется вниз. За неделю лишил змей не меньше сотни баллов. А Рейвенкло, судя по всему, подкосили взорванные котлы. Так что появление моего факультета на втором месте не повод для гордости. Скорее, повод обратиться к мадам Помфри. Опомнился только сегодня днем. Когда прикрикнул на третьекурсника Кеннета. Погруженный в собственные мысли, я на всех парах вломился в библиотеку. Парень просто не успел вовремя убраться с дороги. Ткнулся с размаха в мою грудь, упал, уронив стопку учебников. И тут же лишился десяти баллов под аккомпанемент моего злобного рычания. Рядом неожиданно материализовался Рори Финч. Подхватил Кеннета под локоть, помогая подняться, и бормоча: «Молчи. Не связывайся». Я еще подумал, какого гиппогрифа наш Финч защищает этого змееныша. А потом застыл, как под петрификусом. Какой наш? Какие змееныши? Что ты вообще творишь, Поттер? Так что да, мне стыдно. — Студенты не виноваты, что вы с твоим профессором… — Он не мой! — кабинет директора в мгновение погружается в темноту и в гробовую тишину. Только по стенам и потолку рассыпаны созвездия тлеющих фитилей. Мой гнев потушил разом все свечи. А в тишине до сих пор звенит то ли крик, то ли хриплый отчаянный стон и перешептывание портретов. Мысленно готовлюсь к публичной экзекуции с последующим позорным увольнением. МакГонагалл быстро возвращает в помещение свет. Чувствую себя миловидной барышней в розовом сарафане, которая по ошибке заглянула в самое злачное заведение Ноктюрн-аллеи. Множество глаз и искреннее недоумение. Умею я привлечь к себе внимание. Головы всех преподавателей повернуты в мою сторону. Почти всех. Черный янтарь, который терроризировал меня всю неделю, предпочитает остаться в своем логове. И я искренне ему благодарен за это. Обернись он сейчас, я бы, наверное, провалился через все этажи директорской башни прямо в подземелья. А потом еще ниже. В преисподнюю. В земное ядро. И только там расплавился бы со стыда. — Полагаю, мы обсудили все неотложные дела. Удачных выходных, коллеги. Мистер Поттер, профессор Снейп, задержитесь, — МакГонагалл устало потирает переносицу. Превращаюсь в мраморный памятник. Даже не могу кивнуть, когда Чарли хлопает меня по плечу и быстро шепчет, что подождет в вестибюле. Подожди. Минут через десять туда спустят мой хладный труп. Вот Снейп и спустит. Мобиликорпусом. Хотя нет. Он вряд ли снизойдет. Побрезгует. Преподаватели, тихо переговариваясь, покидают кабинет. Спраут улыбается мне сочувствующе. Флитвик хмыкает. Хуч подмигивает. Трелони невзначай бормочет про надвигающуюся на меня угрозу. Через пару минут вновь наступает тишина. Директор кивает мне на стул в авангарде. Прямо рядом с диспозицией противника. Ну что ж. — Признаться, я в замешательстве, — начинает Минерва после недолгой паузы, когда я пересаживаюсь ближе. Стараюсь незаметно отодвинуть свой стул как можно дальше от черного плеча. — Возможно, вы подскажете мне, как поступить. Во вверенной мне школе деканы двух факультетов последнее время ведут себя, как взбесившиеся третьекурсники. Один не в состоянии сдержать стихийные выбросы магии, пугает домовых эльфов и устраивает взрывы в собственном кабинете. Да, Поттер, я в курсе. И всерьез подумываю о том, что вас в целях безопасности стоит изолировать от учащихся. Второй ничем не лучше. Доводит до слез единственного школьного колдомедика, подвергает опасности студентов, а потом еще и наказывает их за собственную невнимательность… — Если взорванные котлы представляют опасность, мой предмет стоит вообще упразднить, Минерва, — вздрагиваю от раздраженного, низкого, обволакивающего мой слух голоса, который доносится справа. — Не перебивай меня, Северус! — давно я не видел и не слышал разгневанного бывшего декана Гриффиндора. Вжимаюсь в спинку стула. Интересно, чем Помфри не угодила Снейпу? Нет. Мне неинтересно. Совсем. — Ты чуть не убил сову за ужином в Большом зале! Соглашусь, что некоторые периодические издания Магической Британии заслуживают того, чтобы их сжечь, вместо того, чтобы читать. Но запрещаю делать это на глазах всей школы! Растопи «Пророком» камин в своем подземелье. Хоть какая-то польза. — Гонцов, приносящих дурные вести, раньше, помнится, не жалели, — отзывается хрипловатый голос. Поворачиваюсь так, чтобы не видеть его обладателя даже боковым зрением. Инцидент с совой прошел мимо меня. Видимо, упомянутый ужин я пропустил. Радует, что не я один сорвался с цепи и сею вокруг себя разрушения. Только компании не рад. Что это вы, профессор Снейп, не держите себя в руках? Уверен, вас не беспокоит чувство вины. Вы давно забыли, как оно выглядит. Не нравится, что ваше имя появляется в каждом выпуске «Пророка»? Не скромничайте. Вы с министром и дорогим другом Малфоем провели блестящую операцию по поимке опасного преступника. Наслаждайтесь заслуженным всенародным восхищением. Неужели не нравится? Потерпите. Я вот лет с одиннадцати терплю. И ничего. Жив пока. Или, дайте угадаю, вы злитесь, что я все-таки остался в школе и «мельтешу под ногами»? А вот это уже вообще не ваше дело. Привыкайте. Я тут надолго. — Судя по всему, я одна не нахожу ситуацию забавной, — констатирует МакГонагалл. Мой взгляд невольно скользит вверх. Разумеется. Дамблдор на портрете прикрывает рот ладонью и беззвучно посмеивается. Вероятно, ностальгирует. Или наслаждается сценой. Даже подмигивает мне. Вовремя одергиваю себя, чтобы не улыбнуться. — Спешу вас обоих заверить, что у меня нет времени и желания приводить в чувство преподавателей. Кроме вас, в школе почти двести молодых оболтусов, ответственность за которых, между прочим, лежит и на вас. Так что будьте любезны соответствовать вашему статусу. — Директор, я прошу прощения за мое недопустимое поведение, — приходится откашляться, прежде чем подать голос. — У меня была довольно напряженная неделя, но это, конечно, не оправдание. — Разумеется, мистер Поттер, — хмурится МакГонагалл. — Я искренне рада, что вы приняли решение остаться в Хогвартсе на постоянной основе. Однако преподаватель защиты от темных искусств и тем более декан одного из факультетов не может позволить себе быть настолько несдержанным в проявлении эмоций. Впрочем, это в равной степени относится и к профессору Снейпу. Пользуясь своим служебным положением, я прописываю вам недельный курс умиротворяющего бальзама. Северус, надеюсь, тебе не составит труда его приготовить. — Минерва, — шипит справа один из лучших зельеваров Европы по версии Чарли и Гермионы. Мысленно усмехаюсь. Хотя мне совсем не смешно. — Это не обсуждается, — директор категорична. — Как и то, что студенты Рейвенкло будут освобождены от назначенных тобой отработок. — Профессор МакГонагалл, — успеваю вставить свое слово, прежде чем услышать возмущенную тираду декана Слизерина. — Я могу обратиться к мадам Помфри. Или сварить зелье самостоятельно. — Сомневаетесь в моей компетентности, мистер Поттер? — даже не поворачиваю голову на злобное рычание. А потом говорят, что это я эмоционально нестабилен. Вот кому успокоительное нужно. — Что вы, профессор Снейп. Не хочу, чтобы вы тратили на меня свое драгоценное время. — О, не беспокойтесь, мистер Поттер. Забота о благополучии Золотого мальчика давно входит в список моих ежедневных обязанностей. — Северус! — Надеюсь, это не слишком обременительно для вас, сэр? Готов возместить вам убытки за все годы тяжкого труда. — Не боитесь, что выставленный счет окажется неподъемным? — Я что-нибудь придумаю, профессор. Полагаю, в свете последних событий, второй орден Мерлина частично компенсирует доставленные вам неудобства. — Гарри! Коллеги! — Вполне. Вы уж замолвите за меня словечко. Слышал, вы с министром Шэклболтом близкие друзья. — Разумеется, не такие близкие, как вы с мистером Малфоем. — Ревнуете, Поттер? — Пошел к черту, Снейп. — Глупый мальчишка! — Лжец! — Довольно! — в кабинете становится темнее, но я к этому не имею отношения. Никогда бы не подумал, что Минерва МакГонагалл способна так кричать. Кажется, до этого момента я вообще никогда не видел ее по-настоящему разгневанной. Директор нависает над своим столом, и ее взгляд сулит нам большие неприятности. В лучшем случае выговор с занесением в личное дело. Про худший я стараюсь не думать. Некогда. Стараюсь привести себя в чувство. Даже не успел заметить, как вскочил со стула. Сердце стучит где-то в горле и пульсирует в висках. Мы оба тяжело дышим и почему-то стоим с палочками наголо. Напротив, в черных провалах радужки, сверкают яростные искры. Думаю, в моих глазах такая же ненависть. Как он посмел? Какое он вообще имеет право со мной так разговаривать после всего, что произошло? После зелья. После проклятых статей. Малфоя. Ресторана. После насквозь лживой, сыгранной, придуманной привязанности. Не сразу понимаю, что еще не дает мне покоя. Осознание безжалостно бьет прямо в солнечное сплетение, заставляя шумно втянуть воздух через сжатые зубы. Я возбужден. Возбужден так, что натяжение ткани вызывает боль при малейшем движении. Чувствую, как головка моего несвоевременно проснувшегося члена упирается в резинку боксеров. С требованием немедленного освобождения. Хорошо, что стою боком к столу директора, а край мантии закрывает от нее причину моего дискомфорта. Но будь я проклят, если Снейп этого не замечает. Он вдруг делает полшага назад и на мгновение опускает глаза вниз. Клянусь. Клянусь тебе. Или себе. Если увижу на твоем лице хоть намек на усмешку. Улыбку. Мимолетную, едва заметную, победную, понимающую, любую. Я тебя убью. Клянусь, я убью тебя. Давай. Одно слово, чертова взлетевшая бровь, жест. Что угодно. И тогда я совершу что-то непоправимое. Он не делает и не говорит ничего. Только отступает и с непроницаемым лицом садится обратно на свой стул. Привычно закидывает ногу на ногу. Убирает палочку. Повторяю его движения, стараясь унять дрожь в руках. Запахиваю полы мантии. Морщусь. Возбуждение постепенно уходит вместе с гневом, но сидеть по-прежнему неудобно. На меня вдруг обрушиваются такая усталость, потерянность и бессилие, что я на несколько секунд позволяю себе прикрыть глаза ладонью. Нужно вернуться в себя. Сейчас. Потерпеть еще немного. Пережить возмущение МакГонагалл. Пусть кричит. Пусть хоть увольняет. А потом я смогу уйти отсюда. Подальше от этого человека. — Северус, Гарри, послушайте, — голос директора звучит неожиданно спокойно. Даже мягко. Такое внезапное изменение в интонациях заставляет меня открыть глаза, — я не знаю, что между вами происходит. Меня совершенно не интересуют сплетни, которыми «Пророк» пичкает своих читателей. Я лишь надеюсь, что вы постараетесь уладить конфликт как взрослые люди. Вы должны понимать, что в школе всегда находитесь под пристальным вниманием. Нет, не моим. Ваша открытая взаимная неприязнь может с легкостью разрушить хрупкое равновесие, которое только недавно возникло между факультетами. Подумайте об этом. Что касается бальзама, Гарри, можешь взять его у Поппи, если мое предложение вызывает такое бурное обсуждение. МакГонагалл вздыхает и тоже выглядит уставшей. Вдруг замечаю, как она постарела. Словно до этого момента что-то мешало мне разглядеть годы, которые морщинами опутали ее глаза и уголки губ. Убранные в неизменную строгую прическу седые пряди. Посыпанные пеплом прошедшей войны глаза. Такой взгляд я иногда замечаю у моих еще совсем молодых друзей. Почему мне так странно и даже страшно увидеть его у этой непробиваемой, стальной, полной холодного спокойствия женщины? Именно сейчас понимаю, что у кошки совсем не девять жизней. Даже не две. Всего одна. И мне стыдно. В очередной раз. Потому что я понятия не имею, чего ей стоили последние годы. Потому что мне не пришло в голову ни разу ее об этом спросить. И я даже не задумывался, как тяжел может быть груз, который она взвалила на себя той весной. А теперь два ее бывших ученика, которые ей, конечно, небезразличны, не стесняясь, оскорбляют друг друга, стоя в этом кабинете. Как дети малые. Чарли был прав. Как дети. — Минерва, пожалуйста, простите нас, — говорю тихо. Почему «нас»? Никаких «нас» нет, но мне все равно. Не знаю, почему позволяю себе говорить и за Снейпа тоже. Мне кажется, что сейчас можно. — Мы обещаем, что больше не будем… так. Мы все уладим. И я возьму зелье у профессора Снейпа. Конечно, если он согласится его для меня сварить. — Будет вам зелье, мистер Поттер, — отзывается Северус после небольшой паузы. По-прежнему стараюсь не смотреть на него, но не слышу в голосе никакой язвительности или враждебности. Наверное, поэтому не поправляю себя, мысленно назвав его по имени. Только сейчас. Потому что он сдержался и не растоптал меня своей усмешкой. — Хорошо, — кивает МакГонагалл и вздыхает, кажется, с облегчением. — Тогда идите уже оба с глаз моих. И мы идем. Спираль лестницы. Изломы каменных стен. Полумрак коридора, освещенного потрескивающими факелами. Шаги не в такт. Шорох ткани. Ритм, который почему-то позволено задать мне. Сначала какой-то порывистый и стихийный, как моя яростная магия. Через минуту — спокойный, равномерный. Паровоз, объятый огнем, который всю неделю мчался по призрачным рельсам, прошел в тоннеле через водопад и резко сбросил скорость. Я опустошен, выжат, выпотрошен. Уверен, что мне не под силу сейчас даже банальный люмос. Могу только переставлять ноги, даже не пытаясь держать спину прямо. Иду впереди, чувствуя спиной моего попутчика. Преследователя? Ведомого? Черта с два он ведомый. Это я двигаюсь, повинуясь легким рывкам невидимых ниточек. Медленнее, Поттер. Куда вы так спешите? Пытаетесь сбежать от меня? Не выйдет. У вас нет ни единого шанса. Ни одной лазейки. Ни одной кротовой норы, куда вы могли бы прыгнуть. Поэтому теперь направо и вниз. По лестницам. Не отвлекайтесь на шуршание моей мантии. И не сомневайтесь, что я иду следом. Разве не чувствуете? Особенно на поворотах. Корица. Бергамот. Горечь полыни. Для бренди пока рановато. Но и этого достаточно. Вы наивно полагаете, что сможете что-то забыть? За какими стенами вы решили спрятаться? Гнев. Обида. Жалость к себе. Не обманывайтесь. Здесь еще раз направо. Хороший мальчик. Я не терзаюсь угрызениями совести, Поттер. Она всегда была для меня непозволительной роскошью. И вы это знаете. Поэтому простили меня. Сказать, когда это произошло? Думаете, когда миссис Уизли поведала вам правду? Или еще в ресторане, когда вы все поняли, но не хотели верить? Нет. Задолго до этого. Вы простили меня, когда я полуживой лежал на ваших коленях. В победной пыли. И шептал ваше имя бескровными губами. Тогда я получил от вас отпущение всех прошлых и будущих грехов. Разве я виноват, что вы упекли себя в эту клетку? А теперь бьетесь в ней, как умирающая, но по-прежнему гордая канарейка. Мне не жаль вас. Но не оступитесь. Сейчас к нам подлетит вон та лестница. И пока мы оба будем стоять здесь в ожидании, вы будете умирать. Вы сдадитесь, Поттер. Рано или поздно. Когда это произойдет, вы услышите только мой смех. Лестница, кажется, вступила в сговор с придуманным голосом в моей голове. Приближается так медленно, что, в итоге, запрыгиваю на нее, не дождавшись остановки. Предсказуемо спотыкаюсь и хватаюсь за перила. Стараюсь спуститься как можно ниже. Шорох мантии и легкие шаги говорят, что мой морок снова стоит за спиной. Боюсь не дожить до вестибюля. Все вокруг слишком. Вся эта неделя слишком. И день этот не закончится еще очень долго. Здесь, на этой лестнице, время словно вообще останавливается. Замирает на вдохе. Снизу пропасть этажей. Где-то высоко наверху свод башни. А мое сердце подвешено ровно посередине. Вот она, моя клетка. Плывущая в пространстве через прошлое и будущее. Заперт на несколько ступеней ниже своего надзирателя. Судорожно сжимаю побелевшими пальцами перила и всерьез опасаюсь, как бы не свалиться в обморок. Замок еще не спит, но здесь нас не беспокоят посторонние звуки. Тишина звенит. Вездесущая корица раздирает ноздри и проникает в глубины, о существовании которых я даже не подозревал. Запах будит иррациональные желания. Отчаянные. Глупые. Несбыточные. Мне хочется, так хочется, податься назад и ощутить спиной опору. Живую. Дышащую. Необходимую. И когда безумие толкает меня в грудь, я, наверное, делаю шаг назад. Или просто падаю. Хотя, на самом деле, остаюсь на месте. И сгораю. Как Фоукс. Мгновенье — и пепел. Потому что мои лопатки упираются во что-то мягкое. Оно едва заметно движется. Тревожит слух шорохом ткани. И глухо бьется вторым сердцем. В конце третьего курса Гермиона, наш специалист по хроноворотам, часто рассуждала о времени. Головные боли, недосып и сорокачасовой день были благодатной почвой для философских бесед. Помню, как она пыталась мне объяснить, что время — субстанция магическая. Рассказывала, что после множества перемещений начала чувствовать его в воздухе. Блестящую золотую пыль, которая складывалась в причудливые узоры. Я лишь однажды пользовался хроноворотом, но сейчас понимаю, что подруга имела в виду. Потому что время замерло вокруг меня золотым туманом, когда я почувствовал спиной его грудь. И я, наверное, на всю жизнь запомню эту секунду. У меня их уже целая коллекция. Вот заклятье толкает Сириуса в арку. Вот бузинная палочка вылетает из бледной руки и делает пируэт, рассекая рассветные лучи в Большом зале. А здесь Дамблдор нелепо вскидывает правую руку вверх и спиной ныряет с Астрономической башни. Ну, а Снейпу в моей коллекции давно пора выделить отдельный зал. «Посмотри на меня». Двустворчатая дверь распахивается, человек в черном делает шаг вперед. И теперь еще это. Летящая через холл лестница, мои лопатки, прижатые к его груди, едва заметное прикосновение и вздох. Легендарный, обласканный студенческими одами нос, зарывшийся в волосы на моей макушке. Незадачливого коллекционера сейчас разорвет на части. Потому что мне так хорошо, что хочется застонать. Потому что мне давно не было так больно. Сначала я сам не знаю, кто победит в этой схватке, но кто-то внутри принимает решение. — Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста, — это мой хриплый шепот? Не узнаю. Откуда он появился? О чем просит? — Пожалуйста, оставь меня. Не мучай. Как это обычно бывает, время приходит в движение быстро. И сразу несется вперед, будто старается вырваться из моего плена. Золото в воздухе исчезает. В одно мгновение я лишаюсь разом всех опор. В первую очередь, живой стены, на которую облокачивался. Она покидает меня вместе с волшебным, сводящим с ума запахом. Снейп молча огибает меня справа и стремительно уносится куда-то вперед. Так неожиданно, что я оседаю на ступени, когда подол его мантии уже взметается на пролет ниже. Лестница успела причалить к площадке второго этажа, а я и не заметил. Потому что меня больше нет. Где Поттер? Нет его. Отсутствует. — Гарри, что с тобой? — не знаю, с каким выражением лица я, наконец, появляюсь в вестибюле, но Чарли бросается ко мне, как к умирающему. Ни намека на улыбку. Только беспокойство во взгляде. — Чарли, прошу, забери меня отсюда, — говорю тихо, обхватывая себя руками. Меня знобит. Он ничего не спрашивает, только коротко кивает. Потом зачем-то вызывает моего домовика. Пальто? Да, Тилли, принеси пальто. Я не планирую сегодня возвращаться в Хогвартс. И не знаю, как вернуться в себя.