Золотое сечение

— Боюсь, Финниган, пока ты совсем не зазнался, стоит свергнуть тебя с сияющего постамента, — Дин Томас, посмеиваясь, влезает на стул, который становится импровизированной сценой. — Как насчет истории про красные панталоны в Уэльсе? — Да! Даешь красные панталоны! — бар наполняется смехом. — Сто раз уже слышали, сколько можно? — хохочет Джордж, прикрывая ладонью глаза. — Это неслыханное преуменьшение, — замечаю с улыбкой. — Раз двести. Красные панталоны давно стали легендой аврората! — Не завидуй, Поттер, — Симус смеется и подмигивает мне, делая глоток виски. — Рассказывай уже! — кричит Невилл из дальнего угла. Томас машет рукой на смех и аплодисменты. — Второй день рейда в Мерлином забытом пригороде. Дождь, холод, есть хочется так, что любой Пожиратель футов за тридцать услышит, как у нас в животах урчит, — Дин слегка пьян, но это не мешает ему элегантно балансировать на шатком стуле. — Начальство приказало носы не показывать, пока не появится связной. А эта сволочь не объявлялась двое суток! Короче, мое нытье так Лиса достало, что он отполз из укрытия и сказал, что пойдет за провизией в ближайшую деревню. — Маггловскую! — вставляет Рон, хохотнув. Он тогда еще работал в аврорате и чудом избежал легендарного рейда. Теперь вот жалеет, наверное. Вся слава Финнигану. — Конечно, маггловскую, Уизли, — кивает Томас, смеясь. — В той глуши, кроме нас, на десять миль ни одного волшебника не было. Так вот. Этот придурок вернулся обратно только через два часа, довольный, как лепрекон, с пакетом еды, и в одних панталонах! Красных в желтую ромашку. Сказал, что маггловских денег у него не было, но аборигены приняли в качестве оплаты его брюки. — Прошу заметить, брюки были жуть как хороши! — Симус подхватывает дружный смех. — А уж как хороши были панталоны! Уверен, их по сей день вспоминают не только в аврорате, но и в Азкабане. Во время задержания даже ступефай не потребовался. Противник был сражен наповал видом аврора, выбегающего из кустов в одних трусах с криками и палочкой наперевес. Симус все-таки сталкивает Томаса с табуретки под улюлюканье и всеобщее веселье. Наблюдаю за ними с улыбкой. Мне удалось, наконец, расслабиться. В этом баре на Диагон-аллее, куда нас с Чарли отправил портключ. Улыбки друзей, тепло, общие воспоминания и чужая радость. Моя собственная не поднимает голову. Впала в спячку. Так что приходится старательно ее имитировать. Но хватает и той, которая наполняет это место. Она мягко захватила меня в свой водоворот с первых минут. Пока я обнимался с каждым присутствующим. Поздравлял Симуса. Слушал рассказы блудного Невилла, вырвавшегося из своих гербологических странствий всего на один день. Счастливого. Загоревшего. На удивление болтливого. Помогал Рону с Джорджем запустить под потолком небольшой фейерверк. Танцевал с загадочной и проницательной Луной, которая посоветовала мне лечить сердечную печаль горячим какао. Клялся Джинни, что не забыл о дне рождения ее матери и обязательно приду на семейный ужин. На самом деле забыл. Но в баре столько Уизли, что признаваться в этом опасно. Гермиона за вечер не сказала мне ни слова. В списке «Сто двадцать шесть поступков, за которые мне стыдно на этой неделе» наша краткая и бурная встреча где-то на третьем месте. После срыва в кабинете директора и разорения слизеринской сокровищницы баллов. Рон минут пять честно старался смотреть на меня, нахмурившись. А потом плюнул и сказал, чтобы мы сами разбирались. Теперь копна каштановых волос старается находиться от меня на почтительном расстоянии. Можно сколько угодно оправдывать себя тем, что Гермиона не единственная жертва моего гнева. Но она последняя, кто этого заслуживает. И постоянно напоминает мне об этом редкими осуждающими взглядами. Надо извиниться. Хотя бы из эгоистичных соображений. Мне жизненно необходима хорошая оплеуха. А я обидел главного специалиста в этой области. — Пока мы все в относительно трезвом уме, я хочу выпить… — смех прерывает Симуса и останавливает меня, когда я решаюсь пробраться между столиков к Гермионе. — Да-да, очень смешно. Так вот, я хотел бы поднять этот бокал за человека, который не любит тосты в свою честь. И который очень злится, когда я говорю, что вряд ли дожил бы до столь преклонного возраста без его участия. — Понятия не имеем, о ком ты, Лис! — Да уж, говоришь загадками. Насчет трезвого ума ты погорячился, — Рон смеется и бросает на меня лукавый взгляд. Обреченно вздыхаю. — Делаем ставки! — выкрикивает Чарли, покачиваясь на стуле. — Зачем? Это он обо мне, — хохочет Томас за моим плечом. — Все никак не может забыть, как я полгода согревал его тощую задницу в Выручай-комнате! — Будьте любезны подробнее про согрев задницы Финнигана для отсутствующих по уважительным причинам, — смущенная Гермиона поднимает выше свой бокал. — Миссис Уизли, это материалы из Запретной секции! — возмущается Дин. — Ладно-ладно, дайте имениннику сказать. — Думаю, нудные и торжественные речи стоит оставить для годовщин, — продолжает Симус под одобрительные выкрики. — Пусть их произносят министры, правда? А мы просто выпьем за человека, благодаря которому можем это сделать. Поттер, ну, ты все знаешь. За тебя! — За Гарри! — хор голосов и улыбок, обращенных в мою сторону. Мне остается только покачать головой. Давно перестал краснеть от подобного. И никакие уговоры, просьбы и угрозы не помогают. Надеюсь, лет через пять они перестанут? Десять? Двадцать? Или начнут произносить правильные тосты. Добавляя к моему имени множество других. Например, «за Дамблдора, Уизли, Грейнджер, Лонгботтома». Гораздо честнее. А еще «за Северуса Снейпа». Я бы пил только за него на годовщинах победы. И совсем не потому, что это имя с сентября не покидает мои мысли. — За Симуса, — откликаюсь негромко, поднимая бокал с вишневым соком. Его легко можно выдать за красное вино и избежать лишних вопросов. — И за Отряд Дамблдора, конечно! — О! — Финниган лукаво улыбается, залпом опустошает стакан и тянется за палочкой в задний карман джинсов. — Признайся, ты весь вечер только об этом и мечтал, — фыркаю. — А ты ему дал повод, профессор — замечает Томас. Невольно вздрагиваю от такого обращения. Какой из меня профессор? — Да он каждый год находит повод, чтобы покрасоваться, — протягивает Джордж и складывает ладони в трубочку, чтобы крикнуть. — Позер! — Фи! Использовать чары такого уровня для развлечения, — ворчит Гермиона, сдерживая улыбку. — Да еще в нетрезвом виде, — добавляю, украдкой поглядывая на подругу. Она демонстративно пожимает плечами. — Зануды! — отмахивается Финниган и закрывает глаза, улыбаясь. — Готов поспорить, представляет мою задницу, — громко шепчет Дин, провоцируя еще один взрыв смеха в баре. — Expecto patronum! Самая красивая магия. Иногда забываю, для чего произносят эти слова. Ежась от холода, который иглами проникает в самое сердце. Трясясь от страха в темноте, когда где-то рядом, в нескольких дюймах от лица парит существо из детских кошмаров. В пылу битвы, где на счастье отведено одно мгновенье. Промедлил — провалился в пустоту. Но Гермиона не права. Именно отсутствие опасности делает это волшебство пронзительно прекрасным. Если бы любовь была заклинанием, то, определенно, этим. Дамблдор понимал. У бывшего директора Хогвартса вообще был пунктик на всем, что связано с любовью. Мне приятно думать, что ему тоже нравилось вызывать патронуса просто так. Чтобы погрузиться во внутреннюю библиотеку счастья, а потом увидеть, как оно перерождается в перламутровое, светящееся и живое. Уверен, именно в такой момент ему пришла в голову идея использовать своего феникса в качестве говорящего посланника. Серебристый лис скачет вокруг смеющегося хозяина. Симус театрально кланяется и посылает патронуса прыгать по столам под одобрительные аплодисменты. Ловлю игривый взгляд Чарли и читаю по губам «мания величия». Что я говорил? Еще ни один день рождения Финнигана после победы не проходил без этого представления. И, пожалуй, мне это нравится. Мы словно дрейфуем во времени. Это уже не обычный бар на Диагон-аллее, а освещенная огромными люстрами Выручай-комната. А мы отважные, смешные, нелепые, но уверенные в своей правоте пятикурсники. Уже произносим вслух слово «война», но еще не осознаем, что игры кончились. И понятия не имеем, что будет дальше. Не знаем, что из списка имен, который мы нацарапали на коленке в «Кабаньей голове», через два года вычеркнем Фреда. Лаванду. Колина. И, конечно, Римуса. Которого там никогда не было, но без которого Симус получил бы свое прозвище гораздо позже. Или не получил вовсе. Но тогда, в девяносто шестом, мы просто счастливы. Как сейчас. Поэтому к лису через несколько минут присоединяется заяц Луны, лопоухий терьер Рона и дракон Чарли. А потом весь бар превращается в светящийся счастливый зоопарк. Заметив парящую под потолком выдру, понимаю, что даже миссис Уизли сменила гнев на милость. — Не притворяйся, что у тебя нет счастливых воспоминаний, дружище, — заговорщицкий шепот Рона у самого уха отвлекает меня от созерцания импровизированного парада патронусов. Отчего же. Есть. На удивление довольно много. Некоторые из них даже связаны с тобой. Ободряющее похлопывание по плечу заставляет меня достать палочку. Неприлично отрываться от коллектива. Прикрываю глаза и тут же слышу в голове голос Люпина. Самое счастливое воспоминание. Почему-то сегодня поиск нужных образов дается мне особенно сложно. Плыву в лодке, в восхищении разглядывая огромный, прекрасный, родной замок. Башни. Подземелья. Нет, не то. Мама улыбается и убирает за ухо прядь темно-рыжих волос. Поднимает на меня глаза. На ее лице, в отличие от моего, они выглядят чудесно. Словно кто-то покрошил в радужку блестящие кристаллы всех оттенков зеленого. «Посмотри на меня». Черт. Ладно. Гриффиндорская гостиная. Мы втроем сидим на полу, спрятавшись от однокурсников за диваном. Гермиона смеется и зачаровывает мое эссе по истории магии, чтобы оно бабочкой порхало вокруг нас. Рон пытается запихнуть в рот сразу три печенья и выглядит нелепо. «Гарри…» Рука с палочкой безвольно опускается вниз. Самое бессмысленное занятие — врать самому себе. Заранее проигрышное. Не верю, Поттер. Ты недостаточно убедителен. Здесь, в моих личных мысленных апартаментах, нет свидетелей. Никто не узнает. Никто не увидит. И он, разумеется, тоже. Это принадлежит только мне. Мое. Расталкиваю локтями картинки, которые продолжают настойчиво напирать со всех сторон. Драгоценные, но бесполезные. Подумаю позже, когда они вдруг стали такими. А сейчас я просто упаду на пыльный пол, притянув к себе тяжелое тело. Провалюсь в эти глаза, как в котел с напитком живой смерти. Переберу пальцами черные пряди. Наклонюсь, чтобы прижаться щекой к щеке. Обвить руками. Сжать крепко. Услышать мое имя, произнесенное хриплым шепотом. На грани безмолвия. У самого уха. — Expecto patronum! — не открываю глаза. Знаю, что все в порядке. Поток магии струится откуда-то из сердца по груди, шее, предплечью, пальцам руки. Хорошо. Правильно. Аккуратное подергивание за рукав заставляет с сожалением отодвинуть в сторону образ. Почти настоящий. Поворачиваю голову, чтобы посмотреть на того, кто помешал мне грезить. И встречаю внимательный взгляд карих глаз. Гермиона стоит рядом и с интересом меня рассматривает. Словно видит впервые в жизни. Задумчиво хмурится. Не успеваю порадоваться, что она совсем не выглядит обиженной. Слышу глубокомысленное покашливание Рона, который, оказывается, никуда не уходил. Он тоже как-то странно на меня смотрит, а потом поджимает губы и кивает вперед. Финниган сегодня действительно заслуживает сияющий постамент. Или даже орден Мерлина. Или орден Поттера. В баре по-прежнему шумно. Мы втроем стоим чуть в стороне от всеобщего веселья. На столах, под потолком и по полу бегают, прыгают и летают искрящиеся магией существа. Я готов расцеловать Симуса, который пригласил сюда столько людей. И стараюсь не расхохотаться в голос. Не знаю, почему мне так смешно. Патронусы Рона и Гермионы очень вовремя оказываются рядом и отвлекают на себя ненужное внимание. Мысль «нужно зайти в школьную библиотеку и тщательно изучить этот вопрос» должна принадлежать миссис Уизли. Но она первой приходит мне в голову, когда я вижу своего патронуса. Между серебристым терьером и кружащейся в воздухе выдрой стоит олень. Сдерживаю рвущийся наружу смех. В теории это по-прежнему олень. Только вот… — Кажется, раньше у него были рога, — тихо выдыхает Гермиона. — Ага, — соглашаюсь, разглядывая собственное творение, чуть наклонив голову. Мне бы нужно испугаться или удивиться. Не получается. Все это чертовски забавно и закономерно. Патронус наклоняет голову вместе со мной, поводит маленьким ухом. Смешок, больше похожий на всхлип, все-таки проталкивается через горло. — И давно это с тобой? — интересуется Рон. Легко взмахиваю палочкой. Безрогий олень, которого я даже мысленно стараюсь не называть ланью, исчезает. Не стоит шокировать присутствующих. Двум людям, стоящим рядом, не придется ничего объяснять. Особенно Гермионе. Она, конечно, не бегала за мной по лесу, чтобы потом вытащить из замерзшего озера. Даже не смотрела воспоминания Снейпа. Но по ее взгляду понимаю, что она уже сделала верные выводы. И могу только глупо улыбаться в ответ. — Не знаю, — пожимаю плечами. Хороший вопрос. Недели две назад в классе перед шестикурсниками расхаживал вполне себе рогатый олень. Это было словно в другой жизни. Тогда я еще не знал, какими нежными и властными могут быть его губы. Не понимал, как весь мир может замкнуться на одном человеке, который просто смотрит тебе в глаза. И не чувствовал, как реальность, сердце, разум могут трещать по швам от боли, которую любимый человек способен причинить. Любимый? Да. Поэтому смеюсь. Меня переполняет какая-то иррациональная детская радость. Все это правда. Прихоть, о которой говорил Чарли. Благодарность по версии Гермионы. Мольба о безопасности, покое, опеке, предлагаемые в качестве ответа моим собственным сознанием. Но магия мудрее. Она все про меня знает. — Я уже однажды видел похожего патронуса, — бормочет Рон. — Да, — мне незачем притворяться. Он тоже все понял, просто надеется, что его догадки неверны. — Кажется, он принадлежал Снейпу. — Да. — И все эти статьи. Получается, вы с ним, — Рон делает неопределенный жест руками. — То есть, ты его… Ну, ты понимаешь. — Да, — киваю спокойно. Я его. И пусть думает, что хочет. — Ясно. Чудно. Мне нужно выпить, — откашливается Уизли, стараясь беззаботно улыбнуться. Чуть сильнее, чем нужно, хлопает меня ладонью по плечу и уходит в сторону бара.  — Прости меня, — обращаюсь к Гермионе, как только остаюсь с ней наедине. Конечно, мы здесь не одни. Патронусы постепенно растворяются воздухе, но веселье продолжается. А я не могу понять, чего хочу больше: быть окруженным чужой радостью или спрятаться в тишине собственной спальни. — Уже, — вздыхает подруга, берет меня за руку и ведет в один из темных тихих уголков. Так нельзя. Она не обязана терпеть мои выходки. Мне даже хочется, чтобы Гермиона накричала на меня. Отвесила подзатыльник. Сказала, что я растерял последние крупицы совести, не ставлю ни во что нашу дружбу, срываюсь на людях, которые обо мне заботятся. Но она просто усаживает меня на небольшую скамейку и продолжает греть мою ладонь в своей. И улыбается как-то печально. Устало. — Я должен тебе бутылку сливочного пива, — хмыкаю, притягивая подругу к себе и легко целуя в висок. — Две, — поправляет Гермиона. — И ужин в каком-нибудь хорошем ресторане. — «Волшебство» подойдет? — шучу. Не очень удачно. — Позавчера был суд над Лестрэйнджем, — вдруг сообщает она, отстраняясь. — Два пожизненных за метку, побег, битву за Хогвартс и покушение на убийство. — Я думал, что Кингсли будет настаивать на поцелуе дементора, — замечаю, пожимая плечами. Не то чтобы меня сильно волновала судьба бывшего мужа Беллатрикс. Из-за него я вернулся в Хогвартс. И благодаря ему же оказался заперт на парящей между этажами лестнице, ведущей в никуда. — Малфой предоставил ему своего адвоката, — сверкает глазами Гермиона. — Какой же он все-таки… — Слизеринец? — подсказываю, усмехаясь. Подруга качает головой. Видимо, в ее арсенале было более подходящее слово. — Странно, что Кингсли не заставил меня явиться в суд давать показания. — Он собирался. Но Снейп, — Гермиона запинается и кидает на меня обеспокоенный взгляд. — В общем, он сказал, что если тебя вызовут в Визенгамот, то Малфой может забыть о возвращении в Британию. Пообещал, что постарается всячески приуменьшить его заслуги в поимке Лестрэйнджа и убедит суд, что Люциус действовал в собственных интересах. Слово оправданного героя и кавалера ордена Мерлина против слова бывшего Пожирателя из ближнего круга. Так что министр передумал. Впрочем, твои показания на решение суда никак не повлияли бы. — Ни черта не понимаю. Не могу его понять. Не могу. Не могу, — бормочу тихо, опуская локти на колени и с силой зарываясь пальцами в волосы. Опомнившись через пару секунд и вспомнив, где я, резко поднимаю голову и серьезно смотрю на Гермиону. Словно она действительно может ответить на мои вопросы. — Почему это опять со мной происходит? Где правда? — Какая правда, Гарри? Я рассказала тебе все, что знаю, — она заботливо убирает непослушную прядь волос с моих глаз. — Ты сам не свой. Когда последний раз ты нормально спал, скажи? Это все из-за Снейпа? Ну конечно, из-за него, глупый вопрос. И патронус твой. — До одиннадцати лет я думал, что мои родители были магглами и погибли в автокатастрофе, — говорю вдруг. Неожиданно даже для себя. Смотрю вперед, на заполненный улыбками бар, и не вижу его. Все в тумане. — Меня обманули. В один день мир перевернулся с ног на голову. Потребовалось слишком много времени, чтобы принять совершенно другую версию моей жизни. Потом мне сказали, что я должен убить Риддла. Пророчество. Судьба. Хоркруксы. И снова обман. Оказалось, что для этого мне нужно умереть. Реальность вновь оказалась совершенно не такой, какой я привык ее знать. А у меня не было и получаса, чтобы к ней привыкнуть. Крестный предал моих родителей? Ложь. Светлый образ благородного Джеймса Поттера? Ложь. Пусть и не такая болезненная, как все остальные. Человек, который семь лет презирал меня всей душой, хладнокровно убил моего наставника? Двойная ложь. И очередная смена декораций. Меня, Гермиона, тошнит от этих постоянных кульбитов. Нет больше ни сил, ни терпения, ни желания понимать причины происходящего. Я думал, что вот теперь точно все по-настоящему. Думал, что действительно ему нужен. Почему? Как я вообще мог забыть, с кем связался? Боюсь, что это все, понимаешь? Еще одна ложь — и я перестану понимать, где реальность, а где вымысел. Сойду с ума. Подумаю, что последние двенадцать лет мне просто приснились. А родители да, погибли в аварии. И сам я обычный маггловский мальчик, сидящий в чулане под лестницей. Потому что вот такая у меня жизнь. Простая и понятная. Чем дальше, тем больше мне хочется, чтобы так оно и было. — Гарри, посмотри на меня. Послушай, — Гермиона обхватывает мое лицо ладонями и поворачивает к себе. Карие глаза блестят, и я больше всего боюсь, что она сейчас начнет меня жалеть. — В твоей жизни действительно происходили исключительные, совершенно невероятные события. Это правда. Тебе удалось убить одного из сильнейших волшебников современности! В этом ты уникален, поскольку подобного опыта ни у кого не будет, возможно, я на это надеюсь, еще сотни лет. Но в остальном ты совершенно обычный человек. Нам всем, и мне, и каждому в этом баре делали больно. Нас всех обманывали. Или ты думаешь, мой мир не перевернулся в одиннадцать лет? Мы с родителями только переехали в другой город, потому что я должна была поступить в обычный маггловский колледж. А тут прилетает сова с письмом из какой-то школы волшебства! — Я.…Прости, — теперь она крепко держит меня за ворот рубашки. И я понимаю, что это не жалость. Это гнев. — И даже не пытайся убедить меня в том, что ты никогда никого не обманывал, чтобы защитить. Вспомни! — Гермиона не кричит на меня. Она шипит, как разъяренный василиск. А мне остается только смотреть на нее со страхом и каким-то неуместным восхищением. — Вспомни, как оттолкнул Люпина, чтобы он вернулся к семье. Вспомни, как бросил Джинни, потому что знал, что рядом с тобой она не будет в безопасности. А еще вспомни, как ни слова нам не сказал, когда ушел умирать в тот чертов лес! Ты даже представить себе не можешь, что произошло с нашим миром, когда мы увидели твое тело у ног этой твари! И я не буду, слышишь? Не буду вспоминать, сколько раз ты обманывал меня потом, когда все закончилось. И сколько раз я по наивности верила, что ты действительно стараешься выбраться из лужи, в которую сам себя уронил! Ты боишься, что сойдешь с ума? А мы, Гарри, сходили с ума от того, что понятия не имели, как тебе помочь! Пока не появился человек, который тебе помог и которому, как ты сказал? Ты не нужен?! — Гермиона, это совсем не то, — пытаюсь возразить, но она встряхивает меня за ворот. Не знаю, как это выглядит со стороны. Пока никто не попытался к нам подойти, чтобы спросить, что происходит. — Я бы обманула тебя еще сотню раз, Гарри Поттер! — она не обращает внимания на мой протест. В медовых глазах словно разожгли камин. И теперь они сверкают оранжевыми отблесками. — Когда Кингсли рассказал мне обо всем, я действительно разозлилась. Не понимала, как можно от тебя это скрывать. А потом подумала: что, если ты бросишься геройствовать, и все полетит гиппогрифу под хвост? Что, если Лестрэйндж обо всем догадается, сбежит, а потом подкараулит тебя прямо здесь, на Диагон-аллее, и убьет?! Или ты до сих пор полагаешь, что бессмертен? Что неуязвим? Я боялась за тебя! Поэтому доверилась Снейпу, который, скорее, сам умрет, чем позволит тебе навредить. И вся эта ложь, статьи, слухи, чертов Малфой, оборотное зелье, твой гнев — ничто! Ничто по сравнению с малейшей вероятностью, что я снова увижу, как мой лучший друг умирает. Понятно?! Надо, наверное, что-то ответить, но я не могу. Понятно, Гермиона. Правда, я все понимаю. Ты всегда умеешь объяснить мне, идиоту, так, чтобы я понял. Осторожно расцепляю ее пальцы, которые по-прежнему держат мою рубашку. Целую тыльную сторону ладони и виновато улыбаюсь. Вздох и гаснущий в глазах огонь. Вместо слов оправдания и извинений просто обнимаю ее за плечи и тяну к себе. Кудрявая голова ударяется в мою грудь, капитулируя. А я повторяю про себя сказанное и цепляюсь за смысл, чтобы понять нечто важное. Например, что причина моего бесконтрольного гнева вовсе не в том, что Снейп меня обманул. «Скорее, сам умрет, чем позволит тебе навредить». Знаю. Как знаю, что сделал бы то же самое ради Гермионы, Рона, Симуса, Чарли. Любого в этой комнате. Ради друзей, людей, которых считаю семьей. И теперь боюсь, что он принял на себя какие-то ведомые только ему обязательства. Действовал по велению долга. Может быть, из-за мамы. Или Дамблдора. Из чувства вины или по привычке. Но при этом словами, поступками, прикосновениями позволил мне надеяться на нечто большее. Я дезориентирован, потому что впервые в жизни по-настоящему влюблен и, вероятнее всего, не взаимно. Какое уж тут душевное спокойствие? — Помнишь, я как-то читала вам с Роном отрывки из «Чар защиты и устрашения» Спэнгла? — Гермиона поднимает глаза и ловит мой растерянный и виноватый взгляд. Усмехается. — Ладно, профессор Поттер, не бери в голову. На редкость скучная книжка, но в ней большой раздел посвящен исследованию заклинания патронуса. Это древняя, очень сильная и до конца не изученная магия, Гарри. Спэнгл считал, что телесный патронус — это не просто отражение внутреннего мира волшебника, а основа его силы. Душа. Нечто, что может дремать долгие годы, а потом неожиданно появиться на свет ровно тогда, когда станет необходимым. Я хочу сказать, что изменение формы телесного патронуса не шутки. Прости. Прости, что я сразу не поняла, насколько все серьезно.  — Я и без твоего Спэнгла это знаю, — отмахиваюсь, стараясь выглядеть беззаботно. Игнорирую внутренний голос, который со знакомой насмешливой интонацией замечает: «Ну и что ты теперь со всем этим собираешься делать, Поттер?» — Если честно, я рад, что могу таким образом ему отомстить. И нет, не думай, что я собираюсь бегать по Хогвартсу, демонстрируя всем своего нового патронуса. Просто теперь знаю, что я был со Снейпом честен от начала и до конца. Что гораздо важнее — я был честен с собой. А ты, как всегда, права. Этот человек столько раз спасал мне жизнь, что я давно перестал вести счет. И я должен. Должен быть благодарен. Думаешь, я не смог бы солгать, чтобы защитить его, тебя, Рона? Конечно, смог бы. Только есть границы, которые нельзя переступать, Гермиона. Ну как же мне объяснить? Помнишь тот помпезный летний прием в министерстве? — С орденами Мерлина и трехчасовыми речами? — Гермиона морщится. Вижу, что она действительно пытается меня понять. Не соглашается. Злится. Готова, по обыкновению, привести сотню аргументов. Но пытается. А мне сейчас так нужно, чтобы кто-то меня услышал. Потому что я уверен, что каждый из присутствующих в этом баре с ней солидарен. И тоже скажет, что ради спасения и защиты близких можно переступить любые границы. — Тогда я, наверное, и понял. Точнее, окончательно осознал, — киваю, отрешенно наблюдая, как Рон у барной стойки залпом осушает стакан огневиски. — Стоял в толпе, принимал поздравления и благодарности, одергивал рукава парадной мантии, пил шампанское. А думал только о том, что хочу закрыть глаза и снова очутиться на Кингс Кроссе. Сесть, наконец, на поезд и, как сказал Дамблдор, поехать вперед. Никак не мог понять, почему я до сих пор не там. Ведь я сделал то единственное, ради чего вернулся — убил Риддла. Три года я искал этот вокзал, стремился туда попасть, надеялся, что однажды доведу себя до того, что снова окажусь на белой платформе. Без кошмаров, страха и воспоминаний, от которых не могу избавиться. Странно, что не попросил тебя стереть мне память. — Я бы не смогла, — бормочет Гермиона задумчиво. — И правильно. Без прошлого я не был бы собой. Но и не знал, как слепить из него настоящее и, тем более, будущее, — улыбаюсь печально. Мне больше не хочется уехать на призрачном поезде в загробный мир. Стоит поблагодарить за это Снейпа. Опять его. — При этом я был жив, Гермиона. И бесконечно зол на Дамблдора, который семь лет лгал мне, чтобы защитить, а сам умер. Он мог рассказать все о хоркруксах, Дарах, пророчестве, важности моей миссии, любви, Риддле и двенадцати способах использования драконьей крови. Единственное, чего он не мог — объяснить, как мне жить после смерти. Потому что сам-то он сел на тот поезд. — Гарри, ты же понимаешь, что война диктовала свои условия? — подруга снова держит меня за руку. Не утешая и не жалея. Просто напоминая, что она рядом. — Дамблдор во многом ошибался, но делал все… — Помню. Ради общего блага. Из тебя когда-нибудь получится отличный министр магии, — перебиваю я Гермиону и вовремя уворачиваюсь от подзатыльника. — Это комплимент! Знаешь, я безоговорочно доверял им обоим: и Дамблдору, и Снейпу. Шел в указанном направлении, почти не задавая вопросов. И даже отчасти благодарен им за неведение. Просто раньше вся эта ложь и тайны словно не касались лично меня. Обстоятельства, магия, родители, правда о хоркруксах, чужое прошлое, чужие истории и чувства. А сейчас. Сейчас у меня патронус без рогов и ощущение, будто кто-то бесцеремонно покопался внутри. С теми самыми благими намерениями. И, конечно, я снова спасен. Само собой. Ведь ради этого все затевалось! — Поговори с ним, — предлагает Гермиона. Пытаюсь отмахнуться, но она только качает головой. — Гарри, я ведь могу быть с тобой откровенной до конца? Только не злись и не обижайся, прошу тебя. Я не думаю, что вы со Снейпом подходите друг другу. И прежде, чем ты начнешь меня убеждать в обратном, скажу, что он с этим справляется успешнее. — Не понимаю, — невольно хмурюсь. — Ты только что говорила мне о том, как все серьезно. Древняя магия, патронус. — А я и не сомневаюсь в твоих чувствах, — Гермиона пожимает плечами. — Только не уверена, что ты к ним готов. И что действительно осознаешь, в кого именно влюблен. Попробуй отбросить эмоции и спокойно проанализировать все, что произошло. Разве Снейп сделал что-то ему не свойственное или впервые обманул кого-то для достижения какой-то цели? Он почти двадцать лет работал на Дамблдора, лгал, шпионил, играл, служил, даже убивал. Семь лет он обманывал лично тебя. И был весьма убедителен в своей неприязни, несмотря на то, что ставил твою жизнь выше своей. Не готов? Не понимаю, в кого влюблен? Мне хочется протестовать, спорить, возражать. Но я застываю на несколько секунд с открытым ртом. Сознание усмехается, вопросительно хмыкает и остается безмолвным. Знаю ли я, кто такой Северус Снейп? Странный вопрос. Неправильный. Готов ли я принять все, что о нем знаю? Ближе к истине. Мне казалось, что любовь предполагает только положительный ответ. — Сомнения и страхи — это нормально, — продолжает Гермиона, замечая мою растерянность. — Думаешь, я не сомневалась, стоит ли мне выходить замуж за Рона? О, поверь, еще как. В противном случае стала бы миссис Уизли через неделю после победы. Но потом поняла, что сомневаюсь в себе, а не в нем. Я знаю Рона. Знаю, каким он может быть, на что способен, какие ошибки совершал и обязательно совершит в будущем. Принимаю его слабости, вижу недостатки, смиряюсь с тем, что в нем никогда не изменится. Потому что понимаю, кого люблю. Я не знаю, какого Северуса Снейпа любишь ты, Гарри. Шпиона? Героя? Пожирателя смерти? Своего бывшего школьного учителя? Того, кто умирал в Визжащей хижине или с кем мы аппарировали в Мунго? Или, может быть того, кто остался в ресторане? — Это один и тот же человек, — отзываюсь тихо. — Наверное. — Вот именно, — Гермиона наклоняет голову и смотрит на меня с грустной улыбкой. — Ты это понимаешь, но принять не можешь. Когда мы готовили тот спектакль в «Волшебстве», я как будто снова оказалась на уроке зельеварения. Все ждала, что Снейп баллы начнет снимать с меня или авроров за любое неверное движение. Поверь, он не давал забыть, за что мы терпеть его не могли в школе. Но этот сарказм, обидные придирки, принципиальность, жестокость не мешают мне помнить и другое. Например, ради кого он все это делал. Или как внимательно и спокойно слушал мои слезливые жалобы два года назад. Каким уверенным и решительным он казался даже рядом с Кингсли и Малфоем. И каким пугающе одержимым в ту ночь, когда Лестрэйнджа арестовали. Я уже была готова к тому, что они с Роном устроят дуэль прямо на кухне у Молли и разнесут Нору ко всем чертям. — Постой. Снейп был в Норе?! Что он там забыл? — восклицаю удивленно. Пожалуй, слишком громко. Но никто из присутствующих в баре не оборачивается на мой крик. Нужно было сразу догадаться, что предусмотрительная миссис Уизли позаботилась об отвлекающих и оглушающих чарах. Даже не заметил. — Искал тебя, Гарри, — объясняет Гермиона, жестом призывая к тишине. — Сначала он просто связался со мной через камин. Если честно, я спала на диване рядом. Ждала, что ты погуляешь, остынешь и придешь поговорить. Снейп мне не поверил и своим появлением в гостиной чуть не довел Рона до инфаркта. Грозился обыскать дом от подвала до чердака, требовал, чтобы мы тебя позвали. Никогда его таким не видела. Возможно, он был пьян или просто слегка не в себе. Ну, ты знаешь, как Рон к Снейпу относится. Я удивляюсь, как он его сразу каким-нибудь заклинанием обратно в камин не отправил. Но, в итоге, мне все равно пришлось их разнимать и предлагать Снейпу на выбор веритасерум или легилименцию. Только после этого он извинился и ушел. — Если он и хотел что-то мне сказать, то передумал, — решаю, пожимая плечами. — Мы не разговаривали с того вечера. Может быть, к лучшему. Я был так зол, что любая попытка закончилась бы для меня Азкабаном, а для него палатой в Мунго. Или чем похуже. Мне безразлично, почему он так стремился со мной поговорить. Вранье. Мне неинтересно, что он мог бы сказать. Ложь. Мне все равно, хотел ли он извиниться, объяснить, переубедить, доказать. Опять ты обманываешь себя, Поттер. Ты медленно умираешь от молчания и этого безмолвно подписанного пакта о яростном ненападении. Ты до сих пор чувствуешь лопатками его грудь. Убеждаешь себя, что это была всего лишь галлюцинация. Каждую свободную минуту посвящаешь бесконечным внутренним диалогам, в которых оппонент, разумеется, говорит знакомым голосом. И ты надеешься. Отчаянно. Иррационально. Наивно. Эта надежда не дает тебе покоя. Каждое слово Гермионы — пища для сомнений. Они словно пикси роются в куче хлама где-то в голове. Отвлекают своей возней и шелестом крыльев, похожим на шепот. Шепот над самым ухом. Последнее время я часто слышу его за мгновение до того, как заснуть. В ту секунду, когда реальность уже готова провалиться в небытие. Вдруг совсем рядом кто-то произносит мое имя. И голос всегда разный. Иногда мужской, иногда женский. Заставляет меня подскочить на кровати и лихорадочно шарить рукой по тумбочке в поисках очков. Долгое время был уверен, что это один из симптомов моего многолетнего невроза. А потом Рон сказал, что с ним такое тоже бывает после тяжелого рабочего дня. «Гарри…» Невольно вздрагиваю. На грани сна и яви. Где-то между правдой и ложью. Не знаю, стоит ли мне бояться этого голоса и бежать прочь. Или шагнуть навстречу. Поэтому снова стою посередине. На той лестнице, летящей между этажей. Стою, кормлю надежды. Боюсь. Злюсь. Напеваю под нос какую-то идиотскую мелодию. Даже улыбаюсь время от времени. Типичный сумасшедший. А еще детей учу. МакГонагалл права. Меня стоит изолировать от студентов. — Вы с ним очень похожи, — говорит Гермиона, в задумчивости наматывая кудрявую прядь на палец и скользя взглядом по лицам вокруг. Возвращаюсь в реальность, вспоминая, где нахожусь. — Раньше почему-то не замечала. Оба способны добиться почти всего, кроме того, чего на самом деле хотите. — Сейчас мое заветное желание — чашка горячего крепкого чая, — усмехаюсь под скептическим взглядом подруги. — И мягкая подушка. — Врешь, Гарри Поттер, — констатирует она. Конечно, вру. Стайка сомневающихся пикси в голове сыто шелестит что-то одобрительное. Не могу вспомнить заклинание, которое помогло бы от них избавиться. Да и вряд ли оно существует. Пусть летают.

***

Финниган с неприсущей ему чувственностью вылизывает мое ухо. Почему-то не заметил, когда он начал и, что интереснее, почему я решил не сопротивляться. Этот долгий напряженный день окончательно уничтожил мою бдительность. Вместе с волей и умением вовремя говорить «нет». Вероятно, поэтому я позволил Симусу затащить себя в подворотню у бара. Прижать к стене. И делать то, что он сейчас делает. А еще мне хотелось почувствовать тепло. Но сейчас я чувствую спиной только ледяную кирпичную кладку. Октябрьскую сырость. Мурашки и дрожь от каждого прикосновения, которые вызваны вовсе не желанием. — Ты, кажется, звал меня покурить, — замечаю спокойно, отстраняясь от горячего дыхания. Наш именинник пьян. Иначе вряд ли позволил бы себе такие вольности. Между нами уже давно ничего нет. Ну, а то, что было, мы оба всегда называли ни к чему не обязывающим обоюдным удовольствием на почве отсутствия других вариантов. — Что не так, Поттер? Не хочешь? — он думает, что улыбается игриво. Получается кривоватая пьяная ухмылка. Не хочу. И у меня дежавю. Все это напоминает тот эпизод из похожей подворотни с моим вялым членом во рту случайного знакомого. Симус шарит ладонью по моим брюкам в поисках ответа. Находит его и пожимает плечами, отмахиваясь. Не с первого раза попадает рукой в карман куртки и вытаскивает пачку сигарет. Я уже давно не курю эту дрянь. С тех пор, как бросил пить. Но не отказывать же Лису в компании. — Знаешь, а я решил жениться. Помнишь маленькую симпатичную брюнетку Ромильду Вейн? Училась с нами на Гриффиндоре. Еще сохла по тебе на шестом курсе. Сделал ей предложение. — Такую забудешь, — усмехаюсь, ежась и пряча руки в карманы пальто. Спасибо Чарли, который подумал о моем хилом организме, склонном к осенним простудам. Неделю мимо этого пальто ходил, словно оно проклято. Даже на факультетскую тренировку по квиддичу пошел в тонкой мантии. Гнев меня, конечно, согрел. Но все равно пришлось идти к мадам Помфри за перечным. — В любом случае, поздравляю, Финниган. Тебе полезно будет. — Только не думай, что я какая-то свинья, потому что вот это все, — он затягивается, выдыхает дым и указывает на нас, подворотню и, почему-то, мои брюки. — И не осознаю отвств… отвествость… тьфу. Ну, ты понял. Она хорошая. Я даже, наверное, люблю ее. А с парнями это так. Шалость. Привычка. Без обид. С тобой было хорошо. Даже жаль, что такой красавчик, в итоге, достался Снейпу. — Не понимаю, о чем ты, — легко пожимаю плечами и беззаботно улыбаюсь. Для верности сжимаю в кулаки спрятанные от холода руки. В правой оказываются перчатки, в левой — бумага. Хорошо. Иначе я бы проткнул ногтями кожу на ладонях. — Не стоит тебе больше налегать на огневиски. Не завидую Томасу, которому придется как-то доставить тебя в объятия невесты. — Да перестань, Поттер, — Симус машет рукой, отправляя столбик сигаретного пепла себе на макушку. — Меня не обманешь. Я сначала над теми статьями смеялся вместе с ребятами. А потом увидел вас на задании. Все эти твои взгляды. Ух! Думаешь, не заметил, что с твоим патронусом? Ага! Я же Лис, гиппогриф меня раздери! Все чую. Скажи-ка, Поттер, как он, ну, по этому делу? Неужели так хорош, что у тебя больше ни на кого не стоит? Или, постой, все настолько плохо, что ты такой грустный. — Достаточно, — говорю спокойно, делая пару шагов в сторону входа в бар. К свету. И от Финнигана. Врезал бы ему, да, боюсь, мне больнее будет. — Ты пьян. Так что я даже не буду пытаться понять, что за бред ты несешь. Раздраженно дергаю отвороты пальто, заставляя воротник подняться. Что я здесь делаю? Чай, подушка. Отличный ведь план был. Зря мне Гермиона не поверила. Согреться и выспаться. Пожалуйста. И спрятаться в своем кабинете на месяц. Появляться только на лекциях, в библиотеке и на квиддичном поле. Никаких завтраков в Большом зале. Никаких балов. Никаких Снейпов. Пытаюсь достать из кармана перчатки. В левом? Нет, тут какой-то пергамент. Перехватываю его одной рукой и прячу под мышкой, другой ищу спасение для онемевших пальцев. С остервенением натягиваю холодную ткань на руки. Локоть не удерживает бумажку, которая выскальзывает и, покачиваясь, порхает вниз, на мокрую брусчатку. — Слушай, Поттер, не обижайся, — Симус подходит сзади и кладет руку мне на плечо. — Это я завидую просто. Что ты можешь вот так. Выбирать. Хочешь — с девчонками, хочешь — с парнями. И дела нет до того, что там «Пророк» пишет. Думаешь, я жениться хочу? Родители все. Уже душу из меня вынули с наследниками. Сожри их банши. Остепенись, Симус! Возьмись за ум, Симус! Бери пример со своих друзей, Симус! — Как бы это ни звучало, я иногда радуюсь, что не узнаю мнение родителей о моих предпочтениях. И привязанностях. Особенно сейчас. Даже представлять не буду, что они могли бы сказать. Оба. О, и Сириус. Он точно был бы крайне эмоционален и многословен, — усмехаюсь и наклоняюсь, чтобы поднять пергамент. — Так что, Финниган, я плохой пример для подражания. — Да уж не о тебе речь, — начинает Симус. Но я его не слышу. Кажется, я вообще потерял способность слышать, видеть и дышать. Бумажный лист в моей руке подрагивает. Как живой. Взгляд цепляется за ровные строчки, написанные острым отрывистым почерком. Теперь я узнаю его из миллиона других. Все эти жалящие черточки, взлетающие вверх и вниз, от которых текст превращается в частокол заточенных пик. И вплетенные в него узкие длинные петли от «b», «g» и «y». «Мистер Поттер, прошу прощения…» — Передай, пожалуйста, Гермионе, что я ей напишу, — перебиваю Симуса вмиг охрипшим голосом. Приходится откашляться. Поднимаю глаза от пергамента и оборачиваюсь к подвыпившему имениннику. — Хотя нет. Не запомнишь. Скажи ей, что у меня все хорошо, ладно? Мне надо домой. В смысле, в Хогвартс. — Куда? А как же торт? — Финниган недоуменно и нелепо хлопает ресницами, пошатываясь. «Мистер Поттер…» — Еще раз с днем рождения, Лис, — нервно улыбаюсь и быстро обнимаю удивленного Симуса. Пергамент жжет пальцы не хуже адского пламени. Перед тем, как раствориться в темноте Диагон-аллеи, оборачиваюсь. — Ты лучше всех. Невесте привет передай. И не вздумай есть конфеты, если подарит! — Ага, — долетает до меня тихое. Но я уже быстро шагаю вперед. Мимо темных витрин и редких ночных баров, из которых доносится музыка вперемешку со смехом и голосами. Оттуда веет теплом. А меня бьет дрожь. Наверное, от измороси, которая мелкими каплями оседает на одежде, очках, щеках и волосах. Или от страха. От злости. От стыда. Продолжаю идти, потому что не могу остановиться. Тогда мне придется прочитать, что там написано. Знаю, что где-то впереди стена и вход в «Дырявый котел». Очень символично. Туда мне точно не надо. Так что остается только наворачивать круги вокруг последнего фонаря. Три раза по часовой стрелке. Три против. Убавить огонь. Добавить щепотку спокойствия. Три унции самообладания. Страх растолочь и смешать с решительностью. А теперь, Поттер, попробуй, что у тебя получилось. Только смотри не отравись. И дыши глубоко. Мистер Поттер, прошу прощения, что приходится прибегнуть к эпистолярному жанру. Предполагаю, что разговор при личной встрече лишь усугубит ситуацию и неизбежно превратится в судебное заседание, на котором вы будете обвинителем. И я не уверен, что мне будет позволено выступить с оправдательной речью. Даже если бы я решил, что мне действительно нужно оправдаться. Все мои поступки были продиктованы необходимостью. Отмечу, что не стремился таким способом оскорбить вас, отомстить за что-то или намеренно причинить вред. К сожалению, вы сами не оставили мне выбора и вынудили действовать, исходя из созданных вами обстоятельств. Поверьте, я не получил ни малейшего удовольствия от происходящего. Надеюсь, случившееся никак не повлияет на наши профессиональные отношения и не станет причиной вашего отказа от преподавательской деятельности. Кроме того, я прошу вас позволить крестнику посещать мою лабораторию. У юного мистера Люпина несомненный талант к зельеварению. С.С. Упавшая с фонаря капля расплывается кляксой на этих двух «с». Превращает их в пятно, похожее на дементора. Пергамент больше не дрожит в моих пальцах. Аккуратно сгибаю его два раза и убираю в карман. Хорошо, что я прочитал это только сейчас. Когда уже не способен злиться, удивляться или надеяться. Как чувствовал, что не стоило прикасаться к чертовому пальто. Поднимаю голову, позволяя осени обнять холодными ладонями мое лицо. Очки в такую погоду бесполезны. Всегда потеют. Снимаю их, чтобы влага коснулась век. Открываю рот, ловя языком безвкусные капли. Хочу, чтобы они затопили меня. Проникли внутрь. Залечили порезы, которые оставил острый почерк. Если не поможет, истеку кровью на мостовую и смешаюсь с грязью в лужах. А я ведь знаю, что не поможет. И почти готов к этому. Но у меня есть одно предсмертное желание.