Золотое сечение

Вся моя жизнь — неуправляемый Хогвартс-экспресс, который сошел с рельсов. Обычно он несется сквозь события, как сумасшедший. А я бегаю по пустым вагонам с безумным взглядом в поисках крана экстренного торможения. Падаю, путаюсь в подолах мантии, кричу и в перерывах пишу на запотевших стеклянных дверях купе «помогите». И почему-то представляю, как в недрах локомотива мадам в черном мерзко хохочет и зачерпывает лопатой уголь. Та самая мадам, которая однажды перешла дорогу Певереллам. Хохот — и в топку. И еще жарче. И еще быстрее. Так, чтобы я едва успевал различать, что там вообще за окном творится. Слишком хорошо помню, когда захотел выпрыгнуть из этого поезда на полном ходу. Полчаса между смертью Фреда и кровавыми следами от моих ботинок на полу Визжащей хижины. Тридцать минут ужаса. Хаоса. Грохота колес. Бешеных скоростей. Сердца, стучащего в горле. Хотелось остановить время и приземлиться на зеленую лужайку. Поставить там стол, два стула и попросить домовиков принести чай с овсяным печеньем. «Столько смертей позади, Том. А уж сколько впереди сюжетных поворотов, ты даже не представляешь. Давай-ка сделаем перерыв. Присаживайся, расскажи, как ты? Как планы на мировое господство? Как поживают уцелевшие части души? Мы с тобой так ни разу нормально и не поговорили. Только бежим к предрешенному финалу, всячески стараясь друг друга убить. Сейчас отдохнем немного и обязательно продолжим. Должен признать, день сегодня выдался отвратительный. Обещает стать худшим в жизни. И станет, не сомневайся. Я еще и не выспался. Погода вот только радует. Сахар? Сливки?» Хроновороты, прорицания — ерунда. Мне нечего искать в прошлом и нет желания заглядывать в будущее. Больше всего меня удручает, что волшебники не умеют останавливать время. Задерживаться в настоящем. Попытаться замедлить этот взбесившийся экспресс. Чтобы узнать, где Северус Снейп, мне больше не нужна карта. Странное ощущение. Встроенный в грудную клетку компас. Он уверенно ведет меня от главных ворот к двери лаборатории. И я даже не удивляюсь, когда беспрепятственно прохожу через защитные чары. Стоп машина. Железные колодки смыкаются в тишине и сдавливают огромные колеса. Искры. Полумрак. Пар над котлом. Шалфей, мята и корица. А я тут к вам с запахом пожухлой листвы и холодной измороси. Так получилось, я не специально. Он стоит спиной к двери, упираясь ладонями в этот бесконечный стол, заставленный котлами и ингредиентами. Голова опущена. Плечи под черной рубашкой напряжены. Левая нога чуть согнута. И вся эта поза выражает какую-то финальную стадию усталости. После которой люди падают в кровать, не раздеваясь. Моментально проваливаются в сон и не приходят в сознание сутки. Почему-то понимаю это, даже не посмотрев ему в глаза. Впрочем, Снейп не оборачивается на посторонний звук. Даже не вздрагивает. А я совершенно не хочу открывать рот. Вообще. Не хочу искать слова, составлять из них предложения и вкладывать в них смысл. Не хочу говорить. Пожалуйста. Эта тишина кажется мне сейчас единственно возможным вариантом существования. Иногда я сам себе не могу объяснить, почему делаю что-то. Гермиона говорит, что так работает моя хромая на обе ноги интуиция. Она вечно пьяна и спит на столе в баре моего подсознания. Просыпается внезапно. Оглядывает мутным взглядом пространство. Тыкает меня локтем под дых, приговаривая: «Поттер, я, конечно, не специалист, но немедленно тащи свою тощую задницу к восточной трибуне. Спорю на сотню, что через минуту именно там появится снитч». Обычно прислушиваюсь к этому бреду. Ну, потому что как-то странно спорить с подсознанием. Главное — уметь отличить внутренний голос от нашептываний свихнувшихся темных волшебников. Прецеденты были. Но сейчас времена относительно спокойные. У всех, кроме меня, разумеется. Поэтому, не сомневаясь, отправляю пальто на стоящее в углу кресло. Расстегиваю рукава рубашки и закатываю их до локтей. Тому, что происходит дальше, я не могу подобрать определение. И, наверное, не смогу никогда. Магия тишины и действия. Еще ни разу я не ощущал волшебство вот так. Каждой частью тела. Каждой мышцей. Кожей. Клеткой. Уверен, дело в том, с кем ты играешь эту мелодию в четыре руки. Сколько раз я варил зелья с Гермионой, никогда не чувствовал ничего подобного. Мы не смотрим друг на друга. Северус даже не поворачивает голову. А я совсем не боюсь, что меня попросят уйти. И почему-то не злюсь. Только оглядываю стол. Единорог. Лунный камень. Чемерица. Дикобраз. Вода кипит в небольшом котелке, стоящем на горелке. Судя по всему, кипит давно. Словно он не хотел начинать без меня. Знаю, что это невозможно. Но приятно думать, что меня ждали. Направляю палочку в котел и добавляю туда воды, которая уже успела выкипеть. Тишина и действие. Как будто я снял заклинание. Северус вдруг отмирает, глубоко вздохнув. Призывает из открытого шкафа вторую ступку, которая приземляется у моей руки. Время, мир за стеной и, кажется, даже воздух, застывают. По углам, под потолком и вокруг нас летает золотая пыль. Или мне снова мерещится? Неважно. Мы здесь. Есть я, он, четыре руки, котел и этот стол. Есть лунный камень, который я аккуратно перекладываю в латунную ступку. Насчет всего остального я не уверен. Даже наличие Хогвартса под сомнением. Треск камня под пестиком, переходящий в зимний хруст. Почти синхронный. Спокойный. Боковое зрение выхватывает размеренное движение черного локтя рядом. Моя рука тянется вперед. Порошок растворяется в кипящей воде. Мешай. Три раза против часовой. Конечно, ты знаешь. Ни слова. Ни взгляда. Только запах меняется. Еще лунного камня. Теперь я сам помешаю. И огонь убавлю. Совсем немного. Три минуты тишины, которую я не нарушу даже под угрозой авады. Не смотря на часы. Не сговариваясь. Иглы дикобраза потрескивают по-другому. Как сухие макароны. А порошок из них получается похожим на сахарную пудру. Перед этим не забыть две капли чемерицы. Хотя после пятого курса я навсегда этот пункт запомнил. Улыбаюсь. Оранжевый пар. Пока все в порядке. Дикобраз. Тут нужно действовать быстро и аккуратно. Легко взмахиваю палочкой, чтобы черпак растворил пудру. Больше огня. Спасибо. Еще пудры. И передай мне рог. Длинные тонкие пальцы подхватывают нужный ингредиент и перекладывают в мою ступку. Еще две минуты тишины и чуть слышного хруста. Теперь вместе. Две руки переворачивают посуду над котлом. Третья убавляет огонь. Четвертая мешает по часовой. Как там звали многорукого индийского бога? Который любил все разрушать и создавать. Гермиона мне про него читала как-то ночью у костра. Шива, кажется. Ну, вот мы сейчас на него похожи. Как раз что-то создаем. А уж в разрушении нам вообще нет равных. Медленный огонь. Кипятить пятнадцать минут. И мне до сих пор не хочется говорить. Так что я последую твоему примеру и обопрусь на стол руками. Понаблюдаю, как золотая пыль складывается в узоры. Если это галлюцинация, то очень красивая. Тут вообще все очень красиво. И вкусно пахнет. Твои корица с бергамотом даже не отвлекают. Уже? Семь капель. Неопределенный взмах кисти. Еще одну? Принцу виднее. Огонь на полную. Отсчитываю про себя секунды. Бледно-розовый. Сейчас поздний вечер? Ночь? Утро? Голубой. Почему мы здесь? Кто мы друг другу? Тридцать секунд. Серебристо-фиолетовый. Можно сделать так, чтобы мы остались здесь навсегда? Серебристый. Идеальный. Все. Тишина. Десять флаконов с умиротворяющим бальзамом. Педантично расставляю их в линию, очистив стол. Северус направляет на них палочку. Каждый флакон обзаводится этикеткой. И это тоже красиво. Одна из четырех рук выхватывает первого серебристого солдатика из этой батареи. Он оказывается на моей ладони. Еще теплый. И тогда я впервые поднимаю голову и встречаюсь с черным янтарем. Чувствую себя непозволительно счастливым. Поэтому улыбаюсь. Совсем не ожидаю, что мне улыбнутся в ответ. Но уголки тонких губ почти незаметно приподнимаются. А потом я слышу, как он набирает воздух в легкие. И знаю, что через секунду все исчезнет. Золотая пыль развеется вместе с волшебством. Вздыхаю, прикрыв глаза, и покорно ставлю ногу на ступеньку. Пассажирам просьба вернуться в вагоны. Хогвартс-экспресс снова отправляется. К сожалению, мне не позволят остаться на перроне. Но я готов. — Чай? — чуть хриплый голос. Постукивание колес. Теплый флакон между пальцев. Расправленный рукав черной рубашки закрывает выцветшую, едва различимую метку на предплечье и попадает в плен пуговиц. Тут где-то была дверь.

***

Часы сообщают, что я уже пятнадцать минут вожу указательным пальцем по ободку чашки. Смахиваю со лба челку. Поправляю очки. Закидываю одну ногу на другую. Потом опускаю их на пол. Постукиваю носком ботинка по каменному полу. Пару раз копошусь, словно пытаясь устроиться удобнее в знакомом до последнего изгиба кресле. Веду внутренние диалоги с человеком, который сидит напротив. Даже плечом иногда дергаю. Молча привожу аргументы. Хмурюсь. Незаметно улыбаюсь. Иногда позволяю себе украдкой бросить взгляд на собеседника. Как малолетняя барышня. Или сумасшедший. Никакого бренди. Никаких вопросов. Никаких эмоций на усталом лице. За мной неотрывно наблюдает черная скала. Острые изгибы колен и локтей. Незыблемое спокойствие и контролируемое равнодушие. Многочисленные пуговицы защищают морской берег от шторма. Костяшки пальцев, лежащие на подлокотниках, сегодня волнорезы. Носок ботинка — обточенная соленой водой пика. Северус Снейп — скала из черного янтаря. Я видел такие лишь однажды. Потому что на море успел побывать только раз в жизни. И то нужно сказать спасибо дяде Вернону. Точнее, его временному помешательству на почве борьбы с неотвратимыми событиями. Такие вот острые скалы окружали маленький остров, где мы с Дурслями прятались от судьбы и писем из Хогвартса двенадцать лет назад. Но это не самое забавное. Не знаю, почему вспомнилось. — Я ночевал в Коукворте, — заявляю негромко, кашлянув для привлечения внимания. Но Северус и так уже минут двадцать не сводит с меня глаз. Может быть, боится, что я в гневе начну крушить его кабинет. Ведь могу. Но не получается. Дурацкие воспоминания в голову лезут. Сбивают меня с толку. И Снейпа заодно. Скала вдруг идет трещинами и в изумлении двигает каменными бровями. — Прошу прощения, где? Зачем, — впервые наблюдаю, как он в замешательстве не может подобрать слова. И только потом понимаю, что нужно было уточнить. — Нет, мне тогда было десять. Почти одиннадцать, — объясняю поспешно. Снейп, кажется, удивляется еще больше. Проводит пальцами по лбу, разглаживая незаметные морщины, спускается ладонью по щеке и, наконец, прижимает согнутый палец к губам. Всем видом показывая, что он перестал понимать что-либо. Но готов слушать. А меня несет. О важном говорить не получается. Срывается голос. И какой-то нервный зуд во всем теле. Очень похоже на истерику. — Ты просто сказал, что у тебя там дом. Я еще подумал тогда, что где-то слышал про этот Коукворт. Теперь вот вспомнил. Мы там были с дядей, тетей и кузеном. Это вообще очень смешная история! Дядя Вернон не хотел, чтобы я ехал в Хогвартс. Ну, а про тетю Петунию тебе объяснять не надо. Сам понимаешь. И тут вдруг — письмо из Хогвартса. Куча писем. Дюжина сов на лужайке. А мне читать не разрешают. Дядя решил, что сможет сбежать от Дамблдора, представляешь? На машине. И повез нас в этот твой Коукворт. Интересно, ты тогда был дома? Конец июля. Может, был. Вышел за хлебом, а тут такой сюрприз. Столкнулся со мной на улице. Увидел бы и подумал: жуть какая, вылитый чертов Джеймс Поттер! Авада! И никакого Риддла в башке Квиррела не надо. — Поттер, — Северус хмурится и поднимает ладонь. Словно пытаясь меня успокоить. Да я спокоен! Мне, наоборот, очень весело. Нити. Бесконечные нити, которые плетутся со дня твоего рождения. И со дня моего. Встречаются. Спутываются. Рассыпаются. Снова соединяются в узел. Разноцветная вязаная паутина. Ловец снов. Защитная сетка, натянутая у края пропасти. И мы с тобой вдвоем вплетены в нее, как бусины. Нити проходят сквозь сухожилия, артерии, кости, кожу. Тянутся из глаз. Из-под ногтей. Даже из задницы торчат. Неужели не смешно? — Вот именно! Поттер, — соглашаюсь сквозь смех. Чашка с остывшим чаем дрожит в руке. Плещется на пальцы, рукав и брюки. Да и черт с ней. — Сотня писем, и на каждом «Мистеру Г. Поттеру. Коукворт». С ума сойти! А тетя мне ни слова не сказала. Правда, она не поспевала за безумием дяди Вернона. Может быть, не поняла, куда мы приехали. И еще остров этот. Море. Первый и последний раз его тогда видел. То есть не видел. Ночь же! Но запах запомнил. И скалы черные вокруг. Острые. Скользкие. Потому что шторм и волны высотой с квиддичные кольца. Скалы эти помню. Ты на них похож. Сейчас как раз сидел и думал, что ты как черная скала на берегу моря. Прости за сравнение. Просто они тоже защищают берег. Волны режут. Не пытаются никому навредить или отомстить. И, уверен, не получают никакого удовольствия от того, что каждый день их солью поливает. — Гарри, пожалуйста, успокойся, — Северус наклоняется вперед и аккуратно забирает чашку из моей руки. Стараясь не коснуться даже кончиками пальцев. Удар гонга. Мое имя, произнесенное его голосом. Могу только замереть, тяжело дыша через нос. И головой мотать. Почему я вообще все это говорю? Плотину прорвало. Речной поток сметает мирную долину. — Все в порядке. — Ты так думаешь? — давлю подступающий к горлу смешок, стряхивая чайные капли с рукава рубашки. Вглядываюсь в его обеспокоенное лицо. Он уже успел отодвинуться и спрятаться в своем кресле. Змея так же быстро и элегантно складывается восьмерками в моменты опасности. — По-моему, все чертовски хреново. Мне бы нужно сказать, что я неделю с ума сходил. Сначала от обиды. Потом от гнева. Теперь вот от безысходности. Что разрываюсь между благодарностью и желанием стереть себе память. А я вместо этого тут истории из счастливого детства рассказываю. И письмо твое. Серьезно? Преподавание. Тедди. Обстоятельства. Северус, мне куда дальше с этим? Прижать к груди и спрыгнуть с Астрономической башни? — Зачем такие сложности? — интересуется он, подпирая подбородок кулаком. Черные глаза блестят, отражая огонь свечей и камина. Они только кажутся серьезными. — Могу предложить на выбор несколько эффективных быстродействующих ядов из личной коллекции. — По-твоему, это смешно? — соплю возмущенно. — Нет. Ты молодец, правда. И спасибо. Я, наверное, действительно не оставил тебе выбора. Прости, если все это было неприятно и «не доставило ни малейшего удовольствия». А я еще с халатом этим. — Халат был потрясающий, Поттер, — замечает Снейп, не скрывая усмешки. Или улыбки? Кажется, он просто смеется надо мной. Я жалок. — Да, смейся надо мной, — обиженно сверкаю глазами. — «Никогда не избавишься». Ха! Наивный идиот. Я же поверил, понимаешь? Подумал, что это что-то настоящее. А ты. Подожди. Как там было? Секунду. Да где же оно? Ага. Обвинитель. Оправдания. Мерлин, какая чушь. Вот! «Продиктованы необходимостью». И еще здесь. «Не повлияет на наши профессиональные отношения». Что ты делаешь? Не замечаю, как Северус коброй соскальзывает с кресла прямо на пол. И вдруг оказывается совсем близко. Острое колено, обтянутое черными брюками, упирается в мою голень. Замираю, комкая в руках ненавистный пергамент. Боюсь пошевелиться. От напряжения даже шею защемляет. Наверное, люди, стоящие на коленях, выглядят по-другому. И не смотрят вот так. Не кажутся выше тех, у чьих ног они находятся. Я ведь знаю, что это совсем не про него. Северус Снейп не может сидеть передо мной на полу своего кабинета. Волосы за ухо заправлять, чуть заметно улыбаясь. Расслабленно кистью покачивать, опираясь на бедро. Кажется, я случайно открыл не ту дверь и попал в какую-то другую реальность. — Поттер, — протягивает он негромко, подцепляя пальцами пергамент в моей руке. Бросает на него взгляд. Секунду хмурится. Подхватывает письмо с другой стороны и рвет на части. Складывает. Рвет снова. Завороженно наблюдаю за движением его пальцев. За тем, как они, наконец, комкают клочки бумаги и резким броском отправляют их в камин. Вспышка. Разочарование и боль горят замечательно. — Поттер. Поттер. — А? — могу выдавить из себя только такой хриплый звук. Он ведь так и сидит рядом. У меня брови вниз не опускаются. И глаза режет, потому что боюсь моргнуть. — Где тебя черти носили? — Северус говорит так тихо и четко, словно режет слова бритвой. А я знаю эти его интонации. Они ничего хорошего не предвещают. Поэтому внутренне сжимаюсь и хочу слиться со спинкой кресла. Но он мне не позволяет. Просто берет мои руки в свои ледяные и острые. Обвивается пальцами вокруг запястий. Поглаживает большим пальцем горячие костяшки. Скребет ногтями по линии жизни. Жадно наблюдает, как подушечки оставляют на моей коже белые полосы, которые тут же становятся огненными. Потому что я горю изнутри. Сердце падает в желудок. Легкие выворачиваются наизнанку хрипом. И вообще все органы внутри в мгновенье перемешиваются. Интересно, можно умереть от убойной дозы мурашек? — Никогда еще мне не доводилось за ночь посещать два десятка лондонских забегаловок. В одном заведении даже пришлось отбиваться от предложенных проституток. В количестве пяти штук. Думаю, после пережитого я оказался на грани нервного срыва. По твоей вине, между прочим. Мистеру Уизли несказанно повезло, что я не размазал его по стене, как флоббер-червя. — Гермиона рассказала, — киваю, сглотнув. Наверное, слишком громко. Северус ухмыляется, и это пугает меня еще больше. Большие пальцы его рук продолжают путешествовать по моим ладоням. Это отвлекает. И колено, успевшее протиснуться между моих ног. Чтобы его владелец оказался еще ближе. Но сильнее всего меня дезориентирует запах. Он везде. Накрыл меня облаком. Захлопнулся мышеловкой. Оплелся змеями вокруг шеи. И теперь накатывает словно цунами, когда он дышит словами мне в лицо. — Зачем ты меня искал? — Чтобы предотвратить неизбежное, конечно, — он поднимает на меня глаза и пожимает плечами. С видом «идиот, неужели ты не понимаешь, это ведь очевидно». Ничего я не понимаю. Он сам говорил, что мне все нужно объяснять словами. А сейчас я не в состоянии строить догадки. Северус закатывает глаза и качает головой. — Само собой, хотел лично сказать, насколько ты мне неприятен. Поведать, как я цинично использовал твою привязанность, манипулировал чувствами исключительно в корыстных целях. — Что?! — дергаюсь, возмущенно хватая ртом воздух. Но Северус взял в заложники мои запястья, которые теперь держит мертвой хваткой. И смеется тихо. Он еще и смеется, мерзавец! — Мерлин, до сих пор удивляюсь, как тебе все эти годы удавалось выживать с этой кучей мусора вместо мозгов в голове, — заявляет он безапелляционно. И прекращает сдавливать мои руки, возвращаясь к поглаживаниям. А я будто ручной зверек, который подчиняется команде «к ноге». Только делаю вид, что хмурюсь обиженно. — В нашей группировке интеллектуальным центром всегда была миссис Уизли, — огрызаюсь негромко. Северус сжимает губы, словно старается не засмеяться в голос. — А я отвечал за самопожертвование, отвагу и сексуальность. — Уверен, именно последнее стало решающим фактором в победе над Темным Лордом, — серьезно кивает он. Только маленькие морщинки у глаз его выдают. Смеюсь, отрывисто выдыхая через нос. Он опускает голову, разглядывая тыльную сторону моих ладоней. Закрывается от меня своими длинными нефтяными волосами, которые стекают по лбу и щекам на подбородок. Очень долго молчит. Так долго, что мне хочется его окликнуть. И когда решаю нарушить молчание, он вдруг вскидывается и протыкает меня насквозь своим черным янтарем. Этот взгляд стирает мир вокруг. Как заклинание. Словно что-то огромное, неуправляемое и всесильное выпустили на свободу. Он никогда так на меня не смотрел. Да никто не смотрел на меня вот так. Словно во мне нуждаются. Словно я чья-то душа, живущая в другом теле. Единственная ценность во вселенной. В этот момент мне кажется, что он меня любит. Понимаю, что такое вряд ли возможно. Но иллюзия прекраснее. — Прости меня, — бормочет он глухо. Таким голосом он последний раз говорил «Посмотри на меня». И мне жутко. И почему-то больно в груди. — Прости меня, Гарри. Нет нужды спрашивать, за что. Знаю, что за все сразу. А мне неловко и даже стыдно. Хочется кричать, что я, черт возьми, давно простил тебя, Северус Снейп. Так что немедленно заканчивай эту сцену покаяния. Верни голосу привычные интонации, которые не толкают меня в не самые приятные воспоминания. Не спорю, ты интриган, лжец и вообще сволочь слизеринская. Но так уж вышло, что я люблю тебя. Всего. Всякого. Каждого. С этим можно смириться. Во всяком случае, я постараюсь. Но ни в коем случае ни слова тебе не скажу. Только кивну вот так. Быстро. Прикрыв глаза. А ты выдохнешь и перестанешь судорожно сжимать мои пальцы, словно ждал чего-то другого. — Не хочу брать с тебя никаких обещаний, — пробую говорить громко и уверенно. Но голос меня предает. Хрипотцой. — А я и не собираюсь их давать, — кивает Северус, наклонив голову и глядя на меня с интересом. Теперь его голос меня не пугает, а взгляд не завораживает. Щелчок пальцев — будто ничего не было. И руки убрал. Так что моим огненным пальцам холодно. — Война научила меня отодвигать в сторону эмоции. Люди, которым я служил добровольно или по принуждению, заставляли меня забыть, что даже самые правильные решения могут причинить кому-то боль. Цель первостепенна, остальное — несущественная погрешность. Дамблдор постоянно говорил о любви, а сам, не раздумывая, ставил на кон чужие жизни. У пешек нет чувств. Им не бывает больно. А мистер Риддл имел очень смутное представление о чувствах. Для него люди делились на три категории: полезные, будущие мертвецы и незнакомцы, которых он еще не отнес к первым двум. Когда ты долгое время проводишь рядом с такими людьми, становишься похожим на них. — Неправда, ты на них не похож, — перебиваю его негромко. А Северус только качает головой и опускает подбородок на грудь, вздохнув. — Ошибаешься, — сообщает он моему ботинку. И опять эти интонации, рождающие дрожь от макушки до кончиков пальцев на ногах. «Какого Северуса Снейпа ты любишь, Гарри?». Я не боюсь. К черту Дамблдора. К черту Риддла. Они давно мертвы. А мы с тобой живы. И ты другой. — Боюсь, в чем-то я даже превзошел их. Долгие годы я полагал, что сила в отсутствии привязанностей, равнодушии и ненависти. Смерть твоей матери только укрепила мою уверенность. В отчаянии я начал учиться у Альбуса без оглядки и без сожаления жертвовать самым дорогим. Риддл, сам того не подозревая, учил меня ненависти. Потому что я в жизни не встречал существа, умеющего делать это с такой самоотдачей. И не было ни одного человека, которого я смог бы ненавидеть сильнее. Я быстро избавился от немногочисленных привязанностей и, согласись, весьма преуспел в том, чтобы люди вокруг не стремились привязаться ко мне. Северус задумчиво усмехается и достает из кармана палочку. Направляет ее себе за спину, смотря мне в глаза. Не могу прочитать в этом взгляде ничего, кроме абсолютной уверенности в собственной правоте. А ведь мне есть что возразить. Потому что он живет в каком-то отвратительном, ужасном, безумном мире заблуждений. В котором спутаны все смыслы, а слова перемешаны в большом иллюзорном котле. И сам он там одинокое коронованное чудовище, воспитанное двумя монстрами. Называет любовь ненавистью, заботу и помощь равнодушием. Шуршание отвлекает меня от мысленного составления речи в защиту Северуса Снейпа. Острая рука ловит на подлете стопку пергаментов, призванных из письменного стола. Он хмурится и сжимает их в руке. — С первого дня нашего знакомства я делал все возможное, чтобы ты меня возненавидел, — сообщает Северус. Как будто я не в курсе. — Потому что ты стал нефритовым якорем. Напоминанием о том, кем я был когда-то. Слабостью, на которую во время войны я не имел права. Твоя неприязнь помогала исполнять долг без опаски превратить это в нечто большее, чем обязательство. Мне было плевать, что произойдет после моей смерти, поэтому я, не колеблясь, отдал тебе правду в виде воспоминаний. Выжить в мои планы не входило. Ну, а очнувшись в Мунго, я понял, что все планы полетели к чертям, и судьба распорядилась иначе. Пальцы, сжимающие пергаменты, расцепляются над моими коленями. Искореженная пожелтевшая бумага скрипит, словно ей больно. И плещется знакомым почерком перед глазами. Моим почерком. Кладу сверху дрожащую ладонь. Хочу закрыть все это. Не видеть. Почему ты опять это делаешь со мной? Пожалуйста, прекрати. Меня уже трудно чем-то удивить. Разозлить. Унизить. Я перестал понимать, где находится граница, которую невозможно переступить. Ты можешь с легкостью стереть любую. И на это будет сотня уважительных причин. Объяснений. Оправданий. «Уважаемый профессор Снейп, …» Они все здесь. Все три письма, которые я написал ему пять лет назад. Прочитанные, но безответные. Не выброшенные Малфоем, как несущественные. Не потерянные. Не сожженные, какими я представлял их много раз. Перебрав пергаменты, складываю их в аккуратную стопку и возвращаю Северусу. У меня нет слов. Чистый лист в голове. С каким актом этой пьесы я еще не знаком? Интересно, какой у нее финал? Главный герой умирает? Или снова превращается в жалеющего себя алкоголика? А ты, Северус? Какая концовка тебе по душе? Ведь ты автор. — Написав это, ты отрезал мне пути к отступлению, — продолжает он негромко. Бережно кладет мои глупые каракули рядом с собой на пол и смотрит на них задумчиво. — После всего, что произошло, было бессмысленно продолжать играть в ненависть. Но я слишком хорошо помнил, к чему приводит потакание собственным слабостям. Пять лет мне удавалось избегать встречи с тобой. А потом Люциус вышел из камина со словами «Лестрэйндж хочет убить Поттера». Тогда я понял, что твое появление в школе — вопрос времени. Северус проводит пальцами по глазам. Словно старается стереть картинку, стоящую перед ними. Наклоняет голову к левому плечу до еле слышного хруста в шее. И вдруг легко и плавно поднимается на ноги, чтобы обойти мое кресло. Дарит несколько секунд, чтобы я успел отдышаться. Потому что, кажется, все это время боялся перебить его даже своим сопением. Знакомый звон стекла за спиной. Корица и бергамот смешиваются с запахом бренди в идеальных пропорциях. Их источник приближается. Колеблется несколько секунд, размышляя, вернуться к ногам Гарри Поттера или сесть в кресло напротив. Видимо, ни тот, ни другой вариант не подходит. Так что Северус делает большой глоток из стакана и встает перед камином спиной ко мне. Считаю это еще одним подарком моему самообладанию. Теперь мне не нужно следить за выражением лица. — Стихийное бедствие, — бормочет он, будто позволяя случайной мысли материализоваться в слова. Поводит напряженными плечами. Поворачивает голову, чтобы я увидел его печальную усмешку. — Тебе потребовалась всего неделя, чтобы разрушить до основания возведенную за годы крепость. Ты просто прошел сквозь стены, как будто их не было. С присущей всем гриффиндорцам небрежностью. И тогда я по-настоящему испугался. Как оборотень, попавший в медвежий капкан. Кингсли, сам того не зная, лишил меня возможности отгрызть себе лапу, приказав держаться поблизости и не позволять тебе уехать из Хогвартса до поимки Лестрэйнджа. Но я знал, что рано или поздно весь этот фарс закончится. И я останусь наедине с твоей привязанностью. Со слабостью, которую всегда считал непозволительной роскошью. — Хотел сделать мне больно? Тебе удалось, не буду скрывать, — пожимаю плечами. Конец этой истории я знаю. Собственно, мы сейчас в самом конце. Этот кабинет. Эта спина. Этот разговор. Думаю, мы оба многие годы шли именно сюда. Какими-то кривыми заросшими тропами. И вот дошли. Или докатились? Приплыли. — Слишком знакомый взгляд. Снова он, — почти шепчет Северус, обращаясь к огню. — Как безумный бродил по городу, пытался вломиться к Уизли. Мне нужно было найти тебя, чтобы удостовериться, что мне не померещилось. Боль, страх, злость. Разочарование. Все что угодно, кроме такой знакомой, понятной и простой ненависти. Всматривался, искал, надеялся, а потом приходил в бешенство от непонимания. — Северус, остановись, — решительно перебиваю эту драматичную тираду. Он резко оборачивается, прижимая полупустой стакан к груди. Смотрит удивленно. Как будто только сейчас вспомнил, что он тут не один. Побелевшие костяшки пальцев выдают напряжение. — Если честно, я перестал понимать, о ком ты говоришь. Я знаю человека, который всю жизнь посвятил совершенно другим чувствам. Он уважал своего наставника, который требовал от него невозможного. Он заботился о своих студентах. Помогал людям, которых не называл друзьями, хотя они ими являлись. Он любил мою мать. Да, характер у него хуже некуда. В школе я его терпеть не мог, это правда. Целый год считал трусом и предателем. Но ненавидеть? Никогда. Что это вообще у тебя за мир такой, в котором все друг друга ненавидят? В котором нет привязанностей, эмоций, а любовь — слабость, которую необходимо уничтожить? — Мир, в котором я научился выживать, — отзывается он. — Неправильный это мир! — протестую, вскочив с кресла, и возмущенно машу руками перед лицом Снейпа. От неожиданности он даже делает шаг назад. — Я в таком жить не хочу. И тебе не советую. Ненависть способна только разрушать. Она разъедает человека изнутри, уничтожает душу и превращает в кровавое месиво все, к чему прикасается. Иллюзия силы, которая, в итоге, сожрет тебя! И не поперхнется. Как случилось с тем же Риддлом. Говоришь, хотел, чтобы я тебя возненавидел? Не выйдет. Давай сделаем проще. Скажи мне убраться к черту из твоей жизни. Вместе с привязанностью, которая, как ты думаешь, делает тебя слабым. Скажи, что никогда больше не хочешь меня видеть. И не надо никаких планов. Никаких интриг. Клянусь, я исчезну. Одно слово, Снейп. Ну же! Меня бьет дрожь. Сцепляю руки в замок за спиной, чтобы не было заметно, как они трясутся. Сам не знаю, что именно хочу услышать. Я ведь понял. Все понял, пока он говорил. Увидел отражение своего страха в его глазах. Северус Снейп угодил в им же поставленную ловушку. Попался. Заигрался. А потом сделал себя частью того странного мира, полного несуществующей ненависти, от которого меня надо защитить. И дело совсем не в моей привязанности. Не в моей любви. «Чтобы поверить самому». — Нет, — хрипит он еле слышно после долгого молчания. — Что «нет»? — интересуюсь, сдерживая улыбку и нахмурившись для правдоподобности. — Ты просил слово, Поттер, — отзывается он раздраженно. — Вот оно. И я тебя прокляну, если спросишь, что именно я имею в виду. — Хорошо, — киваю деловито и позволяю себе устало улыбнуться. — Этот ответ меня, пожалуй, устраивает. Со слизеринцами всегда так сложно? Или мне достался особенный экземпляр? Так и свихнуться недолго. Северус усмехается и отправляет стакан с бренди на каминную полку. Мгновенье. Несколько движений, которые я даже не успеваю отследить. И моя голова уже у него на плече. Глубокий вдох у самого уха. Сильная рука под лопаткой и у основания шеи. Вторая крепко держит за талию. А сам я весь — растаявший пудинг в корично — бергамотовом тумане. Хватаюсь пальцами за его рубашку. Дышу куда-то в тонкую шею. В белые полосы шрамов. Кутаюсь в смолу волос. Ощущаю только покой. На большее меня просто не хватает. Думать о том, что будет дальше? Бояться? Сомневаться? Учиться доверять и понимать. Пожалуйста, не сейчас. — Всегда, — шепчет он мне в висок. Не сразу понимаю, что именно всегда. Ты всегда будешь рядом? Или мне всегда придется доказывать тебе, что ненависть — это слабость, а не сила? А, с тобой всегда будет сложно. Ну, это ничего. Я тоже не подарок, знаешь ли. — Пойдем. — Куда это? — с сожалением вылезаю из кокона покоя и позволяю Северусу вести меня за руку. К знакомой двери. А там кровать с зеленым балдахином. Свечи, парящие под потолком. Шкаф с потайным ящиком, где он прячет от министерства свои особо секретные ингредиенты. Мы останавливаемся посреди спальни. Он почему-то не отпускает мою руку. И молчит. Словно знал, что нужно делать ровно до этого момента. Дальше — тишина. Никаких инструкций. Мы, не сговариваясь, расцепляем руки. Обходим кровать с двух сторон. И ложимся на нее прямо так, в одежде. Только ботинки летят на пол. Как можно дальше друг от друга. У деканов, оказывается, кровати шире, чем у обычных смертных преподавателей. Лицом к лицу. Согнутые колени. Головы на подушках. Черные рубашки. Братья-близнецы. Гермиона права. Похожи. Черный янтарь и малахит. Столкнулись. Сцепились. Расплавились. И вросли прожилками друг в друга. Страшно-то как. — Проститутки хоть симпатичные были? — интересуюсь тихо, зевнув. Глупые вопросы всегда помогали мне справиться с волнением. — Сложно сказать, Поттер, — отзывается Северус. Кровать скрипит еле слышно. Это он подушку поправляет. И гасит большую часть свечей взмахом палочки. Спальня погружается в уютную темноту. — Мои мысли были заняты другим. — Гарри, — поправляю лениво. — Спи, Гарри, — хриплый голос. Спать мне совсем не хочется. Только ресницы почему-то тяжелые. Словно их обмакнули в расплавленный металл и дали застыть в холодной воде. — Северус? — Поттер, я устал, — тихое шипение с другой половины кровати. — У моего патронуса отвалились рога, — сообщаю, подавив зевок. Пусть знает. А то даже Рон в курсе. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Две минуты и шестнадцать секунд тишины. Я считал про себя. Шорох. Чужие пальцы невесомо касаются моей щеки. Скользят к подбородку. Замирают. И исчезают так же неожиданно, как появились. — Завтра придумаем, как их обратно приклеить, — незнакомые ласковые интонации. Удивительно. — Думаешь, получится? — шепчу, сонно улыбаясь. — Вряд ли, — слышу тихое. На грани восприятия. Стоя перед дверью, которая приведет меня в сон. И еще мягкое «Гарри». Невесомое. Совсем не то, которое заставляет меня обычно подскочить на кровати и вглядываться в темноту. Оно дует на меня нежным соленым ветром. Подхватывает за поясницу и бережно отправляет в уже открытую дверь.