Золотое сечение

Здесь пахнет сыростью, землей и смертью. Думаю, смерть должна пахнуть именно так. Плесенью. Крысиным пометом. Дождевыми червями. Никаких белых вокзалов и бесед с бородатыми мудрецами. Никаких «и как равные ушли они из этого мира» под ручку с дамой в черной мантии. Темнота. Тишина. И мокрые стены. Медленно иду вперед, проводя по ним ладонями. Надо бы свет зажечь, но нет палочки. Ни в карманах, ни в рукаве. Здесь и магии нет. Не знаю, как я это понял. Просто знаю, что здесь нет вообще ничего. И никого. Ну, почти. Чья-то рука сжимает мое плечо. Даже не вздрагиваю. — Ты чего в темноте бродишь? — Так нечем. Да и какой смысл? Насмешливый взгляд глиняных глаз, скрывающихся за кудрявой смоляной челкой. У него тоже нет палочки. Но вокруг вдруг почему-то становится светлее. Стены раздвигаются с треском. Обрастают древесными корнями. Шепчут падающими камешками. Свет любит только нас. Позади и впереди по-прежнему непроглядная тьма. Он легко хлопает меня по плечу, улыбаясь. И хочет уйти куда-то дальше по тоннелю. Ну уж нет, я тут один не могу. — Дамблдор разозлится, если узнает, что ты опять ушел из дома. — К черту Дамблдора. Я тебя не оставлю. Гарри, ты же веришь, что я тебя никогда не оставлю? — Верю, Сириус. — Тогда пойдем. Он протягивает руку, чтобы взъерошить волосы у меня на макушке. Тихо смеется. И уходит в темноту. Таким быстрым шагом, что я еле поспеваю за кругом света, который его окружает. Почему только его? Чем я хуже? Цепляюсь носками ботинок за корни. Даже падаю несколько раз. А Сириус не оборачивается. Я бы попросил его идти медленнее, но мне почему-то неловко. Как ребенок маленький. Под ноги не смотрю. Поэтому почти бегу, задыхаясь. Разбиваю колени о камни. И не выдерживаю только когда понимаю, что его силуэт едва виднеется где-то впереди. — Сириус! Равнодушный сумрачный туман проглатывает меня. Сырая земля. Плесень. Снова не вижу даже своих рук. Пытаюсь бежать. Куда? Зачем? Грудь с размаху ударяется обо что-то твердое. Лестница! И тут же над головой вспыхивает светящийся квадрат. Хватаюсь окровавленными руками за жерди и тянусь вверх. Знакомый люк в потолке. Или в полу? Знакомая комната. Истертые временем доски. Потемневшие царапины на стенах. Пыльные гардины на заколоченных окнах. Камин, который никогда не разжигали. Половицы противно скрипят, когда я подхожу к большой двустворчатой двери. Он преграждает мне путь. Руки в карманах брюк. Старый пиджак с заплатами на локтях. Желтые звериные глаза с провалами зрачков. Седину можно принять за шерсть, если не вглядываться. Мне страшно на него смотреть. Но отвернуться еще страшнее. — Чтобы пройти, придется сказать, Гарри. — Мне жаль. Я сказал, что мне жаль. — В лесу? Не считается. Раньше. — Я назвал тебя трусом. — Да. Назвал. — Прости меня, Римус. Его глаза на мгновенье вспыхивают расплавленным золотом. Оно растворяется в небесной синеве. Люпин улыбается и делает шаг в сторону, кивая на дверь. — Тебя ждут. Повернув ручку, оглядываюсь. Но комнаты уже нет. Как нет и Римуса. Позади только темнота. Она оплетает все вокруг черными корнями. Пожирает стены, камин, пол. Тянется вперед, чтобы проглотить распахнувшиеся с коротким скрипом створки. И замирает, словно упершись в невидимую стеклянную преграду. Круг света. Два кресла. Шахматная доска на маленьком столе. Тихие спокойные голоса. А мне не позволено уйти. Хотя очень хочется. Сумрак упирается в лопатки и толкает в свет.  — Твоя победа ничего не изменит. Душа испорчена. Он мой. — Но мы все же сыграем, Том. Боюсь, ты не видишь всей картины. Мимо моего плеча пролетает увесистый фолиант в потертой черной обложке. Он зависает в воздухе над столом. Шелестит страницами, повинуясь ленивым движениям тонких бледных пальцев. — «Убийство — лишение жизни кого-либо. Умышленное действие, приведшее к наступлению смерти». — Магия учитывает особые обстоятельства и намерения. — Пустая трата времени. Лишил? — Очевидно. — Умышленно? — Более чем. — Он мой, Альбус. — У меня белые. Я, пожалуй, начну, если не возражаешь. Книга растворяется в воздухе. Риддл пожимает плечами и со скучающим видом смотрит на доску. Она у них какая-то неправильная. Огромная. И черная, и белая, и серая, и даже красная. Квадраты. Круги. Ромбы. Шестиугольники. Приглядываюсь, стараясь не приближаться. У всех пешек мое лицо. Маленькие светящиеся зеленые глаза. Рты искажены криком. Морщинистая рука подхватывает одного из маленьких Гарри в центре и переносит вперед и вбок. Вопреки всем правилам. Хмурюсь. — Профессор, вы играете на мою душу? — Что за вздор, мой мальчик? На твою мы уже давно сыграли. Черные корни ручьями стекаются к моим ботинкам. Делаю шаг назад. Еще один. Каблуки хлюпают и скользят в вязкой жиже. Пытаюсь сохранить равновесие. Не за что ухватиться. Падаю на колени, погружая ладони в теплое, знакомое, маслянистое. Риддл тихо смеется где-то за спиной. Нестерпимо яркий свет превращает черное в темно-бордовое. И я слепо барахтаюсь в этой бескрайней кровавой луже. Ползу вперед. К темной фигуре у стены. Цепляюсь за ледяные пальцы. Как будто они могут меня спасти. Но уже знаю, что он мертв. Бесповоротно. Окончательно. Навсегда. Прижимаюсь ухом к черной каменной груди. В отчаянии бью по ней окровавленным кулаком. Всматриваюсь в белое лицо. Посиневшие губы. Изуродованный ненавистью черный янтарь стеклянной радужки. И понимаю, что на последнем вдохе он ненавидел именно меня. Трясу тяжелое холодное тело за разорванный воротник сюртука. Кричу, но не слышу собственного крика. Только хриплый шепот. — Нет. Северус. Пожалуйста. Прошу тебя. Северус. Посмотри на меня! Пожалуйста, посмотри на меня. Ты не можешь. Не имеешь права! Северус, вернись. Вернись сейчас же! Вернись ко мне. — Гарри. Шепот над ухом. Мираж. Иллюзия. Бред. — Гарри. Белая шея вдруг с хрустом поворачивается. Брызжет мертвой кровью через рваные раны. Плесень. Сырая земля. Сель. Дождевые черви. Кровь. Тлен. Он кривит синие полосы губ в пародии на улыбку. Белки глаз тонут в пурпуре. Зрачки вытягиваются в вертикаль. А я не могу пошевелиться. Не могу сбежать отсюда. Не могу не смотреть на этого голема. Только утробно вою через сомкнутые зубы. — Гарри! Боль хватает меня за шкирку и рывком вытягивает из кошмара. Бросает в темноте на скомканное покрывало. И оставляет там задыхаться. Кажется, даже плакать. Ощущать спиной влажную от пота рубашку. Не сразу понимаю, где именно нахожусь. Дергаюсь. Пытаюсь сфокусировать на чем-то взгляд. Чтобы обрести якорь в реальности. Пытаюсь приподняться на лопатках. Уверенное движение сильной руки отправляет меня обратно на подушку. Прохлада на горящей щеке. Это ладонь. Определенно не моя. — Северус, — хриплое карканье вряд ли можно принять за радостное восклицание. — Пришлось применить грубую силу, — ворчит он недовольно. Но это самый прекрасный звук, который я слышал в жизни. Шелест крылышек снитча? Свист рассекаемого палочкой воздуха? Смех друзей? Да нет же. Ворчливый заспанный баритон Северуса Снейпа. Живого. Теплого. Дышащего. Сидящего рядом на кровати. Не перестающего поглаживать мою щеку, обожженную спасительной пощечиной. — Боялся, что ты своими криками разбудишь слизеринцев. И часто с тобой такое? Напомни потом дать тебе зелье… Договорить ему не суждено. Потому что я применяю отработанный квиддичный прием. Хватаю его за руку, цепляю талию внутренней стороной стопы, сжимаю коленями и одним рывком перекатываюсь на постели, подминая под себя. Стандартный трюк с переворотом на метле. Северус успевает только недоуменно выдохнуть. А я уже сижу сверху, прижав его кисти к кровати. Молча. Потому что я хочу не говорить, а смотреть. Только темнота мешает. Взмахом руки зажигаю в спальне все свечи. Заставляю его зажмуриться от яркого света. — Слухи не врут, — спокойно констатирует Снейп. И почему-то не пытается вырваться. Вообще не двигается. Словно боится моей реакции. — Ты, Поттер, совершенно чокнутый тип. — Молчи, — шепчу я, отпуская его руки. Только чтобы переместить свои ладони на покрытые румянцем скулы. — Хотя нет. Говори. Пожалуйста. Хочу слышать твой голос. Я чокнутый? Хорошо. Какой еще? Мне просто необходимо его видеть. Без очков. Чтобы не было никаких преград. Разве что-то другое имеет значение? Кроме вот этих густых бровей. Которые хотят нахмуриться, когда я провожу по ним большими пальцами. Или блестящих век. Редких длинных ресниц. Маленького едва заметного шрама на лбу у виска. Такие остаются, если в детстве серьезно поцарапаться о ветку в лесу или неудачно упасть с лестницы. Не авада, конечно, но вот тоже на всю жизнь. А кожа у него гладкая, как теплая страница в новой книге. Можно подумать, что он брился всего полчаса назад. — Невозможный, — сообщает он негромко. Да, эти губы. Тонкие. Почти сливающиеся с бледной кожей. С опущенными вниз уголками. Как будто он постоянно недоволен чем-то или зол. Но в мгновение преображающие это лицо, когда расходятся в улыбке. Сейчас чуть приоткрытые. Позволяющие мне беззастенчиво водить по ним указательным пальцем. — Неизбежный, — заключает Северус, прикрыв глаза. Хорошо. Потому что они меня всегда отвлекают от важного. Бьют своей ночной чернотой в солнечное сплетение. Единственным аргументом. Никакой магии не надо. Сделаю все, что скажет. Главное — выбрать подходящий взгляд из обширного арсенала. Пока он не смотрит, я могу сделать то, что так давно хотел. Поцеловать эти скулы. Коснуться губами бровей. Век. Кончика носа. Подбородка. Скользнуть по щеке за ухо. Вдохнуть глубоко запах, который неделями сводил меня с ума. И дышать. Дышать вниз по шее. Найти белесые неровные полосы шрамов. Теплые. Не залитые багряной мертвой кровью. И пахнущие так же. Корицей. Бергамотом. Мускусом. Полынью. Сонным телом. — Живой. Живой, — шепчу между вдохами, прижимаясь к его шее. И чувствую губами, как ускоряется застигнутый врасплох пульс. Сейчас мне кажется, что я вижу будущее. Мир прозрачен. Или я действительно сумасшедший. Впрочем, кому это мешало быть счастливым? Северус мягко поднимет мою голову за подбородок. Я знал. Посмотрит мне в глаза, но ничего не спросит. Тоже знал. А теперь он меня поцелует. Конечно. Потому что я неизбежный. Ведь так он сказал. Это свободное падение. Я проваливаюсь в него. Целиком. Кожей. Дыханием. Сердцебиением. Не успеваю отследить, когда аккуратные прикосновения губ становятся настойчивыми. Лопатки оказываются сжаты требовательными пальцами. Пуговицы рубашки впиваются в грудь. Колено хрустит. Языки сталкиваются то где-то у меня за зубами, то у него под небом. Ладонь на ягодице. Мой член, вжимающийся в его живот. Если обнимешь меня сильнее, я просто растворюсь в тебе. Мы станем многоруким божеством. С черно-зелеными глазами. С двумя шрамами на лбу. И одним стоном на двоих. Мне очень нужно опуститься ниже. И я не буду спрашивать разрешения. Или извиняться. У любого терпения есть предел. Стыд? Неловкость? Сомнения? К черту их. Осознание, что моя деревянная эрекция соприкасается с его возбуждением, уничтожает границы. Северус хрипло и жарко выдыхает мне в рот что-то неразборчивое. Прижимает к себе еще сильнее. Приказывает двигаться. Но я совершенно не против. Не помню, когда последний раз желание мешало даже избавиться от одежды. Есть в этом что-то дикое. Животное. Ничто не заставит меня сейчас увеличить расстояние между нашими телами. Даже на несколько дюймов. Ткань трусов впитывает скольжение и причиняет боль. Пальцы, сжимающие мои ягодицы, обязательно оставят синяки. А еще он прокусил мне нижнюю губу. Но все это лишь незначительная погрешность, превращенная в стоны. Боль вплетается в необузданное желание разрядки. В безумный ритм. Судорожные толчки. И я с легким мнимым сожалением понимаю, что кончу первый. За несколько секунд до того, как очередное движение бедрами заставляет меня сдавленно вскрикнуть. Вжаться сильнее. Дернуться. Выдохнуть имя в открытый рот. Единственное имя во вселенной. В какой-то момент мне кажется, что сперма была балластом. Вот я от нее избавился и теперь умею летать. Но это просто Северус быстро учится. Повторяет прием. Приподнимает мое еще дрожащее тело и перекатывается вместе с ним, придавливает тяжестью. Находит мои запястья, чтобы соединить их. Поднять вверх. Прижать болезненным захватом к подушке. Другая рука без раздумий отправляется за спину и вниз. Стискивает ягодицы. Усиливает трение. Направляет так, как ему нужно. А я могу только сжать колени. И удивиться звукам, доставшимся моей искусанной шее. Шепчу ему на ухо какой-то бред, который считаю сексуальным. Все, что хочешь. Как тебе нравится? Засосы. Случайно вырванный клок волос. Можешь даже привязать меня к спинке кровати. Будет еще одна свободная рука. В одежде. Без нее. При свете. У статуи одноглазой ведьмы? На берегу Черного озера? Запросто. — Га-арри, — отчаянное хриплое рычание прямо в ухо. Волшебный звук. Спина Северуса выгибается. Бедра по инерции продолжают вбиваться в меня. Толчок. Пауза. Еще один. Потная горячая ладонь под моей рубашкой. Протяжный, полный удовлетворения выдох. Расслабленное тело. Тяжелое. Не дающее легким развернуться. Да и не надо. Освобожденные из плена запястья, которые чудом остались целы. Влажное тепло в паху. Улыбаюсь. Он все равно не видит. Потому что его губы и нос заняты ленивым поглаживанием моего уха. Провожу ладонями по лопаткам, обтянутым влажной от пота тканью и смотрю наверх. Под потолком прямо над нами течет туман из золотой пыли. Закручивается в спирали. Создает узоры. Рассыпается звездами. И я почему-то только сейчас понимаю, что это наша магия. Моя и его. Всегда была. А еще я теперь знаю, что именно она оторвала моему оленю рога. Древняя, сильная, до конца не изученная? Все проще, чем кажется. Минута. Или час? Северус приподнимается на локтях. Нависает надо мной, убирая за ухо прядь волос. Целует аккуратно. Нежно. Словно это вовсе не он только что хрипло рычал и яростно вжимался в мой пах. И вдруг усмехается. Как-то совсем незнакомо. Ласково. Немного озадаченно. — В чем дело? — удивленно вскидываю брови. Но он только прикладывает палец к моим искусанным губам и качает головой. Хмыкает. Блестит лукаво своим расплавленным черным янтарем. А через несколько секунд мы уже смеемся вместе. Тихо. Почти беззвучно и коротко выдыхая через нос. Целуемся невесомо. Губами. Носами. Щеками. Даже мокрыми брюками. Как подростки. Я, постаревший за этот месяц лет на десять. И Северус, помолодевший на столько же за последние полчаса. Кажется, теперь мы ровесники. Глупые. Любящие все усложнять. Умеющие добиться всего, кроме желаемого? Когда я снова засыпаю у него на плече, мне снится море. Конечно, оно. Острые черные скалы, защищающие мою любовь от всего мира. Шум волн. Теплый мягкий песок. Соленый ветер. И две пары следов, которые смывает пенистый прибой.

***

Спящие люди выглядят безобидно. Эта мысль всегда меня успокаивала. Вот я засыпаю в палатке, пытаясь согреться. И думаю, что где-то в далеком страшном Малфой-мэноре на черных простынях под черным одеялом сворачивается в калачик мистер Риддл. В обнимку со своей рептилией. Посапывает во сне и пускает слюни на ночную рубашку. Разумеется, черную. Шелковую. В серебристых змейках. И как-то сразу спокойно на душе. Спит. А значит, есть в нем что-то человеческое. А значит, когда-нибудь я отправлю этого монстра в небытие. Во сне мы теряем маски. Не можем контролировать выражение лица. Перестаем быть злодеями, героями, гениями, безумцами. Вот Лестрэйндж, например. Всхрапывает сейчас в своей камере в Азкабане. Пока не проснется — милейший человек. Совершенно не опасный. Даже если ему в этот момент снится, как он отрезает мне голову и скармливает ее гиппогрифам. В школе у меня была пижама со снитчами, подаренная Гермионой на Рождество. И в ней я вовсе не выглядел подающим надежды героем Магической Британии. А уж как удивился бы «Пророк», узнав, что Гарри Поттер летом после победы предпочитал спать нагишом. Развалившись морской звездой на кровати в Норе. Голой задницей кверху. Жарко ведь. Джинни со мной спать отказывалась даже после секса. Говорила, что я ворочаюсь и пинаюсь. Выкидываю подушки с кровати. И вообще могу проснуться утром на полу. О том, что Северус Снейп тоже спит, я впервые задумался еще на четвертом курсе. Когда он чуть не поймал меня ночью на лестнице. В которую я умудрился провалиться ногой. До сих пор помню его побагровевшее от злости лицо. И его пижаму. Обычную такую. Темно-коричневую в бледно-бежевую полоску. Ничего примечательного. Но она мне потом долго покоя не давала. Я пытался представить этого человека в кровати. Решил, что он, наверное, спит на животе. И одеяло натягивает до макушки. Чтобы на него даже стены не смотрели в минуты расслабленной уязвимости. А позже, узнав, что Северус был Пожирателем, думал, что он наверняка носит пижамы исключительно с длинными рукавами. И вообще в его гардеробе нет ни одной футболки. Теперь я знаю, как он спит. И понимаю, что далеко не все люди выглядят во сне безобидно. Что-то вдруг будит меня в безвременье. Тут, в подземельях, сразу не поймешь, какое время суток в мире. Просто открываю глаза. Как будто только моргнул. И не было этой длинной ночи. С тяжелыми разговорами, кошмарами и разделенной на двоих животной страстью. Словно я совершенно случайно оказался в его постели. Заблудился. Ошибся дверью. И недоуменно разглядываю человека, лежащего рядом. Ведь мне казалось, что я заснул у него на плече. Никакого умиротворения и, тем более, уязвимости. Северус вообще не выглядит спящим. Локоть левой руки под головой служит подушкой. Правая опущена вниз, согнута и упирается ладонью в покрывало. Уверен, что при необходимости он мгновенно окажется на ногах. В одно движение. Потенциальный враг даже моргнуть не успеет. Только сбившаяся черная прядь, пересекающая лицо, и едва слышимое сопение заверяют меня, что Снейп спит. Но я все равно боюсь пошевелиться. Не сомневаюсь, что сразу его разбужу. А мне не хочется. Страшно. И немного стыдно. Терпеть не могу все эти неловкие утренние разговоры после первого раза. Это вообще можно считать первым разом? Не самые приятные ощущения в трусах говорят, что, наверное, можно. Надо очень тихо добраться до ванной. Может, левитировать себя? Никогда не пробовал. Невесомое прикосновение к спине обрывает мысленный план побега и чуть не отправляет меня на тот свет. Шея и матрас скрипят от резкого поворота. — Мистер Поттер просил разбудить его за час до игры в мяч! — возвещает громким шепотом ушастое создание, топчущееся у прикроватной тумбочки. Я с ними поседею.

***

— Книгу вот кулинарную, — киваю на полки. Чарли вертит в руках флакон с мутно-зеленой жидкостью, подозрительно похожей на отраву для плотоядных слизней, и скептически хмыкает. — Или торт на заказ. С кремовыми розочками. — Хочешь остаться желанным гостем в доме Молли Уизли, никогда не приноси с собой еду, — авторитетно замечает человек, которому можно в этом вопросе доверять. Увы. Но еще один час прогулки по магазинам Хогсмида в поисках подарка я не выдержу. — А кулинарная книга — это вообще смертельное оскорбление. — О! Я придумал, — с торжественным видом поворачиваюсь к Чарли, держа в руках музыкальную пластинку. — Старушка Селестина Уорбек меня спасет! — «Ты украл мой котел, но сердце не смог…», — напевает он, посмеиваясь. — Отличный выбор. Только вот у нашей миссис Уизли собрана полнейшая коллекция ее творчества. К несчастью. — Я спал с ассистентом ее костюмера, — шепчу заговорщицки, оглядываясь по сторонам. Правда, в «Дэрвише и Бэнгзе» в субботу вечером почти нет покупателей. Готов поспорить, все деревня и большая часть преподавателей Хогвартса заседает в «Трех метлах». — Кажется, его звали Тодд. Или Том. Или Трей? Милый такой блондин. Напишу ему, пусть возьмет у Уорбек автограф для Молли. — Мама от восторга лишится чувств, — кивает Чарли, усмехаясь. И щурится с подозрением. — Кажется, есть какая-то темная сторона Гарри Поттера, о которой я ничего не знаю. И не уверен, что хочу знать. — Это было давно! — отмахиваюсь, подхватывая пластинку под мышку и направляясь к прилавку. — Позволишь поделиться наблюдениями? — интересуется Уизли, когда мы, наконец, выходим из лавки в промозглую осеннюю темноту. Фонари, светящиеся вывески и редкие прохожие, укутанные в теплые мантии, делают ее уютной и домашней. Вдыхаю влажный воздух и поворачиваюсь к Чарли. — Позволяю, профессор, — степенно киваю, сдерживая улыбку. — Вокруг ничего не взрывается и не полыхает от неконтролируемых эмоций, — он поднимает руку в кожаной перчатке и начинает загибать пальцы. — Гриффиндорцы сегодня визжали от восторга на тренировке и, кажется, уже заранее сами себе вручили квиддичный кубок. А ты сияешь, как начищенный галлеон. Из чего я делаю вывод, что вы с Северусом помирились. — Интересное предположение, — изображаю на лице задумчивость и усмехаюсь. Помирились. Перед глазами пробегает цепочка образов. Глаза. Жар. Стон. Черная прядь на лице. Я оставил ему записку, когда сбежал утром на стадион. Даже воздержался от намеков и нежностей. Строго, сухо и по делу. И не предлагал вечерний чай, посиделки у камина или что там еще можно было предложить. В итоге, весь день пытаюсь справиться с волнами возбуждения. Которые накатывают в самые неподходящие моменты. Ищу глазами знакомую фигуру. Принюхиваюсь к запахам. Брожу по Хогсмиду, чтобы отвлечься и не побежать прямо сейчас в подземелья. Вломиться в кабинет. Схватить Снейпа за руку. И за ногу. И за талию. За все схватить. Впечатать в стену. В пол. В кровать. А дальше… — Гарри? Ау! — Чарли машет рукой перед моим лицом и смеется. — Северус сегодня обедал примерно с таким же выражением лица. И шутил. Целых три раза. — Думаю, это рекорд, — смущаюсь и почему-то краснею. И даже оглядываюсь по сторонам. Словно боюсь, что случайные прохожие могли прочитать мои мысли. — МакГонагалл уверена, что дело в правильно сваренном умиротворяющем бальзаме, — хмыкает он, похлопывая меня по плечу и уводя вперед по главной улице Хогсмида. Лужи хлюпают под тряпичными кедами, обещая очередную простуду. — Я решил ее не разубеждать. Она, кстати, поручила мне секретную миссию по превращению мистера Поттера, цитирую, «во что-то хотя бы отдаленно похожее на декана Гриффиндора, который не опозорит факультет на предстоящем балу». — То есть? — недоуменно смотрю на Чарли. А он останавливается у знакомой вывески «Глэдрэг: одежда для магов» и делает театральный приглашающий жест. Со стоном запрокидываю голову. — Нет. Пожалуйста. У меня есть подходящая мантия! И рубашка. И… — Мокрые кеды? — кивает он на мои ноги и качает головой. — Прости, Поттер, но в случае успеха директор обещала мне бутылку выдержанной медовухи из личных запасов Дамблдора. Так что я даже готов применить силу, если будешь сопротивляться. — Предатель, — бормочу и с обреченным видом тяну на себя дверь магазина. Сияющий Чарли подталкивает меня сзади. Через несколько секунд к нему присоединяется не менее инициативный и счастливый продавец. Молодой человек в клетчатом костюме при виде нас буквально выпрыгивает из-за прилавка и начинает кружить вокруг с рулеткой наготове. Никогда это не умел. Выглядеть эффектно. Выбирать себе подходящую одежду. Когда все детство ходишь в обносках брата и летней коллекции от тети Петунии «Так сойдет», это не способствует развития вкуса. Родительское наследство не особо повлияло на чувство стиля. В отличие от Гермионы. Она героически держалась до четвертого курса. Недовольно поглядывала на мои рваные джинсы, стертые кеды и свитеры с растянутым воротом. А потом не выдержала и однажды утром всучила мне гору пакетов с одеждой. И каждый год перед школой вела меня в магазин за новой партией. Возражений не принимала. Бунты подавляла. Собственными руками взрастила во мне стойкую нелюбовь к выбору гардероба. Вот в чем я всегда завидовал тому же Драко Малфою, так в умении одеваться с иголочки. Словно только что спрыгнул с обложки «Ведьмолитена» прямо на школьный двор. И Чарли туда же. Разница только в том, что у Малфоя личный портной и папочка-павлин, а Уизли одевается на лучшем блошином рынке Бухареста. Утрет нос любому аристократу. Все эти его высокие сапоги на каблуках. И кожаные пальто. — Вот это. И это тоже, — доносится до меня голос Чарли, отвлекая от самоуничижительных мыслей. Пока я стою в сторонке, прижимая к груди пластинку Уорбек, он ходит по магазину и складывает одежду на руки клетчатому. Железные крючки вешалок звенят, навевая грусть. Может, сказаться больным, и вообще не ходить на чертов бал? — Пожалуй, эта рубашка неплохо сочетается с черными брюками. Не находите? Да. Берем. И бордовую мантию. Что-то ближе к коричневому. Красная фасоль? Чудно. Без отворотов. И чтобы высокий стоячий воротник. Ботинки — вторая и четвертая полка. Будем все мерить. Поттер, не драматизируй. Чарли посмеивается и тянет меня за рукав в примерочную. Вместе с продавцом они заталкивают меня в одну из кабинок. Отбирают пластинку и пальто. Через пару секунд следом влетает ворох одежды, прижимая меня спиной к зеркалу. Шторка задергивается, скрывая усмешку человека, которого я считал другом. Вздыхаю, пытаясь развесить по стенам многочисленные рубашки, брюки и мантии. Шелковый платок? Не дождешься, Уизли. Пять пар брюк? Черных. Да они все одинаковые. А такую рубашку я в жизни не надену. Лучше в аврорат вернусь. Там на внешность смотрят в последнюю очередь. — Издевательство, — ворчу, стягивая свитер и снимая промокшие кеды. — Я все слышу, — отзывается Чарли из-за шторки. — Потом спасибо скажешь. Даю тебе полчаса на примерку. А я пока сбегаю к Мегги в «Кабанью голову» обсудить ближайшую поставку. И учти, Дейв за тобой проследит и обязательно мне доложит, если будешь халтурить. — Иди уже, — фыркаю, балансируя на одной ноге и стаскивая джинсы. Уизли о чем-то перешептывается с продавцом и уходит, позвенев на прощание дверным колокольчиком. А я со вздохом скептически разглядываю свое отражение в зеркале. Можно одеть это тело во что угодно, но оно не перестанет выглядеть несуразно. Хорошо, что миссис Уизли не видит сейчас этих выступающих ребер и впалого живота. Синяки на ногах — привет квиддичным тренировкам. Шрамы на груди — памятники битве за Хогвартс. Единственное, на что смотрю с нежностью и легким смущением — небольшой кровоподтек в основании шеи. Со следами зубов. Никогда бы не подумал, что он на такое способен. И что я буду поглаживать такие метки пальцами. И хотеть, чтобы они остались навсегда. С сожалением отгоняю образы, которые заставляют сердце биться чаще. Хмурюсь и перебираю висящие на крючках вещи. Подцепляю двумя пальцами белую атласную рубашку. Левая бровь ползет вверх в лучших традициях декана Слизерина. А тут еще и зеленая. Точнее, как говорила мадам Малкин, изумрудная. Под цвет глаз, разумеется. Слышу, как колокольчик на входе в магазин снова звенит. Ну, мистер Уизли, держитесь. Бордовую мантию я еще переживу. Ради факультета и медовухи. Но это… — … напрочь лишен амбиций, почему от этого я страдаю, Северус? — голос заставляет меня отшатнуться от шторки, которую я мгновение назад собирался отодвинуть в сторону. Неосознанно прикрываюсь разноцветным атласом. Вжимаюсь голой спиной в холодное стекло. — Соскучился по лягушачьим лапкам? — этот спокойный баритон заставляет мои руки покрыться мурашками. Ну почему? Почему мне всегда так везет? — Давай без ультиматумов, — Малфой, напротив, раздражен и срывается на недовольное шипение. Судя по звукам, оба неспешно проходят по залу и движутся в сторону прилавка. — Что это за акция такая: спаси одного Поттера и получи Грейнджер в подарок?! — Он тут совершенно ни при чем, — отзывается Снейп. А я стараюсь не шевелиться. Чтобы не выдать себя. Ну, и чтобы не пропустить ни одного слова. Мантию-невидимку еще, как назло, в школе оставил. — Добрый вечер, мистер Чекерд. Мой заказ. — Здравствуйте, профессор, — звонкий голос «клетчатого» Дейва. — Конечно. Прошу вас подождать буквально пару минут. Забрать из мастерской, упаковать… — Мы подождем, — перебивает Малфой нетерпеливо. Шорох. Шаги. Секундное молчание. — Уму непостижимо! Шэклболт слушает тебя, разинув рот. Благодаря мне. Лестрэйндж навсегда запечатан в Азкабане. Чья заслуга? Опять моя. И Поттер твой драгоценный до сих пор жив. Предельная степень моего альтруизма. Северус, она же нас разорит! — У меня мигрень от твоего нытья, — категорично. Не глядя, нащупываю рукой свою одежду, которую бросил на стоящий в углу примерочной стул. — Это не мое решение. Жалуйся министру. Хотя я тебе настоятельно рекомендую найти с миссис Уизли общий язык. — С этой грязнок… — замираю в попытке бесшумно натянуть штанину. — Люциус! — предостерегающее рычание. Правильно. Я бы еще для верности добавил ступефай. — Да ради Мерлина, — возмущенное цоканье и знакомый стук трости об пол. — Одного понять не могу. Если ты хочешь отправить мальчишку обратно в аврорат, зачем такие сложности? Подмешай МакГонагалл во время завтрака какой-нибудь жидкий империус из своей коллекции. Пусть она его просто уволит! Чудом не падаю, запутавшись в джинсах. Медленно сползаю на пол, опираясь плечом о стену. Так. Не слушай. Не слушай. — Я же сказал, это не имеет отношения к Поттеру, — усталый голос. Тихая усмешка. — «Жидкий империус»? Лорд Малфой, вы неподражаемы. До сих пор удивляюсь, как ты умудрился получить «превосходно» по зельеварению. — Потому что за меня его получила Нарси. — Оборотное? — удивленно. — Так ты и варил, — несколько секунд тишины. Чтобы я еще раз пожалел о краже ингредиентов из твоей кладовки. Чуть слышный смех обоих. Пауза. — Хорошо. Похоже, выбора у меня все равно нет. — Уизли это тоже касается. — Все их активы — один убогий магазин с идиотскими розыгрышами для малолеток, — громкий раздраженный шепот. — Да уж, — скептическое. — Не подпольная контрабандистская сеть и ненаносимые испанские плантации. — Ты не мог бы потише? Премного благодарен, — перебивает его Малфой шипением. Едва сдерживаюсь от злобного смешка. Когда-нибудь я тебя посажу. Не будь я Поттер. — Когда-нибудь тебя посадят, — замечает Снейп тихо, словно слышит мои мысли. Вздрагиваю и нервно натягиваю, наконец, вторую штанину. — Не раньше, чем я убью Грейнджер, — очередной стук трости и вздох. — А в Азкабане я уже бывал. Там скучно и плохо пахнет. Бедный Руди. — «Бедный Руди» на суде орал, что снимет с тебя скальп и сошьет из него коврик в прихожую Темного Лорда, — замечает Снейп. Быстро надеваю свитер, стараясь, вопреки обратному желанию, не упустить ни слова. Попутно отмечая, что впервые хоть в чем-то солидарен с Лестрэйнджем. — У него всегда был сложный характер, — лениво отзывается Малфой. — А ты бессердечен. Хотя я уже давно понял, что ради мальчишки ты и меня дементорам скормишь. — Согласись, ручной Поттер — вполне ликвидный актив, — усмешка. Забываю вдохнуть. Вижу в зеркале свои огромные потемневшие глаза. Гневный румянец. Сжатые в полоску губы. И мысленно убеждаю свое отражение не делать глупостей. Стой на месте. Просто стой, где стоишь. Это ничего не значит. Бордовый синяк на шее — реальность. А эти слова — ерунда. Шелуха. Ты же не веришь, что он это говорит всерьез? Ведь нет? «Ручной Поттер». Бред. Он так не думает. Правда? Ты же так не думаешь, Северус? Торопливые шаги и голос продавца заглушают шум в голове. Но я больше не прислушиваюсь к разговору. Мокрые кеды неприятно холодят пальцы. Ботинки надо взять. Чарли будет доволен. Да и не время сейчас болеть. У седьмого курса только недавно начал получаться телесный патронус. Через две недели мои играют с Рейвенкло. Тренировки. Почему мы не зашли перекусить куда-нибудь? В животе урчит. Ужин пропустил еще. Ненавижу конец октября. Спокойно поправляю рукава свитера. Застегиваю пуговицу на джинсах. Цепляю палочку за петлю. Придирчиво оглядываю себя в зеркало и приглаживаю волосы на затылке. Немного двигаю правую дужку очков. Улыбаюсь сам себе. Как-то фальшиво и наигранно. И выхожу из примерочной в зал. В полной уверенности, что сейчас столкнусь с немым изумлением двух людей. Которые мне порядком надоели. Нет. Они меня просто достали. Допекли. Стерли в измельченный рог двурога. Измучили. Вымотали. Довели до какой-то финальной стадии. Где-то между авадой и бессилием. Даже заранее глубоко вдыхаю и открываю рот, чтобы сдержанно и элегантно послать обоих под хвост гиппогрифу. Но увы. — Мистер Поттер! Вы что-то выбрали? — клетчатый костюм тут же оказывается рядом и задает с десяток вопросов. На которые я коротко киваю, не вслушиваясь. А сам смотрю через витрину, как две знакомые спины уходят вниз по улице. И в этот момент у меня в голове почему-то совершенно нет мыслей. Кроме одной. Терпеть не могу ходить по магазинам.