В промежутках между

- Заметки взял? - голос Щербины звучал подобающе жёстко в огромном кремлевском коридоре. - Вчера они арестовали Хомюк, - не менее напряжённо произнес Валера. - Я работаю над этим... - тихо ответил Щербина, пытаясь не думать насколько для Валеры она важна. - Борис... - учёный словно пытался объяснить какую роль она играет в расследовании. Вряд-ли он когда-нибудь смог бы объяснить насколько его раздражало весьдесущее и удушающее КГБ. - Я работаю над этим! Чего тебе ещё нужно? - он оборвал товарища на полуслове, не желая слышать и слова об Ульяне. Он безусловно хотел бы услышать "Что Валере нужно" и чтобы это не касалось работы. - Поправь свой галстук, - недовольно, словно отвлекая, бросил Борис, и Валера растерянно посмотрел вниз. Его буквально ломало пополам, в груди жгло, перед глазами стояли страшные картины Хомюк в одной из камер. "Надо что-то делать" кричали сознание ученого. Легасов не верил в судьбу, но если бы верил неприменно сказал бы что она развязала ему язык при виде Шаркова. И не то, чтобы это был хороший знак - он был правильным, с человеческой точки зрения, но очень опасным с точки зрения внимания и без того заинтересованого КГБ. За следующие несколько минут Щербина успел прокрутить в своей голове сцену, как Легасова забирают прямо с Чернобыля и везут в неизвестном многим направлении, но не надо быть гадалкой, чтобы знать – это последний путь. Он успел увидеть как прощается с Валерой навсегда за несколько минут, когда, кажется, его тихий и спокойный Валера в прямом смысле потерял страх, заговорив с Шарковым. - Она нужна мне, - Валерий искренне заглядывал в глаза Шаркова, в то время как в глазах Щербины его слова отдались холодным блеском. - Вы готовы за нее поручится? - Да, - не думая согласился Легасов, до конца не осознавая, что значит это поручение. - Ну хорошо, - Шарков уже уходил. - Ее зовут... - Я знаю, как ее зовут. Легасов повернулся к товарищу за одобрением, на секунду оправдывая себя тем, что именно присутствие Щербины за его спиной придало ему такой уверенности. На деле же Валера, кажется, впервые увидел неподдельный страх в холодных глазах, страх за кого? Ведь не за себя. Или ему просто хотелось, чтобы так казалось. Борис заключительно развел руками, глядя в глаза физику. - На удивление все прошло не плохо. Ты сошел за наивного дурачка, а такие - не представляют угрозы. Щербина прошел мимо, чтобы поскорее скрыть вот вот подступающий гнев: на себя, на Валеру, на Хомюк, на чертов комитет по государственной безопасности. А Легасов провел его вглядом, чувствуя, как его собственный гнев потихоньку опускался к стопам, пока не исчез совсем, сменившись обыкновенной человеческой усталостью. Жестокая картина Ивана Грозного с окровавленным сыном на руках, как огромная знаковая сцена возвышалась над головой Легасова, он бы заметил это, если бы верил в знаки, если бы уловил главный посыл полотна в этом месте. Но Валера не верил, не верил в знаки, не верил в предчувствия. Ему не было дела до того, как устроены эти высшие слои советского общества, в его системе существовала только страсть к науке, справедливость и ... Борис. Серебряные волосы светились в круге фонаря, а пачка "Примы" отобранная у Легасова покоилась на лавке рядом с Борисом. Они прилетели два часа назад, а ещё пару часов назад Борису пришлось сидеть и ждать, пока Легасов собственноручно выпустит Хомюк из камеры. По приезду они вошли в номер к Валере и тот, по обыкновению закурил. - Слишком много курите, товарищ Легасов, - спокойно произнес Борис, забирая со стола пачку сигарет профессора. Валера удивлённое приоткрыл рот. Одному Борису было известно - как он любил это детское, неподдельное удивлённое выражение лица, когда тонкие губы профессора размыкались, глаза распахивались и лицо больше не казалось таким грустным и отстранённым. "Она нужна мне" блеснули слова, как фары в ночи. Щербина просто вышел из отеля и не пройдя и пятидесяти метров сел на лавку. Борис не мог понять, что с ним происходит, а если так: ему срочно нужно было побыть одному, переварить неожиданную выходку Легасова, от которой его седые волосы кажется стали почти прозрачными. Он понимал, что даже со всей строгостью запретив ему так "нарываться", этого упрямого правдоруба не уймешь. Он не мог запретить Валере быть человеком, настоящим, которым он был всю жизнь, даже если это было опасно. Он уже замечал это раньше - отсутствие границ, это уже давно никем не ценимое рыцарство и желание справедливости. Как что-то редкое и давно забытое, это безусловно вдохновляло, завораживало и чертовски пугало. Смелость на равне с глупостью, что никак не вязалась с умными, переполненными фактами речами. Стоило ему сесть на борт этой лодки по ликвидации взрыва – как она почти сразу начала опасно расскачиваться. Мало того, что в ходе пришлось осознаю, что к берегу причалить не удастся, что путешествие сократилось до минимума, так ещё и попутчик частенько расскачивает лодку, будто ему больше нечего терять до конца этой поездки. Щербина вернулся в отель спустя какое-то время, лишь когда шквальный ветер начал трепать подол его пальто. Он зашёл в комнату Легасова без стука, чтобы вернуть сигареты, надеясь, что тот уже спит. Но в комнате горела настольная лампа, напротив которой виднелся силуэт ученого и тонкая струйка дыма поднималась с доверху наполненной пепельницы. "Конечно, ему ничего не стоило сходить за другой пачкой." - Я думал, что твои лёгкие отдохнут часок другой, - низко проговорил аппаратчик, операясь о стену в коридоре. Если бы силует настолько четко не выднелся на фоне лампы, Борис, скорее всего не заметил бы, как Валера легонько дернулся услышав его голос, повернув голову. - Хорошо, что ты все время в пальто, потому что я..., - Легасов замялся. Слова "Я переживал за тебя" звучали бы неправильно, даже если были правдой. - Ты так резко ушел, а я..., - он подбирал слова, - я опасаюсь, что сегодня будет дождь, а осадки в нашей ситуации - одной из найхудших явлений, так что... Я попрошу тебя, не выходить на улицу сегодня ночью и закрыть все окна, - наболее мягкое проявление волнения после десятка выкуринных сигарет покоившихся в пепельнице. Борис поднял уголок губ, все ещё находясь а полумраке. "Ну, конечно, Валера переживал. Валера у нас за всех переживает, только вот я, кажется, единственный кто переживает за него. Ведь даже он - нет." Порывистый ветер бил в окна, в комнате с закрытыми форточками парило, как перед дождем. Рубашка, всегда мерзнущего Легасова была мокрой и в то же время, его уже начинало знобить. У него явно были проблемы с теплообменом. Как и обменом тепла с кем-либо. "Черт. Он, кажется, подходит ближе.", сглотнул Валера. И правда, Щербина вышел из тени и оказавшись в тусклом свете лампы, медленно снял с себя пальто и уселся на диван напротив окна. Легасов тихо отклонился на в сторону, убирая голову набок, чтобы лампа осветила мужчину по ту сторону комнаты. Борису хватило времени на мысли, во время прогулки, так что сейчас он просто молча похлопал по дивану ладнонью по левую сторону от себя, и одними губами произнес "Присядь". Валера, сидя в полуобороте, в сомнении сжал пальцы на спинке стула. "Стоит ли? Не будет ли это лишним?". Но на ватных от усталости и озноба ногах он побрел к дивану. "Это ведь Борис. У него все под контролем", успокаивал себя Легасов отпускаясь на очень небольшой диван. Он молча сглотнул, когда теплое бедро Щербины уперлось в его собственное. Пару секунд они молчали, и Легасов почему то прокручивал события последних двух дней, как бы глядя на себя со стороны. Либо он не справляется, либо сходит с ума. Либо и то, и другое. Подобная импульсивность была им давно забыта, и вот теперь, он позволяет себе кричать и возмущаться на высшие слои власти. Его сомкнутые губы тронула улыбка, которую он сразу же спрятал, наклонив голову вниз. - Знаешь, - Щербина нарушил тишину полушепотом, и Валера не поднимая головы, медленно повернул ее в сторону, все ещё не показывая свое лицо светильнику, - после твоих слов об отведённом нам сроке, я понимаю тебя, правда. И все таки у Бориса был уникальный голос, низкий, хриплый и рычащий, и когда он переходил на шепот, хрипота заставляла тело Легасова покрываться мурашками. - Спасибо, - только и смог ответить Валера, выпрямляясь и не отводя взгляд от точенного профиля старшего товарища. - Но..., - Борис только хотел продолжить, как Валера, в лёгкой манере добавил: - Неужели, ты действительно думал, что мы особенные, что нас это не коснется? - Я же не глупец, Валера! Я знал, что это не курорт, но твои слова звучат, как приговор. - он восклицал, не покидая шёпота. - "Мы ещё легко отделались", - напомнил слова Бориса Валерий, - или лучше сказать "Мы делаем это, потому что никто кроме нас не сможет." Борис не замечал в Легасове способностей к чёрном юмору, но тот факт, что он мог иронизировать, используя слова политика - означал, что он в порядке. По крайней мере, насколько это было возможно в их ситуации. - Издеваетесь, товарищ Легасов? - Борис легонько толкнул его плечо своим. И чем больше прикосновений с ними случалось, тем сильнее Валере хотелось прижаться всем телом к товарищу, он лишь ещё раз легонько вздрогнул от холода пробежавшеоо по спине. - А что если бы мы тогда не пролетели над этим реактором, может нам было бы отмерено немного больше? - Не на много, Борис, - резко ответил физик, ища глазами позади собеседника - подобие пледа. - Ты умеешь обрадовать, - Щербине, кажется, наоборот, было душно, ведь на эти словах он как раз ослаблял хватку своего галстука. Щербина хотел верить, что если бы они тогда не пролетели над этим реактором им были отмерено больше, радиация бы не осела на их лёгких новым видом чувст, не изменила их ДНК, не заставила их обеих чувствовать то, что они не должны чувствовать. - Прости, - неутешительно ответил Легасов. - Не извинялся за честность ранее, так не делай этого и сейчас, - серьезно ответил политик, откинувшись на спинку дивана. Валера снял очки и потирал усталые глаза. - Я ведь не хам, и не бесстрашный, а просто... , - он замялся, отложив очки на тумбочку и сжал руками предплечья, опираясь локтями о ноги. - Учёный. - закончил за него Щербина, глядя со спины на напряжённого товарища. Физик медленно покачал головой сверху вниз. - Я понимаю тебя, твое поведение, но ты должен быть осторожен, если хочешь спасти себя и других. Валера повернулся к товарищу и увидел в глазах немое подтверждение: "Я здесь, ты не один, я на твоей стороне", но он все ещё был зажат в собственной хватке. Валера в прямом смысле "крепко держал себя в руках". Аппаратчику не пришлось слишком наклоняться, чтобы положить руку на плечо Валере. Учёный не сказал не слова, лишь проследовал взглядом за ладнонью Щербины, чувствую, как же приятно было ощущать руку Бориса. Старший товарищ приложил ладонь ещё несколько раз, ощущая холодную кожу под лёгкой рубашкой, а затем наклонившись вперёд - дотронулся другой рукой до руки Легасова. - Черт возьми, Валера, ты же ледяной, - он сильнее прижимал левую руку на предплечьи, накрывая правой - костяшки пальцев. - Не помню, куда положил плед, - растерянно ответил физик, стараясь сфокусироваться на тепле, а не на самом факте того, что Борис Щербина обнимает его. В этот самый момент, мужчине по старше стало будто бы ещё жарче, и он быстро вскочил с дивана и стянул с себя пиджак. Щёлкнул выключатель и зажёгся свет. Валера зажмурился и поморщил нос, недоумевая от таких резких движений товарища. В теплых руках Щербины и в полумраке ему было более чем комфортно. Борис скрылся в комнате, и вскоре вернулся к товарищу, который все ещё щурил уставшие глаза, в руках у него был клетчатый плед. Он показательно поднял его в воздух, а затем снова щёлкнул выключатель. - Вещей у тебя минимум, а в спальне беспорядок, будто ты живёшь там не один, - проговорил аппаратчик возвращаясь на свое место и накидал на почки Легасову плед. Физик и хотел бы ответить что-то вроде "Я тебя в свою спальню не приглашал" словил себя на мысли что был совсем не против этого. К тому же, руки Щербины даже после этого жеста не отпускали его плеч. Не смотря на то, что его конечности мёрзли, кажется, вся кровь прилила в голову. - Ты не обязан, - он должен был как то противиться приятным ощущениям, но Щербина лишь откинулся на спинку дивана и притянул товарища к себе. - Ты тоже не обязан болтать, "лишнего", - одними губами произнес Борис. Валера решительно ничего не понимал, кроме того, что ему было комфортно, за долгое время ему было комфортно, его бесконечно анализирующая голова даже перестала обдумывать "Что именно и зачем делает товарищ Щербина?". - Ты что, простудился от холодного взгляда Шаркова? - почти на ухо прошептал Борис Легасову. Валера, кажется, нашел ещё одно качество Бориса, которое ему в нем нравилось. - Это у меня с детства, - прерывая падение головы на плечо товарища прошептал учёный. - Да клади уже, - сказал сквозь зубы Щербина и встретил перепуганные глаза. Без очков Валера казался другим, моложе что-ли, беззаботнее и ещё более милее. Борису было жаль, что лампа не освещает голубой оттенок глаз, которые сейчас, наверное, ближе всего на свете. - Ты уверен? - снова одними губами спросил застенчиво Валера, спускаясь вглядом с глаз Щербины по носу, к губам и к небрежно ослабленному галстуку. - Конечно уверен. Я тут главный, и раздаю приказы, расслабься и сразу станет теплей, - и Валера медленно опустил голову на широкие плечи Бориса, так, что его ухо могло слышать, как часто бьётся сердце мужчины, даже сквозь идеально выглаженную рубашку. - Так ты у нас, значит, растение комнатное и теплолюбивое, - с издёвкой произнес Борис, чувствуя, как потихоньку нагревается в его руках Легасов. - Не всем же быть такими горячими, как ты, - прошептал Валера в ответ. Они оба улыбнулись, Борис так ничего не ответил, слушая дыхание Легасова у себя на груди, пока свет лампы удалился до маленькой точки, пока не исчез совсем. *** Это было то самое утро, которое наступает сразу после того, как закрываешь глаза. Та самая ночь, что проходит в миг, но ты чувствуешь себя отдохнувшим. Легасов медленно разомкнул глаза и обнаружил себя на диване в компании двух подушек: маленькой под головой и побольше под ногами. Каким бы беззаботным не казался ему сегодняшний сон, но слишком явственно помнил аромат адеколона, стук другого сердца в ушах, теплые большие руки на плечах. Валерий бы не удивился, узнав, что после фразы о надвигающейся грозе - Щербина на самом деле покинул его комнату и утомлённое сознания сыграло на его чувствах к товарищу. Он бы не удивился, что это ему приснилось, но точно огорчился, ведь пока – это было самое приятное, что ощущал Валера, и ему вряд-ли удастся спросить напрямую "было ли это явью?". Он снова где-то задевал свои часы, а будильник на тумбочке, как назло, перестал идти. Странно, что сегодня ночью в Припяти остановилось время, но солнцу все же пришлось вставать, как и Легасову, вместо того, чтобы навсегда остаться в полуреальной ночной ситуации. Но пора было приходить в реальность, которая не радовала. Он попытался умыться и уложить торчащие в разные стороны рыжие пряди. Надел свежую рубашку, бросив смятую так и лежать на краешке кровати и спустился вниз, на стойку, узнать – который час и проснулся ли уже товарищ Щербина. Чаще всего они перекусывали в трейлере, питаясь едой для солдат, но иногда, когда их присутствие было не срочным – они захаживали в столовую гостиницы, где из привезенных продуктов можно было поесть что-то более разнообразное, чем каша с тушёнкой. Валера был не привередлив, и вообще особым аппетитом не отличался, в отличии от его партийного товарища. Вот и сейчас, разузнав который час, Легасов зашёл в столовую и сразу почувствовал, как его живот оказался в тисках, то ли от выкуренной на голодный желудок сигаретки, то ли от одного взгляда на сребловолосого мужчину за одним из столиков у окна. Наверное, со временем он должен был привыкнуть к Борису, и перестать засматриваются на него как на музейный экспонат, но с этим у Легасова явно были проблемы. Валера оказался романтиком, хотя он уже давно позабыл это чувство, и романтиком его делало такое противоречивое и запретное чувство контраста между ними, контраста между всем, что происходило после взрыва. Все так сильно контрастировало и манило: что нужно сделать и что не стоит, можно и нельзя, хорошо и плохо, хочу и могу, люблю и терпеть не могу, день и ночь, Борис, что грозиться сбросить с вертолета, и который обнимает его прижимая к себе. Щербина – важная патрийная "шишка", и Щербина с юношеской улыбкой, шутками и пледом в руках. Он подошёл ближе и сел за стол напротив мужчины. - Доброе утро, - первым произнес Валерий, глядя пробежавшись вглядом от висков собеседника до второй растегнутой пуговицы на рубашке. Эта деталь немало удивила ученного, ведь он успел заметить – как безупречно всегда выглядит Щербина, даже если он едут в самую грязную точку: всегда идеально выглаженная рубашка, галстук и брюки со стрелкой. - Доброе, товарищ, - спокойно ответил Щербина. Валера не успел моргнуть, как невысокого роста юноша в поварской униформе принес порцию и ему. - Мне ещё одну и салат, - пробасил Борис, и бросив вгляд на размер порции Легасова, удивлённо поднял брови, - Валерий, это все? - учёный молча кивнул. Поварёнок вернулся быстрее пули и принес вторую порцию картофельного пюре, две котлеты и салат из капусты. Валера медленно завтракал, внезапно осознав, что последний раз он так поздно вставал ещё вовремя школьных выходных. А когда так сладко спал – совсем не помнил. На улице уже во всю светило солнце, от вчерашнего дождя остались несколько луж во дворе гостинцы, ни все ещё немного парило. - Шахтёры работают не покладая рук, - доедая последний кусочек, сказал Борис. - Испарение не им, не нам не идёт на пользу, - отодвигая тарелку ответил физик. - Будто нам есть что терять, - хмыкнул аппаратчик. Легасов сжал губы в тонкую линию, встретив наверное, впервые за все это время столь обречённое настроение Бориса, ведь тот всегда, будто не обращал внимание на последствия. Конечно, теперь Борис обращал внимание на последствия, он наконец увидел полную картину, наконец осознал - что по-другому уже никогда не будет, и ко всему этому прибавилось это чувство, это чертово чувство беспокойство не только за себя. Сократилось не только время отмеренное ему на земле, но и время их совместной работы с Легасовым. Они действительно встретились не влучший период жизни, но кто знает встретились ли вообще, не будь этой ужасной катастрофы? Легасов был уверен, что они никогда не заговорили с друг другом: Борис даже бы не заметил его в толпе других, а сам Валера вряд ли в этой толпе оказался. Мальчишка принес чашки и разлил чай с лимоном. Валера трясущимися руками намазывал масло на хлеб, и чем больше он старался сдержать тремор – тем сильнее руки ходили ходуном. Борис смотрел на Легасова изучающe: одна мелкая прядка за ухом все ещё отказывалась лежать, а рубашка была немного смята в районе плеч. Галстук снова съехав набок, и недоставало привычных подтяжек, которые так шли Легасову. Валера легонько поперхнулся под изучающим вглядом Щербины, картинки вчерашнего вечера больше не казались такими нереальными, при одном вгляде в глаза седовласого мужчины. Борис хмыкнул и самодовольно улыбнулся, поставив пустую чашку на стол, Валера не сводил с товарища слезившегося от кашля взгляда, но отвлекся, снять очки и протереть уголки глаз Когда очки снова оказались на переносица, товарищ Щербина уже был за его спиной со словами: - Жду тебя в машине. *** Вчера, когда учёный заснул у Бориса на груди, он ещё долго сидел не отпуская его плеч. Легасов в начале и правда казался Щербине камнем на шее, который хотелось сбросить с вертолета, но, как окажется позже - этот невзрачный камешек станет талисманом ликвидации, и будет греть его сердце теплее драпового пальто. Он просидел так, час или два, пока его собственные глаза не начали слипаться, и дабы избежать лишней неловкости, он медленно положил товарища на диван, не забыв подложить подушки. Не то чтобы он был против снова сделать массаж Валере, но куда лучше, чтобы физик просто по-человечески выспался. Пока он ходил за подушками в спальню, его взгляд привлекла книга на прикроватной тумбочке, он взял ее в руки и бережно открыл. "Полная эциклопедия болезней". Листая страницы, улавливая страшные и не очень недуги, он словно возвращался в юность, когда мечтал стать врачём, зачитываясь биологией. Он мог спасти сотни жизней, и быть по-настоящему важным человеком. Но он выбрал другой путь, извилистый и более суровый, "как и подобает настоящему мужчине" – прозвучали слова отца из далёких уголков памяти. В детстве работая на поле, в деревне под Дебальцево, в военном училище, за тем армия, пару лет института, потом парткомы, собрания, поручения, к тридцати - от того юноши с горящими глазами не осталось и тени. Отец всегда говорил, что Борис должен стать "большим человеком", ради меньшего не стоит и жить. Он так и не спросил у Легасова, почему ему холодно с самого детства, а значит его загадочную особенность искать не было смысла, ровно так же, как и не стоило искать ту болезнь, что поразила его по приезду сюда. Он знал, что не найдет ее здесь. Он ушел около двух ночи, поспал до семи, несмотря на пасмурную погоду –чувствовал себя полным сил.