В промежутках между

Часы в Чернобыле ощущались как дни: наполненные событиями, приказами, передвижениями и решениями, мысли ускорялись и новые виды ощущений оседали на их внутренних органах, словно пыль. В Чернобыле время шло неправильно, не логично, происходящее иногда казалось настолько реалистичным, что забываешся – когда это все началось. И вот, по мере того, как мало они стали говорить с Щербиной, Валере и начало казаться это все большим нелогичным сном. Давление сопровождало их с первых дней знакомства. На них давила система, их ДНК разрушалось под влиянием радиации, они подавляли себя, не выдерживая - подавляли друг друга. Застенчивый, немного растерянный, но такой чёстный перед самым собой Легасов – подавлял в себе никому не нужные, не к месту, неправильные чувства к мужчине напротив. В то время, как сильный, серьезный и слишком правильный для определенной среды Щербина – подавлял в себе такие чувства, которые вздымались ураганом в яростном сердце украинца, это было на самом деле в его характере, так увлекаться. Работа в министерствах не сделала его менее эмоциональным, менее чувствующим, она лишь научила его притворяться, когда это требуется, но упрямое горячее сердце не затушить ни песком ни бором из советских запасов. Потом, в момент который Валера уже и смог бы вспомнить, Чернобыль, во многом благодаря Борису – стал для него городом контрастов. Несмотря на то, что атмосфера мертвого снаружи, но дышащего лавой и открытым реатором города в первые дни сильно давила на хилые плечи Легасова, ответственностью и беспомощностью, со временем, упаднические настроение профессора сталкивались с позитивным настроением Щербины. Борис умел удивить напряжённого физика неожиданной улыбкой, шуточным приказом или спасительным массажем, и та ночь, та невероятная забота, которую чувствовал Валера – она играла контрасты, грела его изнутри, пока снаружи все ещё обдували холодные ветра. Та ночь... Сколько дней прошло, а он все ещё точно не знал: было ли это наяву, позволил бы себе Борис такую нежность или это только больное воображение? Он не был уверен, не только потому что не мог спросить, а и потому, что подобного вот уже несколько дней не повторялось. На какое-то время Щербина покидал Чернобыль, докладывая о прогрессе, выписывая отчёты. И тогда Валера снова оставался один (не в том безопасном одиночестве, на которое он себя обрёк давным давно,на один). В такие дни он не выходил из трейлера, изредка получая новости о поразительно быстрой и качественной работе и казалось, что солнце выходило только для того, чтобы выпаливать последний кислород из адских тоннелей ведущих к самой преисподней. Легасов не был верующим, но если Ад действительно существовал, то эти парни входили туда каждый день, и стали там уже своими, а на выходе – походили на настоящих чертей: черные, как уголь, с пустыми глазами и страшным хрипом. Когда они прибывали на место тунелей – реальность достаточно сильно ударяла в нос запахом земли и мужского пота, масштабы раскопок и количество человеческого труда поражали, заставляя сердце Легасова сжиматься при каждом заливистом кашле шахтера, при каждом залитом потом лице, которое появлялось из тунеля. "Жертвы сотен должны быть принесены ради тысяч других". Легасов бы хотел знать другой вариант преграждения расскаленной лавы, но он его не знал, и это гложило его настолько, что прогресс не радовал. Реальность последствий была настолько очевидна профессору, что спустя пару недель он уже просто не мог смотреть шахтерам в глаза. В конце мая, жарко было уже не только у самого реактора, и шахтёры, без преувеличения, выжимали из себя и из своей одежды (которая сомнительно защищала их от радиации) – все соки. Валера сидел над чертежом подушки из жидкого азота, лоб блистел от пота, а руки перебирали влажные волосы на затылке. Голова его уже "болела о другом" – о зияющей пропасти посреди Европы и черных камнях, от которых пашило смертью. "Тише-тише, графит на крыше". В трейлер зашёл воодушевленный Борис, с бутылкой водки в руках. - Пожар ликвидирован! - он радостно в три шага пересёк комнату, - Ликвидирован, Валера! - наполняя стаканы продолжал Щербина. Легасов медленно поднял голову, неожидая увидеть здесь политика, который ещё утром улетел в Кремль. - Шахтеры делают невероятный прогресс, они говорят, что закончат уже через четыре недели, - Щербина закончил наливать водку, - четыре недели, можешь себе представить? - немного тише добавил он, ожидая реакции Валеры. Но тот лишь положительно покачал головой, не поднимая глаз с чертежа и схватился за ручку. Была у него такая привычка: хвататься за ручку, словно за волшебную палочку, что может его отвлечь от Бориса и сосредоточить на работе. Но будем честны – это ещё никогда не работало. Щербина поставил наполовину полный стакан с водкой прямо перед ним на чертеж. - Я знаю, что вся робота ещё не кончена. Но это начало конца, - и Борис улыбнулся, не хмыкая, не издеваясь, и не театрально, а по-настоящему, искренне. "Начало конца", - фраза яростно полоснула сердце Легасову, которое только что обезоружила Борина улыбка. Он поднял на него взгляд и немного сощурился: он хотел быть уверен, что ему не показалось, и что слезящиеся от усталости, жары и пыли глаза его не обманывают. Улыбающийся Борис – это то, что он уже давно не видел (как он только мог судить по течению времени в Чернобыле). И он мог поклясться, что если бы Борис и дальше так смотрел на него, уговаривая его одними глазами, порадоваться прогрессу – они бы так и смотрели друг на друга вечность. Но в дверь зашёл рядовой и промямлил: - Товарищи, там шахтеры... Это было бы смешно, кабы не было так страшно. Валерий не заметил, как настала ночь, но для шахтеров не было времени суток. Они с Щербиной стояли недалеко от расчищенной площадки, на которой сновали мужчины, пересыпая землю и вынося ее из тунеля, с одной единственной особенностью – они все, без исключения, были обнажёнными. Сначала, Валера по привычке, от усталости подумал, что галюцинации стали новым побочным эффектом, но мере того, как бригадир приближался к ним "в чем мать родила" – осознание реальности приходило быстрее. Да и одного взгляда на Щербину вполне достаточно, чтобы понять – операция продвигается, но методы работы мутируют. *** Они добрались до отеля в начале одиннадцатого, но желание сходить в душ не покидало Валеру целый день. Он помнил, что недалеко есть душевая со съёмным баком, который привозят с незараженной территории специально для найболее важных лиц ликвидации. Он взял гостиничное полотенце, все необходимые принадлежности и направился к небольшому строению. Расскаленная за день земля ещё не остыла, а вечер не принес даже спасительного маленького ветерка. Он открыл железные двери и оказался в крошечном помещени, где можно было оставить вещи. Сбрасывая с себя одежду, Валера услышал, как за следующей дверью вода во всю ударяется о кафель. Чтож, выходит он не один устроил себе банный час в позднее время. Он дёрнул ручку и лицо обдало лёгким паром и влажностью. Квадратная комната выложенная голубым кафелем с тремя душевыми кабинками, светилась за счёт фонаря, что заглядывал прямо в продолговатое окно у потолка. И в первой от этого окна кабинке стоял, во всей своей исполинской красе товарищ Щербина. Легасов закрыл за собой дверь, но так и не отпустил ручку."Из всех дней чтобы сходить в этот душ, мы оба выбрали именно сегодня, просто не верится." Звук закрывающейся двери услышал Борис и обернулся корпусом к выходу. "Только не это", подумал про себя Валера, краснея совсем не от влаги. - А, Валера, это ты, - непринужденно сказал Борис, намыливая мочалку крохотным, на фоне ладоней, мылом. - Включи свет, если нужно. Мне то, и этого хватает, - он кивнул на окно, и пару капель прыгнули с его волос. Да, и Валере тоже хватало. Капли воды стекали по мужественному профилю Щербины (он бы не видел этого, если бы Борис не повернулся практически всем телом), широкие плечи переходили в крепкие руки, которые, казалось не собирались стареть. Если в маленьких морщинках на лбу и шее вода задерживалась – то все, что попадало ниже, стекало, как со скульптуры. Это было по крайней мере не честно, стоять вот таким подтянутым перед скованным худощавым Легасовым, чья белесая кожа светилась в подобном свете. В конце концов, этот партийный чиновник был прилично его страше, и совсем не должен был выглядеть физически, как рабочий. Легасов превратился в одну сплошную Неловкость, он и раньше не отличался особой проворностью, а в одной душевой с обнаженным Борисом шансов не опозориться было ничтожно мало. Он притянул поближе к себе банные предметы и медленно, словно незамечая сколько он стоял глазея на товарища, шел во вторую кабинку, которая в этой ситуации была спасительно темна. Общие душевые всегда казалось Валере унижением, но назад дороги не было. Мокрый пол свистел под ногами. - Аккуратно, там очень скользко, - заботливо произнес Борис ровно в тот момент, когда Валера почти потерял равновесие. - Спасибо Борис, - тяжело дыша ответил физик, приняв решение, что уж лучше говорить хоть что-нибудь, чем так глазеть, да ещё и молча. Тень от соседней кабинки наконец спрятала Легасова. Он поставил вещи на полку, и упираясь рукой о стену, пытался настроить температуру воды, паралельно выравнивая дыхание. Несколько мгновений спустя в соседней кабинке закрылся кран, отвлекшись на это Легасов незаметил, как передержал руку на кране с горячей водой и оттуда повалил кипяток. - Ай, твою мать, черт! - отскакивая в сторону к стене и закручивая кран, выругался профессор. - Я помогу, - прохрипел сзади голос, отбиваясь от плиточных стен. Валера напрягся в лопатках, и продолжая стоять спиной к Щербине повернув голову, достаточно резко ответил: - Все в порядке. Но Борис не спрашивал, а уже материализовался рядом, в для них двоих слишком узкой кабинке, взяв в руки оба крана холодный, и горячий, на котором все ещё была рука Легасова. Она ему явно не мешала, ведь он просто накрыл ее своими пальцами и медленно открывал тёплую воду. Валера не знал, в прямом смысле, куда бежать, а бежать, не смотря на ватные ноги – хотелось. Он бы хотел втиснуться в стену спиной, но не хотел поворачиваться к Щербине, обнаженное бедро которого вот вот соприкоснется с его собственным. Он просто скрючился у стены, и следил за тем, как Борис настраивает воду. - Сначала немного тёплой, потом немного холодной, а затем снова теплой и несколько секунд ждёшь, - Борис повернулся к Валере, что облокотился на стену затылком, и его напряжённая скула говорила об неловкости. Они посмотрели в глаза друг другу несколько секунд и Борис отпустив оба крана, медленно вышел из душевой. - Спасибо, - промямлил Валера, расслабляясь. - На здоровье, - дёргая ручку ответил Щербина. Валера упёрся лбом в боковую стенку кабинки, позволяя воде стекать по спине, с единственной мыслью: "Надеюсь, он не смотрел вниз". С той ночи, когда Щербина позволял себе прикасаться к Легасову – прошло приличное количество времени, и сейчас, снова почувствовав на своей руке его руку, Валера практически ничего не понимал. Вчера он шел на ватных ногах обратно в гостиницу, горячий душ разморил его, тело стало тяжёлым и он не спеша добирался из пункта А в пункт Б. Ночная прогулка во внезапно прохладном после душа Чернобыле, заставляла одну часть Валеры мечтать о кровати и теплом пледе. Но, к его собственному сожалению, его мысли не были заняты отдыхом полностью. Легасов хотел до дрожи в коленях убеждать себя, что для Щербины – это все ничего не значит, он боялся даже подумать, что это возможно. Все чего он тогда хотел – сбежать от собственных желаний. "Конечно, для него это все просто... просто помощь товарищу, он, наверное, сотню раз принимал душ в общественных банях: в армии, на заданиях, ещё неизвестно где с неизвестным количеством мужчин. И вот этом по сути не было ничего личного..." Но только не для Легасова, только не в той маленькой кабинке в полумраке, с рукой Бориса на его собственной. Только не после того, как он всю ночь визуализировал его плечи, руки, профиль. *** Жара в Чернобыле приобретала новые обороты. Валера все ещё не сбрасывал с себя камуфляжной рубашки, очень явственно представляя, как радиация впитывается в его кожу, и как мокрые от жары волосы выпадают клочьями. И за что только ему такая бурная фантазия? Он ведь учёный, а не художник. Больше всего Легасову было жаль ребят, что измеряли радиоционный уровень метр за метром, в полном амуниции. Они приехали на местность по другую сторону реактора, за которым почти сразу шло поле, а немного правее небольшая посадка. В железном трейлере находится было не возможно, поэтому Легасов устроился в его тени, затягиваясь сигаретой и наблюдая за чем-то более приятным, чем собственное воображение. Щербина с дозиметром в руках расхаживал по полю, как новобранец в рядах металлоискателей. Он давно наплевал на плотную куртку цвета хаки, и блуждал среди высокой травы, тонких стеблей – в лёгких брюках и хлопковой рубашке. Закончив свою исследовательскую деятельность, Щербина медленно и задумчиво шел к трейлеру, прямо на Валеру, а тот лишь щурился глядя вверх, на приближающегося товарища. - Я настоятельно рекомендую накинуть куртку, - выпуская дым сквозь зубы проговорил Валера. Борис мотнул головой в стороны и сделал пометки для отчёта. - В такую жару, в этой куфайке я быстрее загнусь от теплового удара, чем от радиации, - он наклонился к тесной рубашке, что висела на спинке второго стула и пошарил по карманам. Может показаться странным, но Борис по приезду в Чернобыль стал курить намного реже, в отличии от Легасова, который пыхтел, как бывалый локомотив, не желая сбавлять оборотов. И вот сейчас, глядя на утомленного солнцем Легасова, с далеко не первой сиграетой с руках, он искал в кармане оставленную им месяц назад пачку сигарет. А вместо этого – с удивлением вытащил что-то другое. Он вопросительно нахмурился и наконец присел на противоположный от Легасова стул. - Валера, ты подарил мне часы? - он покрутил в руках старые часы на коричневом кожаноом ремешке, и бросил взгляд на свободное запястье Валеры, - как это мило с твоей стороны, но боюсь, дарить часы – плохая примета, - Щербина покрутил в руках часы и посмотрел на товарища искрящимися глазами. - Я думал, что потерял их, несколько недель назад, примерно в день, когда ... - он замялся, пытаясь вспомнить или скорее сформулировать что-то более важное, чем ночные объятия. - После освобождения Хомюк? - проскрипел голос Щербины. - Да, где-то там. Но как они... - после стольких дней проведенных с Борисом, он уже точно улавливал, когда тембр и без того хриплого Щербины становился ещё ниже. Когда ему было не приятно о чем то говорить – он словно рычал слова, и разговоры о Хомюк всегда сводились к такому рычанию. Такого же ли Борис мнения о их беседе в свете гостиничной лампы, Валера не знал. - Скорее всего перепутал, сунул в мою рубашку, в трейлере, - Борис протянул часы товарищу. Валера, как обычно, слишком погруженный в свои мысли, смотрел, как окаменевший на напряжённую руку Щербины: со всеми ее жилами и венами, с крупной ладонью, на фоне которой часы явно терялись. Смотрел на пальцы, которые казались шаршавыми и Валера каждый раз пытался разгадать - от чего? Ведь отчётами и партийными бумажками так руки не натрудишь. - Валера, ты опять не выспался, - Борис улыбнулся, щёлкнув пальцами другой руки и учёный тут же взял часы. - Да, скорее всего так и было, спасибо, - он благодарно улыбнулся не размыкая губ, но осознав, что Щербина улыбается ему в ответ, упустил часы на землю. Борис искренне рассмеялся, пока Валера поднимал часы и пытался надеть их на руку. И этот, на первый взгляд сухой, мужской смех, но такой искренний и редкий – так сильно поражал Валеру. Стоило слову "поражение" пролететь в сознании, как физик тут же постарался взять себя в руки. Последний раз его так сильно поражала только наука, и он отдал ей большую часть своей жизни. Второго такого "поражения" Валера просто не мог допустить. - Тебе стоит прекратить это, - спокойно ответил Валера, трясущимися руками застегивая ремешок, пытаясь скрыть смущенную улыбку, и когда это у него получилось, он с серьезным лицом ответил, - с кем не бывает. Борис где-то читал, что учёные очень рассеянные люди, и что им нужен человек который будет направлять их, указывать на мелочи, а иногда и спасать от самих себя. Такова цена отношений с гениями. Он догадывался, что Валера мог быть гением, даже если не подозревал об этом, но вопрос: как учёный дожил до 50 не разбив себе головы – все ещё отставался открытым. - Со мной не бывает, - все ещё улыбаясь ответил политик, который сейчас больше походил на простого парня из народа. Валера поражался, как Борис был не прилично красив для своих лет. С каждым днём в Чернобыле, Легасов выглядел все старше, пусть его лицо немного и загорело и перестало быть таким бледным, но морщины на лбу словно стали ещё глубже. Да, подумать ему было о чем. Щербина же будто молодел, с тех пор, как он снял это устрашающее пальто, с момента приезда шахтеров – он словно оживился, солнечная погода была ему к лицу, она освещала и красила его всегда серьёзное лицо, запускала искорки в зелёные глаза, которые играли жёлтыми вкраплениями, как колоски в зеленной траве, и он чаще улыбался. Уже целых семь раз. Да, Легасов считал. Спустя пару часов, ребята все ещё не вернулись на базу для проверки показателей. Валера выхаживал круги вокруг трейлера, а Щербина уже прилично проголодался, но все, что он мог себе позволить – пить из фляжки нагретую на солнце воду. Валера оказался за спиной аппаратчика и произнес: - Нам нужно счистить графит с крыши, - он обошел вокруг его стула, и присел, чтобы объяснить Борису проект крыши. - Выходит нам нужно очистить все три уровня, не пуская туда людей, - указывая на чертеж себе под нос с пробубнел Щербина, - мне нужно подумать. Он поднялся и медленно побрел по полю, обдумывая, что нужно что то, что могло бы устоять перед разрушающей радиацией Подумать только, какой-то месяц назад он практически ничего не знал о радиации. Все варианты, что крутились в его голове были слишком тяжёлыми – крыша могла не выдержать и он не знал ни одного вида брони, что мог бы обеспечить полную безопасность человеку. Он дошел до посадки, которая казалась ему намного уже, но теперь, он видел лесополосу во всей ее природной и нетронутой красе. Борис ходил среди деревьев, слушая, как ветки трещат под ногами, оминая крупные деревья и мягкие кустарники. Он вспоминал, как маленьким, любил бегать в посадке с сельскими ребятами, как они играли в разбойников и рыцарей, взбираясь на такие же деревья, строя убежища в раскидистых кустах. Ноги его сами останавились у дикой вишни, что ещё была зеленоватой, и он четко увидел свою бабушку, такой какой ее помнил – в светлом простом платье и косынке на голове. Он стоял у невысокого дерева поверженный чувством настольгии. Когда позади целая жизнь попыток и порываний, а впереди лишь недолгое болезненное существование - детство, и правда было тем местом, куда хотелось сбежать. Уже и сам в немолодых годах, он вспоминал, как ещё мальчишкой рвал для бабушки дикую вишню, а она напевала "Ой, під вишнею, під черешнею...", перемывая колодезной водой ягоды. Он и сам не заметил, как напевал знакомые с детства строки направляясь дальше. Через пару метров Борис без задней мысли сорвал меленькие синенькие ягодки со знакомого ему куста жимолости. Он успел сорвать несколько, пока откуда невозьмись появился Валера, с жуткой задышкой и глазами по рублю. Борис бессознательного притянул ягоду к лицу, вдыхая еле слышный аромат. - Ты что с ума сошел, - дернулся к Щербине Валера, выбрасывая предупреждающе руку вперед. - В моем детстве жимолость была красной, но такой же кислой и терпкой, даже когда уже поспеет, - пальцы Бориса все ещё сжимали несколько ягод, в опасной близости ко рту. Валера подошёл ближе и обеспокоено рассматривал товарища. Сначала тот исчез из поля зрения, а когда вернулись исследователи и им можно было ехать – беспокойство в Легасове уже кричало. Валерий давно уже не был в лесу, и сейчас, пробираться среди радиоактивных зарослей с бешеным стуком в ушах – было для него почти приключением. И вот он, его драгоценный Боря, стоит, как подросток у куста заражённых ягод и напевает какую-то украинскую народную песню. Картина была бы более противоестественной, чем обычно, но удивлению места уже не было в сердце физика, его заполонило беспокойство. - Я никогда ее не пробовал, но верю тебе на слово, - он подошёл в притык к Борису, сердце все ещё не притормозило свой бешеный ритм, - ты же только по памяти рассказываешь, а не пробуешь? - Валера взял руки Бориса и попытался забрать ягоды. - Я... задумался, - уставившись на свои руки измазанные раздавленными ягодами, сказал Щербина, а потом посмотрел в глаза Валере. Его собственные глаза отражались в линзах очков товарища, а за ними были те самые, напуганные два голубых озера. - Я так и понял, - Легасов разжал пальцы Бориса и струсил в траву все ягоды, доставая из кармана брюк бардовый платок, и закладывая в руки мужчине напротив. - Я... - он снова сомневался перед словом "волновался", - мне стало интересно где ты пропадаешь, мы уже должны выезжать и..., - он внезапно понял, что все ещё сильно сжимает руки Бориса своими сквозь платок, - ориентирование на местности никогда не было моей сильной чертой, - Валера разжал побелевшие пальцы и неуверенно сделал шаг назад, слыша хруст мелких веток. Возможно, он слишком многое себе позволил, но если Борис все ещё не ел эти чёртовы ягоды, но оно того стоило. Валера развернулся и уже начал уходить, как вдруг Борис окликнул его. - Нам в другую сторону, - Щербина показывал левее и Легасов молча сменил направление. "Когда уже я перестану чувствовать себя рядом с ним таким дураком?", думалось профессору. Спустя два три метра, Борис нагнал его. - Чего ты так разнервничался, ты посмотри, бежишь быстрее, чем я кроссы в армии бегал, - наблюдая за быстрым шагом товарища, сказал Борис. Валера резко остановился, отчего у него немного закружилась голова и выпалил: - Я знаю, что ты решил, будто нам нечего терять, пусть теперь я мог бы поспорить, но ... Если тебе надоело здесь, тебе ничего не стоит просто сесть в вертолет, и улететь в Кремль. Не обязательно травить себя заражённым ягодами и прикасаться к радиоактивным растениям. Борис удивлённо посмотрел на кипящего Валеру, и пытался понять: какого лешего это так его взбесило: город эвакуирован, Хомюк на свободе, ресурсы при нем, чего же Валера так переживает? "Переживает", Борис почти хмыкнул, на собственные предположения о собственной значимости для профессора. Он так долго хотел что-то значить, что не заметил как за него переживает молчаливый физик-ядерщик. - Это ты так пытаешься сказать что волнуешься? - игривым тоном произнес Борис в спину, снова рванувшему вперед товарищу. - Переживать о людях – моя обязанность, - не поворачиваясь, почти себе под ноги сказал физик. Борис наигранно выпятил нижнюю губу, в знак ироничного понимания. - От пары ягод, ничего бы не случилось, и на надо отчитывать меня, как мальчишку, - спокойно проговорил аппаратчик перегоняя Легасова, и разгребая заросли прям перед его лицом, чтобы тот, не дай Бог, не поранился. И Валера глотнул крутящееся на языке "Так не веди себя, как мальчишка", потому что ему нравилось, когда Щербина себя так вел, за исключением потенциально опасного поедания заражённых продуктов и загара под радиоактивным солнцем.