В промежутках между

В промежутках между спасением мира и отчётами перед Кремлём, с ними случались те самые человеческие разговоры, которых, как предполагал Легасов, было всего два типа: совершенно посредственные диалоги, не имеющие значение, и редкие, но красочные разговоры, которые всегда звучали двусмысленно и странно. Те самые разговоры, над которыми приходилось думать по ночам. Валеру интересовало все о высоком товарище из гос. аппарата, каждая мелкая деталь его длинной и несомненно, не простой жизни. Рассказать о себе ему было нечего, да ему и без этого казалось, что Щербина давно его знает и видит насквозь. Очевидно, что Щербина читал личное дело Легасова, но оно не открывало в полной мере какой он человек, в то время как Валере приходилось лишь строить догадки, так и не решаясь спросить: где Борис учился? Откуда у него шрам под левой лопаткой? Откуда такие натруженные руки и тысячи вопросов о прошлом. Валера хотел знать о Боре все, ведь прошлое - это все что у них было, с маленьким кусочком настоящего. Поскольку их комнаты были соседними, Легасову было приятно осознавать, что почти каждую ночь их отделяла от друг друга не очень крепкая стена, и что за ней спит Щербина. Иногда, он слышал, как скрипит гладильная доска (ох уж этот аккуратный Борис с его выгляженными рубашками) или хлопала дверь; или как Борис кому-то звонил, и говорил настолько ровным тоном, что почти нельзя было разобрать слов. Иногда он досадно выходил на балкон и закуривал очередную сигарету, осознавая - как глупо, что он слушает каждый скрип, и как все такие много их разделяет помимо этой стены: пол, возраст, статус, мировоззрение, характеры, они были слишком разными... "Противоложности сближаются", – как-то сказал Щербина, глядя, как на записях Бориса появились знаки плюса и минуса. Иногда ночью он просыпался, понимая, что шепчет вслух имя друга, просыпался от снов, которые в большей степени были приятными, но открыв глаза, он почти до утра не мог уснуть, гадая – не услышали ли его "чужие уши". Досуг Валеры в Чернобыле был не разнообразным, да и очень редко откровенно говоря ему хотелось веселья. Он балансировал между "мне нужно всегда быть на чеку" и "если я сейчас не отвлекусь – возможно, мой мозг взорвется". В большинстве случаев, Борис всегда хорошо справлялся с задачей "отвлечения", когда он был рядом – всего остального не существовало. Но в промежутках, всё-таки были часы, когда Валере просто необходимо было заполнять мозг чем-то помимо аварии и ее последствий. Он каждые два-три дня забирал из местной, к его счастью, не закрытой библиотеки, книги, и читал все – от энциклопедий до найболее современных романов. Но однажды, когда во время вечерней прогулки он зашёл в местный дом культуры, он увидел то, о чем давно мечтал. Проигрыватель. С первого взгляда и не скажешь, но Валера обожал музыку. Арии, оппереты, романсы, баллады – это казалось пристанищем для Легасова. У него был магнитофон "Орбита", на который он с трудом доставал кассеты (Легасов был не из тех, кто хорош в добыче редкостей), но винил казался ему намного благородней и чище. Пока он нес нелёгкий проигрыватель к себе в комнату отеля (чувствую себя последним воришкой), он вспоминал, как молоденький аспирант обещал ему достать что то заграничное, что-то "новое". Валера отказывался, ведь песни Аббы или Битлз совсем не совпадали с ритмом его сердца. Толи дело Герман, Толкунова, Зыкина, Кристалинская и Магомаев. Сумерки медленно оседали на летний Чернобыль, когда Легасов вытягивал найденные им пластинки из сумки. Он не включал свет, а рассматривал из в голубом свете луны и только что зажжённых фонарей. Он смахнул рукой пыль с бумажной упаковки, и бережно, почти не дыша, вытянул пластинку. Дорожки играли в свете фонаря и профессор аккуратно протер их. Пару медленных и сосредоточенных движений рук и пластинка закрутилась, увлекая Валеру в водоворот музыки. Он сделал пару шагов и сел на кровать, закрывая глаза. Оркестровая скрипка закружила, словно звуки падающего снега и два коротких колокола дали отсчёт. «Покроется небо пылинками звёзд, И выгнуться ветки упруга...» Запел ангельский голос Анны Герман и Валера, поворачивая голову к окну, почувствовал, как по ногам прошли мурашки. «Тебя я услышу за тысячу верст, Мы эхо, мы эхо, мы долгое эхо друг друга...» "Сила музыки", – подумал Легасов, чувствуя, как каждая клетка наполнилась голосом. Ему внезапно захотелось больше воздуха, и он, словно лунатик вышел на балкон, и опираясь на быльца, смотрел на небо и на луну, которая отражалась в его линзах, холодная и прекрасная. «И мне до тебя, где бы я не была, Дотронуться сердцем не трудно...» Он зажмурился, внезапно осознав, что музыка теперь не только наполняет его тело, а ещё и вливается в сердце, резонирует, отвечает и ... Ранит. Он повернул голову у соседнему балкону, и скорее всего дернулся бы, если бы не был так поглощён музыкой, если бы музыка так сильно не вырывала образ из сознания. Щербина смотрел на него зажав в руках пачку сигарет и медленно подходил к бортику, что разделял их балконы. Он не сказал ни слова, а лишь наблюдал за заворожённый товарищем. «Опять нас любовь за собой позвала, Мы нежность, мы нежность, мы вечная нежность друг друга...» Валера был не в состоянии говорить ни слова. Голос доносился из-за спины, и обволакивал. Щербина чиркнул спичкой и стал облокотившись о перила в шаге от Валеры, не отводя взгляда. "Между намного больше, чем эти чёртовы перилла", подумал Легасов. «И даже в краю наползающей тьмы, За гранью смертельного круга...» Замерли. Ведь вокруг наползающая тьма, что притаилась, и ждёт их решений, а смертельный круг, смыкающиеся на их шеях - дело пары лет. Или пары слов. Они не могли оторвать вглядов от друг друга, не дыша, просто читая в глазах одно и тоже – нежность и страх потерять друг друга, стоит этой Нежности выйти на ружу, словно она настолько хрупкая, не здешняя, что столкнувшись с внешним миром – тут же сломается. «Я знаю с тобой не расстанемся мы, Мы память, мы память, мы вечная память друг друга...» Борис отвёл глаза первым, опуская их вниз, к земле под балконом, мысленно высчитывая - насколько глубже бездна в которую он падает глядя в глаза Валере. Это было невыносимо. Незаконно. Неправильно. Нельзя. Слишком открыто и искренне, чтобы Борис не почувствовал, как жжет в сердце от этих нежных глаз. Он не придумывал, он видел, окружённый ночью, дымом от собственной сигареты, в свете луны и фонарей - он видел тоже самое в глазах щупленького профессора напротив. Его сигарета стлела до половины, пока они чувствовали музыку. Валера прикрыл глаза, после того, как Борис опустил голову. Мужчины не плачут, они лишь терпят жуткое сжение глаз, которые будут незаметно слезиться. По части незаметности Легасову определено повезло с очками. И пока оркестр играл мелодию, он искал в карманах брюк сигареты, отвлекаясь от того, что было сейчас неуместным. От всех параллелей, что он провел с их ситуацией, вслушиваясь и купаясь в голосе Герман. "Глупец. Вам нельзя." То, что случилось в Чернобыле по всем позициям описывало слово "нельзя". Эту катастрофу нельзя было представить, и "обычным смертным" практически, нельзя было предотвратить. Им нельзя было говорить правду людям, и нельзя было лгать "верхушке". Им нельзя было даже думать о друг друге в том ключе, в котором они думали. Им никак "нельзя". Щербина протянул руку с пачкой товарищу, и тот, вытягивая сигарету обнаружил, что они в меньше полуметра от друг друга. Он подошёл ещё ближе, так, теперь они стояли почти нос к носу и Борис зажёг спичку, подкуривая Легасову. - Спасибо, - зажатыми с сигаретой губами прошептал учёный. Щербина взял вторую сигарету и закурил. - Я был знаком с ней, - тихо произнес Борис. Валера выпустил струйку дыма и немного повернул голову к товарищу рядом. - С кем? - словно возвращаясь в реальность спросил физик. - С Анной. - И какой она была? - Красивой, хрупкой, светлой. Даже партийные чиновники задерживали дыхание, когда она пела, и я...в том числе. Легасов понимающе закивал головой. - Перед музыкой все бесзащитны, - сказал профессор, мысленно отмечая, что хоть в чем-нибудь он был не мене других поражен. - Где ты взял проигрыватель? - внезапно спросил Борис, переводя взгляд невидящих глаз с темноты на мужчину рядом. - Одолжил, - хмыкая и сдержанно улыбаясь ответил Легасов. - Надо же, что Чернобыль делает с порядочными профессорами, - он глумливо сделал паузу, - мародеров. Он смотрел, как Валера прячет улыбку за сомкнутыми губами, каждый раз когда находится рядом с ним. "Улыбнись, ну же!" Но Валера лишь склонил голову вниз и провел большим пальцем по лбу, тихо толкая товарища в плечо: - Да тише ты, - он сделал последнюю затяжку, и порадовался, что между их бедрами теперь балконная перегородка, он чувствовал себя не таким беззащитным перед флюидами Бориса. Проигрыватель выжидательно трещал за спиной. Валера затушил сигарету и бросил в пепельницу на балконе. - Если тебе не мешает, я послушаю несколько, хорошо? - Валера положил руку на перекладину между ними и выжидательно смотрел на Бориса. - Давай, - сказал Борис, похлопывая руку Валеры сверху и уходя с балкона. Они оба сделали шаг в свои номера и покрылись полумраком. Валера побрел к проигрывателю с поджатыми к груди руками и мыслью: бесконечное и очевидное желание Бориса прикасаться к нему может быть опасным, ведь не известно чья чека на бомбе сорвётся первой и разнесет то, что сейчас у них есть, в дребезги. Они сейчас, как никогда раньше, не осторожно бросают друг другу эту бомбу-лимнонку, играючись. Он переставил иглу на другу дорожку, и композиция начала звучать сквозь стены, сквозь мысли, сквозь чувства. И двое мужчин, по разные стороны стены точно знали – второй слушает и понимает. *** В тесном ангаре оснащенном всяческой радиотехникой и приборами, Борис уже чувствовал себя, как в космическом корабле, и не надо было напоминать, что они сейчас запускают луноход на участок более опасный, чем холодным спутник земли. Он, как заворожённый наблюдал за настройкой аппарата, который они приняли решение использовать для очистки двух первых, не таких опасных уровней крыш. "Надеюсь, эти девушки будут лояльны к нам сегодня", подумал он о крышах с женскими именами. Легасов стоял рядом прижимая к груди кулак в кулаке, практически в молебенной позе. Он испепелял взглядом крышу, так, что Щербина боялся, как бы она не загорелась от такого взгляда. Но физик стоял смирно, волнуясь и прикусвая нижнюю губу. - Мы запускали его на луну, а теперь... - он сделал паузу, представив, во что прекратилась бы Земля, если бы радиация не остановилась. - Не конкретно этот, - сказал Легасов, теряя мысль товарища и будучи слишком сосредоточенным. - Да, я знаю, что не определенно этот! - буркнул Борис. Валеру бросил быстрый взгляд на Бориса, так и понял от чего тот так вспылил. И вот, кнопки защёлкали, лапочки зажглись, рычаг управления спрятался в руке оператора. Тишина, в ушах слышен только стук сердца и гудение техники. Луноходы сдвигается с места. Шаг назад, шаг вправо, шаг влево. Небольшой, сравненительно, ковш сдвигает куски крыши и графита. Вот она маленькая победа, и каждой маленькой победе они радовались, как дети. Борис улыбнулся, будто игрушка, о которой он долго мечтал - вдруг появилась у маленького Бори. Через секунду он повернулся к Валере: тот улыбался, удивлённо и пораженно приоткрыв рот, его губы были изогнуты в самую невинную улыбку на свете, будто ребенок увидил чудо. И так и было, это и было чудом работотехники. Но для Щербины не было чуда более немыслимого, чем эта открытая, искренняя улыбка. - Валерий, что это? - он снова сделал игривый, немного глумливый тон и интригующую паузу, - Улыбка? Лицо Валеры вдруг обрамили огромные руки Бориса, пальцы держали его шею и легонечко, радостно сотрясали. Они улыбались друг другу, без жиманства и ограничений. И Борис притянул его к себе, в порыве чувства удовлетворения и благодарности, в порыве редкопроявляемой нежности, обнимая его, позволяя лицу Валеры спрятаться в тени его плечей и положить руку на спину. В тесном ангаре среди проводов и других людей, они стояли, обнимая друг друга и будто не замечали, что сделали что-то личное, что-то откровенное на глазах посторонних. Назад дороги нет, энергия вырывалась наружу, из их мыслей, гостиничной комнаты и даже из душевой. Конечно, многие подумают, что это радостный дружеский всплеск, не зная, о всем том, что происходило в последний месяц за закрытыми дверьми. И пусть, потому что пока так - Валера по всем дружеским правам может ощущать это плечо своим лбом, а руки - крепкую спину, в опасной и такой приятной близости.