В промежутках между

Сегодня, как и в первые недели после прибытия в Чернобыль они вместе пришли в номер Легасова, чтобы обсудить день и дальнейшие действия. Валера скучал по этим временам, но понимал, что они были слишком заняты и слишком уставали, чтобы что-либо обсуждать в последнее время. Они зашли в номер, на улице вечерело, но Борис уже щелкнул свет. Валера бросил на рабочий стол заметки и уже подумывал над третим уровнем крыши. В Чернобыле всегда нужно было думать на шаг вперёд. Он стоял, облокачиваясь о стол, и рассматривал записи. Щербина чувствовал себя, как дома в комнате Валеры, разве что у него не было так беспорядочно. Он снова бросил взгляд на тумбочку у кровати, и пока Валера был сосредоточен на записях, завернул в комнату и взял в руки красную книгу в мягком переплете. "Язык жестов" гласила обложка и внизу приписка – "Базовый уровень". Он медленно вернулся в главную комнату, не выпуская книгу из рук. Легасов наконец заметил, что Щербина разглядывает и вопросительно на него взирал. Борис положил книгу на столик и внезапно показал движение руками. Валера не был уверен, но кажется, это означало "Зачем?". - Для общего развития, - сказал вслух профессор, явно не зная таких слов на языке жестов. Но то, что уже успел выучить ему хватило, чтобы спросить не открывая рта: "А откуда ты знаешь?" и кивнул на книгу. Щербина покачал головой, не веря своим глазам. "Легасов осваивает язык глухонемых. Он вообще спит? Или он решил сделаться святым, чтобы уж понимать и больных и глухих, и юродивых?" - Мой дед оглох в какой-то момент. Пришлось выучить, - Борис прохрипел это вслух, и его голос стал таким же рычащим, как и всегда, когда ему было больно о чем то говорить. Валера чуть было не сказал "невероятно". Какова вероятность того, что случайная книга для саморазвития дернула бы ещё одну ниточку из закрытого прошлого Щербины? - Луноходы сработали, а это значит – дела идут хорошо, и это нужно отметить, - Валера как раз взялся за спасительную ручку, но когда Борис заговорил, медленно положил ее. - Ты собирался ещё над чем-нибудь работать, угадал? - Борис все ещё стоял у противоположной стены, не зная, куда ему деваться. Он был явно взволнован. Они были сейчас в этом редком состоянии покоя, после нахлынувшей вдруг мимолётной эйфории. Валера обезоруживающе улыбнулся и Щербина присел на диван, разглядывая счастливое лицо товарища. Физик одобрительно закивал головой и пересёк комнату, чтобы взять стаканы и водку из тумбочки. И не важно, что он целый день ничего не ел, сегодня – он хотел выпить с Борисом. Они сели за столиком у дивана, и Щербина, как всегда, принял на себе разлив алкоголя: он наливал всегда не менее полустакана, к чему взор Валеры уже привык, а организм – нет. Если в уничтожении пачки сигарет – Валерий смог бы потягаться с Борисом, то в выпивке он был слаб. Такое себе было бы соревнования, даже если вы два облученных, не очень молодых мужчины, которым осталось совсем немного. Они друг друга стоят – заядлый физик курильщик, и непьянеющий политик. Жгучая водка, прозрачная, как слеза, ударилась о стенки гранёного стакана. - Ну что, за прогресс, товарищ Легасов, - он нарочно назвал так Валеру, как бы подчёркивая командную работу. - За прогресс, - потворил Валера и опрокинув стакан, скривил одну часть лица. Закусывать было нечем, и профессор с трудом переносил пламя у себя во рту. Щербина бы и не заметил жжения, если бы не посмотрел на выражение лица Легасова и не вспомнил, что сегодня они действительно не ели. - Надо бы найти какую-нибудь закуску, мы ведь оба ничего сегодня не ели, -заботливо заметил Борис. То, как иногда Борис чётко угадывал его мысли – порой пугало. Не известно, что он ещё прочитает в Легасове. На часах начало девятого, и Валера предполагал, что для ужина уже поздно, даже если спуститься в гостиничную столовую. - Уже поздно, Борис, - ответил тот, просто потому что ему было бы жутко неловко будить поваров и буфетчиц. Это Валере было неловко, не Борису. Он неопределенно махнул рукой, поднялся с дивана и направился к телефону. Телефон - стал одним из главных орудий труда для Щербины, волшебной палочкой, которая при правильном использовании может исполнить любые их с Валерой желания. И вот сейчас, он деловито, но с налетом любезности уведомляет администратора, что два невероятно голодных ликвидатора (выдающийся профессор Легасов и заместитель министра...он очень долго произносит свою должность, которая тяжелеет в трубке) не успели сегодня принять пищу. Девушка, на другом конце провода согласно лепечет, придавленная статусностью просьбы и готова привезти еду в номер через максимум двадцать минут. Когда Борис возвращается на диван, он снова садится бок о бок с профессором, так, что их колени соприкасаются. Валера хмыкает и качает головой, мол "ну и ну". - Что? - хрипит Щербина, - какой смысл во власти, если она не даёт тебе даже экстренно удовлетворить потребности? - продолжает он и тянется за бутылкой водки. Валера медленно следит за тем, как Борис снова наливает. Ноги его уже стали ватными, в пустом животе неприятно оказался ком, и он совсем не хотел думать о неприлично маленьком расстоянии между ними. - Ты всегда мечтал стать политиком? - вдруг спрашивает Легасов, как только Щербина дотрагивается до своего стакана. Получать личные вопросы от Валеры было для Щербины непривычным, но приятным. Он был не прочь рассказать ему свои детские и юношеские мечты, которые, как крупа сквозь сито, просыпалась в последнее время в его память. Но он все ещё помнил, что их "слушают", и искреннего разговора при наличии ушей какого-нибудь молоденького шпиона у них бы не вышло. Он ещё не настолько пьян. Борис поставил стакан на стеклянную поверхность столика, безвучно, и снова прибег к новому методу общения, который теперь казался ему кстати. - Я слишком стар, чтобы помнить свои мечты, Валера, - солгал Борис, показывая жестами "Я позже тебе расскажу". Валера чувствовал себя шпионом. Опасное это было чувство, но кажется, за последний месяц он так привык к этой опасности, что очередная авантюра казалась ему предсмертным приключением. Он понял Бориса, это были простые слова. И он знал, что Борис не спросит в ответ, потому что здесь не они одни, а он ценил свое личное пространство и, был уверен, что ценит и его. Даже если сидит прижавшись к нему бедром, если регулирует кран в его душевой, даже если прикасается своими самими тёплыми руками к его прозрачным рукам - это другое. Валера тяжело вздохнул, все эти мысли были так не к кстати, когда они сидят рядом и пытаются общаться, как друзья. По крайней мере, Валера хотел верить, что пытаются. Конечно, Борис видел, как Легасов тяжело дышит, как его глаза бегают под линзами очков, как маленькая испарина появилась у него на лбу. Он волнуется, и Борис хотел бы знать почему. Ведь обычно, когда профессор волновался из-за людей или катастрофы, волнение его было более мрачным, аккумулирующим энергию внутри и готовым к генерации идей или вспелску негодования. А сейчас была любимая картина Бориса - "Валера, которому неловко". Чтобы разрядить поток откровенных мыслей, Валера вдруг встал и пошел в другую часть комнаты, за сигаретами, что он бросил у окна. Щербина хотел было задать вопрос, который давно но мучил его, даже если боялся услышать на него ответ, но тут в дверь постучали. Валера дернулся к двери, но Борис уже встал и протянул руку мол "я сам открою". "Борис все ещё главный здесь, в Чернобыле, в моей комнате, в моем... Борис все ещё повсюду главный", – подумал Валера, подкуривая сигарету и облокачиваясь о подоконник, наблюдал за товарищем. Тот открыл дверь и пропустил девушку с затянутыми в тугой в хвост волосами и железной тележкой с подносами. Она бросила быстрый взгляд на столик переставила подносы с едой, и удалилась, бормоча себе под нос "Приятного аппетита". - Спасибо, - бархатисто ответил Щербина, закрывая дверь за молодой особой. Валера делал глубокие тяги, в два счета заканчивая сигарету. Мысль о том, что Борис может быть женат, у него небось уже взрослые дети, дача, где-нибудь под Москвой и вот такие вот молоденькие увлечения прямо перед глазами – кислила во рту пуще водки на голодный желудок. Борис воодушевленно вернулся к столу и посмотрел на непривычно расслабленную позу Валеры: они оба были одеты в рубашки с гаслтуками и брюки. Но конечно, на Легасове были подтяжки, которые тот, как казалось Борису, надевал по поводу и без. На самом деле, Валера просто он не любил ремни, а брюки так и норовили слететь с худощавых бедер. И все этой позе у окна: расслабленной, естественной и даже романтичной было прекрасно, кроме выражения лица, в котором было что-то на подобии недовольства. - Ты чего? Даже для незапланированного ужина выглядит неплохо, - он сел на диван и потянул на себя поднос с едой. Выходит, кислый привкус идеальной без Валеры жизни Бориса – отобразился на лице. "Нужно поесть хоть немного." Они снова рядом, и не успевает Валера опуститься на диван, как Борис поднимает стакан. - За тебя Валера, - говорит Щербина серьезно, прямо профессору в глаза, - за твой ум и сердце. - он ждёт, пока Легасов возьмёт в руки стакан, а тот, медленно, словно стыдиться пить за себя, тянется за ним. Ему неловко, он точно уверен, что Борис ещё трезв, тогда откуда такие слова? - Без тебя мои ум и сердце ничего не значат, - ответил Валера соприкасаясь стаканом. Борис одним глотком осушает содержимое, и не выдыхая, не переводя дух, говорит: - Не выдумывай, на моем месте мог быть кто-нибудь другой, на твоём – нет, - Борис берет с тарелки солёный огурец и откусывает сразу половину. - По-твоему, я плохо оцениваю вклад? - медленно пропустив в себя водку говорит Легасов. - Ты плохо разбираешься в людях, Валера, - сразу же отвечает политик. - Закусывай, бога ради, - он двигает тарелку к товарищу. Валера охмелел. Даже его быстрый ответ говорил о том, что он начинает расслабляться. Тяжесть в ногах поднималась все выше, вместе с жаром, который он так ненавидел, ведь после него неприменно, снова станет холодно. "Слушаюсь", хотел было съязвить Валера, но все ещё понимал, как это глупо бы звучало. Съел несколько ложек плова, но спасать организм было уже поздно. С каждой минутой его тело и мозг наполнялись лавой. Он потянулся за бутылкой нетвердыми руками, и наполнин стаканы снова. Ему тоже есть за кого пить. - Чтож, может быть я плохо разбираюсь в людях, - Валера вдруг почувствовал, как тяжело принуждать язык говорить, но он справлялся, с усилием, он все ещё звучал, как трезвый, - но, я не могу не отметить, сколько ты лично сделал для ликвидации и... , - триста грамм водки назад он промолчал бы, или после недолгой паузы придумал бы, несомненно, придумал бы что-нибудь нейтральное, но сейчас – он просто говорил то, что на уме, - и для меня. За тебя, Борис. Борис чуть было не подавился пловом, услышав "Для меня". Он поднял стакан, глядя на решительного Легасова, и ему стало страшно. Нет, выпивший Легасов ни для кого не представляет угрозы, а общем понимании, но расслабленный Легасов представляет угрозу для самого себя. Какими словами он может объяснить: что именно Борис для него такого сделал? Черт его знает, он помнил, как Валера умеет удивить. Стаканы стукнулись о друг друга, Валера чувствовал, как подливает масло в огонь внутри себя. - Да я Вас напоил, профессор Легасов, - шуточно говорит Борис замечая, как щеки Валеры покраснели, но не полностью, а лишь на яблоках, будто он сильно засмущался. Валера пылал. Ему было душно, жарко, лицо горело огнем и очки соскальзывали со вспотешего носа. - Я просто не очень хорош в этом, Борис, - промямлил Валера, пытаясь ослабить галстук, который он с таким трудом завязывал сегодня утром. Обычно, он не развязывает гастук полностью, потому что для ученного этот обыкновенный ритуал превращается в лотерею: повезет или нет? И если бы он не вымазал его вчера, скорее всего, после стирки ему не пришлось бы мучится. И вот, он ослабевшими от алкоголя руками пытался ослабить хватку синего цвета мерзавца, которого сам скрутил узлом. - Дай я помогу, - Борис тянется к шее Легасова, и где-то в теменной части у него скрипит "Отпрянь, скажи что ты сам можешь!", но советский диван скрипит громче под весом седовласого мужчины, который умело хватается за узел на гастуке и ослабляет его. Лицо Щербины освещённое жёлтой гостиничной люстрой – кажется моложе скорее всего потому, что нет больше устрашающего пальто и серой погоды. Немного загорелое, сейчас сосредоточенное лицо, приоткрытые губы, сквозь которые Легасов видит кончик языка, зажатый между зубов. Беззаботный и сосредоточенный на мелочи Боря. Валера не дышит, ждёт, как кролик зажатый в когтях ястреба, а Бориса не чуть не смущает расстояние между их лицами в несколько сантиметров, а Валере просто уже некуда краснеть пуще. Пальцы политика ведут по ткани галстука ещё несколько секунд, кажущихся вечностью, и отпускает, возвращаясь в свое обычное положение. - Спасибо, - выдыхает Валера. Щербина будто задумался. Он потупил взгляд куда-то у стол переминая пальцы. Он был не пьян, лишь немного выпившим и задумчивым. Валера точно не мог знать о такой фазе опьянения товарища, как и многом другом. - Почему ты никогда меня не выгоняешь? - спросил вдруг Борис поворачиваясь всем телом. Валера медленно вскинул брови, а потом и открыл глаза. Ему вообще казалось, что он делает всё очень медленно, в отличии от Щербины, который смотрел на него зелёными красивыми глазами. - Ты мне не мешаешь, если не сказать, что ты меня... - он сглотнул, и медленно моргнул, - ты меня успокаиваешь, - он приоткрыл рот и уточнил, - мне с тобой спокойнее. Валера врал и был в этом плох. Наверное, если бы он не был так пьян – это было бы заметно, он врал насчёт "успокоения", снова заменив неподходящее слово другим. От спокойствия, в том самом смысле – не было следа с тех пор, как ему стало мало "безопасности" рядом Борисом, стало мало его прикосновений, с тех самых пор, как он просыпался по ночам все ещё чувствую крепкое плечо под своим ухом, а на деле лишь с силой пинал подушку кулаком, как проспался в объятиях одела вместо картин, что приносили ему сны. Борис широко распахнул глаза, как в тот день, когда узнал о пяти отведенных годах. "Успокаиваю. Я ему что, настойка валерьянки? Или рыбка в аквариуме?" Но ему хватило пары секунд посмотреть на физика: подтяжка слезла с плеча, галстук беспорядочно спозл в бок, а ослабленный узел – вызывающе подвисает на открытой на две пуговицы рубашке (когда он успел их открыть?), чтобы понять, что злится тут не на что, и он не со зла, и он просто ничего не может больше тебе сказать, и черт его знает: из-за КГБ, из-за застенчивости или потому что действительно ничего и не чувствует. - Рад помочь, - ровно произносит Щербина снова опуская глаза. Разочаровано. Словно зависший на канате, что раскачивался долго из стороны в сторону, и так и не дойдя до пункта назначения - стал замедляться и останавливаться. Все напряжение Легасова, вся лава, что подымалась в голову, наполняя ее, как резервуар, разом спустилась обратно к ногам. Но не надолго, в нем уже без пятидесяти грамм – пол литра самой настоящей русской водки, которая развязывает умы и руки, и которую он не умеет пить. Лава снова забулькала, заискрилась в грудной клетке и понеслась вверх, по венам, через подвонок и в голову. - Я думал, мы празднуем запуск Лунохода, - проговорил Валера разрывая тишину, которая в его ушах отдавалась ультразвуковом. Стадия резкого и бесповоротного опьянения всегда наступает неожидано, и ты больше не контролируешь ни конечности, ни слова. Не чувствуя рук, он пытался взять бутылку, которая между делом была почти пустой. Он лишь хотел налить им ещё, притвориться, что он в порядке, что не зациклен на Щербине, как на неизведанной научной гипотезе, и чтобы они выпили, чтобы водка заглушила абсолютно все мысли и чувства, чтобы они пили, как два товарища работящие бок о бок, говорили о типично мужских вещах, которые, скорее всего интересны Борису, чтобы быть настоящими "друзьями" друг другу и для пронырливых ушей КГБ. "Быть, а не казаться." Черт, как же он плох во вранье. После третьей рюмки он забыл, какой плохой идее для него может быть пить с Борисом. - Стой, стой, стой, - заторопился Борис, останавливая своим руками нетвердые руки Легасова над столом, - Валера, Валера, тебе пора отдохнуть. - А мы разве не отдыхаем, - он не узнает свой голос, только чувствует, как его руки прибиты к коленях чужими руками. "Если задуматься – не такими уж чужими." Валера глупо улыбается своей же мысли. Борис абсолютно точно понимает, что напоил профессора. Ему немного стыдно, ведь он замечал, как мало пьет товарищ. Забота о Легасове стала его второй обязанностью, после ответа перед Кремлём. За это он уже отвечал перед самим собой. Он все ещё держал его руки, наблюдая, как Валера уже и сам не прочь сползти со спинки дивана и свернуться клубочком у него на руках, как маленький, рыжий, уставший кот. Как кот, который нализался валерьянки. "Успокоился, значит".