В промежутках между

Когда Легасов проснулся в одежде, с жутким привкусом вчерашней неудачной попытки выпивки и с вполне явными признаками компании Бориса – очевидность происходящего навалилась на его уязвленную похмельем голову и затаилась в груди под несвежей рубашкой. "Господи, а что если не снилось?" Он даже не пытался вспомнить когда отключился вчера, ему было лишь любопытно: насколько далеко он словесно вышел за рамки сновидений, что стали его ночными кинолентами, постыдными удовольствиями, личным сортом близости. Ему даже было стыдно за то, что он теперь видел сны. "Как же было безопасно мучаться от бессонницы и не..." Он не мог разделить реальные руки Щербины и те, что его воображение так часто укладывало на плечи, те руки, что перебирали его волосы... Он вынырнул из-под крана и струи холодной воды стекали с его лица. В зеркале он видил кого-то похожего на себя: из-за мокрых прилипших волос он был похож на растерянного круглолицого мальчишку, что ждал мать с родительского собрания, строя догадки – за какую же из своих пакостей ему перепадет. Правда в том, что Легасов никогда не был забиякой и шкодником, а вот чувство стыда он испытывал часто, как себя – так и за других. "Ну все, хватит", – подумал Валера и взъерошил волосы, "В конце концов, нам с ним ещё придется работать вместе". Он переоделся, впервые за все это время одел просто белую футболку и простые лёгкие брюки, и решил спуститься вниз, чтобы за завтраком узнать хотя бы степень своего стыда. Он встал не поздно, и уже около восьми спустился в столовую. Голова раскалывалась и Валера был уверен, что это второе или от силы третье похмелье в его жизни. Все таки алкоголь не его наркотик. "Толи дело сигареты, наука...", – он оборвал свою мысль глядя на пустой зал столовой. Он сел за стол, который про себя уже прозвал их с Борисом "забронированным". Девушка, что вчера привозила им еду на вагонетке –сегодня снова возникла с подносом в руках. Валера умирал от жажды, а не от голода, но вчерашняя выпивка на голодный желудок напомнила ему: еда – это не прихоть, а потребность. И пока он поедал порцию овсяной каши и два сырника, он все ждал, что из-за спины выйдет Борис – свеженький, отдохнувший, как всегда, хлопнет его по плечу и скажет какую-нибудь шуточку по поводу вчера. Но ни когда Валера доел, в желании избавиться от неприятного привкуса во рту, ни когда девушка принесла чайник с какао – Борис так и не вышел на завтрак. Конечно, он подошёл к стойке администратора, где ему сказали: "Рано утром, товарищ Щербина улетел в Москву". "Улетел, но обещал вернуться", – подумал Легасов, накручивая себя ещё пуще насчёт вчера. Судя по звонку товарища Тараканова у Валеры образовался совсем нежданный, нежеланный, чертов выходной без Щербины и с чувством тихого, нарастающего беспокойства. Валера не любил выходные даже в повседневной жизни, а не то что в напряжённой Чернобыльской обстановке. Выходные заставляли его скучать и чувствовать себя бесполезным и одиноким. Он часто приходил на кафедру по субботам: что-нибудь додумать, доработать, дописать. И вот сегодня у него случился первый выходной: когда не нужно ехать к шахтерам, которые, между прочим, уже заканчивают работу, когда не нужно следить за сбросом бора, не нужно перерывать чертежи и анализировать радиоционные замеры. В нескольких километрах от него – небольшой луноход сбрасывет с крыши обугленные куски реактора. А он сидит в душной комнате отеля, один, в свой внезапный выходной. Ему почему то пришла в голову мысль, что если у них сегодня выходной – Щербина бы все равно улетел, ведь их связывает здесь только работа, и Борис вовсе не обязан проводить пустой день в пустом городе. За этот день он успел все, что мог успеть человек на едине с городом: несколько часов сидел и думал над третьим уровнем крыши, которая была вовсе не крышей, а черной скородой дьявола. Затем он перечитал книгу, оттачивая, как старательный студент жесты перед зеркалом; затем он слушал музыку, пока вечерняя прохлада не накрыла город. В начале восьмого, Валера вышел на расскаленный летним днём балкон, выпуская из накуренный комнаты весь дым и беспокойство, что накопил. На улице стало прохладно, так, что можно было дышать, но при одном взгляде на пустой соседний балкон за перекладиной ему стало по-настоящему зябко. Валера прожил пять декад своей жизни и не догадывался, что такой романтик. Честно признаться, он не мог быть уверен, что вообще когда-нибудь влюблялся. И вот он шел из хорошо знакомой душевой, на город опускалась оранжевая дымка: деревья, дома, земля под ногами - все покрывалось уходящим теплом, и Легасов вдруг обнаружил, как привык к этому городу. Для него здесь было все, что нужно: бесконечная работа, неиссякаемый табак и компания любимого...друга. "Я бы хотел остаться здесь", почему то промелькнула мысль в его голове. Тем более, если навсегда в его случае не так уж и долго. У входа в отель он заметил маленького рыжего котёнка, что притаился у дерева и присев на корточки кротко позвал его, расставляя приветственно руки. Пушистый рыжий малыш медленно, словно изучая почву под ногами шел по траве на встречу ученному. И когда все таки подошёл, Валера взял его одной рукой и прижал к себе. Теплый, маленький комочек жизни грел его грудь. "Какие глупости", – отвечая на свои же слова в голове, подумал он, внезапно ощутив, что скучает по своему коту, которого, как он надеялся регулярно кормит соседка. Он покормил котёнка остатками котлеты, которую он расковырял вилкой, но так и не съел – и выпустил его обратно, прекрасно понимая что как и Щербина, который кормил стайку собак в вечернем парке, так и он – покормил и выпустил на ночную улицу маленький ходячий труп, даже если его жизнь началась недавно. С этой и ещё десятком тяжёлых мыслей он провалился в сон, а котором он маленький бродячий кот, на которого надвигается черный столб тяжёлого дыма, и нет никого, кто спасет его в этот раз. *** Сегодня утром Валера сам приехал к ангару, с которого последние два дня контролировали Луноход. Он медленно вышел из машины и побрел к трейлерам, высматривая единственного человека. И "О, чудо", – подумал Валера спотыкаясь, узнав в одном из стоящих у трейлера мужчин – Щербину, что деловито держал руки в карманах. Сразу же после облегчения, Легасов вспомнил, что целого вчерашнего дня ему не хватило, чтобы придумать, как спросить о том вечере, и в принципе придумать – как себя вести. Когда ты не знаешь, насколько далеко зашёл, остаётся только притворяться, что ничего не случилось. Разумеется, Борис увидел Легасова, трудно было не заметить, как учёный неровно ступает по перерытой почве и спотыкается. "Хоть бы голову себе не расшиб", – подумал политик, и поспешно опустил взгляд. - Доброе утро, профессор Легасов, - поприветствовал Тараканов ученного. И по скольку для Легасова ни утро, ни ночь не были добрыми он ответил: - Здравствуйте. С интересом он разглядывал Щербину, который смотрел куда угодно: на трейлер, на забор, на далёкие верхушки деревьев, только не на Легасова. Валера привык, что его игнорируют, не замечают, не придают ему значения, но Борис ... - Ждём прибытие новой техники, - уточнил Тараканов, заметив, что аппаратчик сегодня немногословен. *** Между ними зависла какая-то недосказанность, какой-то нерв будто зажали в тиски, и оба не могли позволить себе их разжать. Оба боялись нарушить баланс выстроенный годами: Валера боялся потерять, пусть дружескую, но поддержку Бориса, а Бориса боялся себя. Боялся показаться старым глупцом, в конец сошедшим с ума. Боялся, что Валера начнет избегать его. Боялся потерять последний лучик света в серой Припяти. Да, последние дни научили бесстрашного Щербину бояться. И вот они снова в темном ангаре, группой людей изучают несколько экранов и десяток кнопок, которые, как они все верят способны привести в движение иностранную машину, привезенную специально, чтобы расчистить последний круг ада. Борис сосредоточенно следит за экраном, упираясь руками в бока, пытаясь не обращать внимание на въедливый и беспокойный взгляд Валеры рядом, что снова сложил руки молебенной позе. Но Маша к ним не благосклонна, в отличии от ее младших сестёр. Немецкий робот не успевает привести свои механизмы в действие, как радиация убивает его, прекращая в бесполезную и очень дорогую груду металла. Как и все неудачи, которые стоят драгоценного времени и немалых усилий – они ударяют моментально, и реакции на неудачу всегда превышают всяческие ожидания: будь то слишком тихое смирение или бурый вспелск негодования. Дальше движения и звуки становятся слишком резкими и слишком быстрыми для Легасова: Борис пулей вылетает из ангара, а Валера так и остается стоять, мысленно надеясь, что это чертов робот испугается Щербину и снова вернётся к жизни. Тщетно. Он выходит на площадку между трейлером и ангаром и медленно бредёт по зелёной траве и колоскам, что цепляются за брюки. Ему не нужно искать Бориса. Из железного, подстать обстановке, угрюмого трейлера, в котором они провели не один день, на всю поляну и близлежащие строения накатывает приглушённый крик Щербины: "Да мне плевать! Я знаю, что слышат, пускай слушают. Скажите им, скажите Рижкову, скажите чёртову Горбачёву". Борис орал в трубку, как давно уже позволял себе орать, телефонный аппарат ударялся об стол, трещал и звенел, последним рывком он швырнул телефон на пол и на секунду выдохнул, почувствовав, как после взрыва все в нем горит и немеет от злости, его рот приоткрыт, руки "чешутся", а без того хриплый голос застрял скрипом где-то в горле. Валера почему-то решил, что идти и разговаривать с Борисом сейчас не лучшая идея. Наверное, он был не прочь, чтобы в порыве ярости Борис убил бы его, по крайней мере ему не пришлось бы умирать от стыда, но так он не узнает, что наговорил. Учёный посмотрел на рядом стоящего Тараканова, который тоже имел возможность послушать срыв аппаратчика. Они обменялись обеспокиными взглядами, как тут дверь трейлера расспахнулась, и походкой уставшего после боя, но победившего льва – по ступенькам спустился Щербина, а позади него на одном шнуре волочился побеждённый, ни в чем неповинный телефонный аппарат, который всегда служил политику волшебной палочкой. Борис заключительно бросил телефон на траву: - Они дали им пропагандистские цифры. У этого робота не было шансов, он рассчитан всего на 2000 рентген, - он указал пальцем на рядового парня, - и да, нам нужен новый телефон. Валера даже боялся представить: сколько подавляемой агрессии могло содержаться в таком мужчине, как Борис, скольких коллег ему хотелось придушить во время учтивых рукопожатий? Сколько раз он дрался за свою правую на кулаках: в армии, в институте и в повседневной жизни. Он так и застыл на поляне, представляя перед собой крепкого юношу, по телу которого скатывается пот, а по лицу – струйка крови, если он все такие пропустил удар, то он обязательно отплатит, и тестостерон зажигает его глаза и сжимает кулаки. "Здесь пожалуй стоит притормозить'. Усилия, которые Борис вкладывал в очистку последней крыши не оправдались, и теперь они прощально прокалывали разочарованием в тугой груди. Система отказывалась ему помогать, та система, частью которой он себя считал, несомненно гордясь. Во время их мозгового штурма, пока Валера подкидывал новые варианты, которые во что-то, да упирались. Щербина смотрел на него трезвого и помятого: у него было тысячи вопросов, которые он не мог задать вслух, а стоило Валере посмотреть на него, он неприменно отворачивался. Не то чтобы Щербине впервые раз пришлось тащить кого-нибудь на себе, тем более пьяного. Не то чтобы путь из комнаты в спальню был длинее прочих (да, в этот раз Борис решил не оставлять его на диване). Ни совершенно точно он никогда не испытывал столько чувств к человеку, которого пытался уложить в постель. Двусмысленной эта фраза могла показаться только ему самому. - Я пойду, - сначала сказал Борис, отпуская руки товарища. - Останься, - прошептал профессор, положив одну руку ему на плечо. "Черт, не проси меня об этом", – подумал Щербина. Он обхватил спину Легасова одной рукой, перекладывая правую руку физика на свою шею и медленно привстал. Не то чтобы, Валера не мог идти, но он явно с наслаждением цеплялся за шею товарища и медленно переставлял ноги. Они медленно шли к дверному проёму в соседнюю комнату, когда Валера, не зная себя, потянулся к уху Бориса. Физически в происходящем для Щербины не было ничего сложного, он, как и ранее не был слишком пьян, а когда видел кого-нибудь более выпившего ; чувство долга отрезвляло до самых кончиков коротких волос, но вот морально... - Опять снишься, - прошептал учёный на ухо. Борис не реагировал. Мало ли, кто ему там мерещится. Наконец дошли до кровати и он усадил, а затем и легоньке уложил товарища, который все ещё крепко обвивал одной рукой его шею. - Опять снишься, Боря, - между их лицами снова можно было зажимать маленькую рюмочку, - а что если они услышат? - прошептал Валера, касаясь рукой его щеки. Борис ошарашенно смотрел на Легасова не видя глаз сквозь линзы, блики от окна мешали, и он наконец опомнился от ситуации и разжал руку на своей шее. Он снял с него очки, и увидел, что глаза Легасова закрыты. Либо он спит, либо думает, что спит. Но над тем, как часто он снится Валере, он подумает позже, а пока, он решил снять с него этот галстук. Задушит ещё себя ночью ненароком. Он снова наклонился над другом, развязывая мужской аксессуар. Валера медленно мотал головой из стороны в сторону. Борису почему то стало страшно: он аккуратно приподнял голову Легасова и снял галстук, легонько скинул последнюю подтяжку с плеча. Легасов нащупал его ладонь, и сжал схватил обеими руками притягивая к своему лицу, почти одними губами прошептал: - Не уходи. Слишком поздно. "Слишком поздно", –подумал Борис, для "Ты забываешся, Валера". Он уже не мог рявкнуть ничего командного, потому что перед ним больше не чужак, не очередная заучка, перед ним такой родной и такой опьяневший Валера, который действительно сейчас забылся. И Борис просто медленно высвободил руку из цепких пальцев товарища и медленно встал, будто боясь, что действительно останется. Он отошел к дверному проёму и в последний раз посмотрел на мужчину, который при свете дня боялся даже поднять на него глаза. "За что ему это чудо на старости лет?" потворял он мысленно. За последние сутки он то и дело, что хлопотал по поводу нового робота и думал о неестественной и такой манящей сцене в отеле. Он вернулся ненадолго в свою квартиру и не нашел в ней ничего, по чему бы он мог скучать, но не значит, что терять ему, обретая Валеру было нечего. Он мог потерять жизнь, потеряв контроль, сгорев до тла приближаясь ещё на шаг к товарищу. Ситуация была критический и отъезд лишь отсрочил столкновение. Валера вернулся в гостиницу один, после того, как Щербина молча отмахнулся, склонив голову над столом в трейлере, и не успел учёный открыть рот, тихо прохрипел "я приеду позже". Словно сквозь зубы. Легасов мерял шагами комнату, силясь вспомнить – не обидел ли он сребловолосого мужчину? Да, Валера предполагал, что его симпатия может показаться оскорбительной, но чего так тошно на душе от молчания такого уже родного Бориса? "Я несомненно все испортил". Пепельница задыхалась от набитые в нее окурков за последний час. Легасов переодел футболку на кремовую рубашку, которую давно не надевал и синий галстук. Он вспомнил, как однажды Борис сказал ему в машине по дороге к тоннелям: - Валера, мы же к рабочим едем, а не Кремль. Ни туда, ни туда он, конечно же, не собирался, но в костюме он всегда чувствовал себя немного уверенней, это тесно ассоциировалось с публичными выступленими, на которых нужно было выглядеть подобающе, на которых накладные плечи синего пиджака придавали его плечам мужественности, а синий галстук успокаивал глаз. Кровь снова покинула его руки, которые летним вечером вдруг стали замерзать. Он быстро потёр их и сжимал кулаками, будто на сдаче крови в поликлинике, а затем дрожащими руками поставил иглу на пластинку, что уже пришла в движение. «Опустела без тебя земля, Как мне несколько часов прожить...» Валера вышел на балкон, взяв за цель наполнить и вторую пепельницу доверху. Спичка вспыхнула и осветила лицо Легасова. «...Только пусто на земле одной, без тебя, А ты, ты летишь и тебе дарят звезды, Свою нежность...» Майа Кристалинская, как маленькая арфистка играла голосом, вместо тонких пальцев на струнах внутри Легасова. Во дворе гостиницы появился Борис, и чем ближе он подходил к отелю, тем медленнее становится его решительный шаг. Не привычно было наблюдать за ним сверху вниз, ведь когда он рядом, кажется, что он головой может достать до неба, снимет тебе звезду, если захочешь. Для таких луноходы не проблема. Валера был рад, что Борис не поднял головы, ведь он все равно не увидел бы вгзляда. Он выкурил сигарету и поднял иглу с пластинки, не позволил голосу допеть о нежности, так и оставив проигрыватель крутится.