В промежутках между

Щербина открыл дверь номера и захлопнул ее за собой. Он закипал от непосредственной близости к Легасову, он слышал, как стеной звучала музыка, которая была, как холодная вода на расскаленный плите. В его ушах шумело, а в груди щемило. Он видел перед собой лишь растерянные глаза Валеры, не понимающие, любопытные и родные, абсолютно невинные. Но в одной вещи Валера был виновен, по крайней мере так у Бориса было кого винить - он сломал его оборону, сломал невидимые нити и все, что Борис мог себе простить, спустить с рук каждое прикосновение, как дружеское, после его "останься" – все полетело в тартарары. Он смахнул рукой блокнот со стола. Музыка исчезла. В ночной тишине темной комнаты его сердце стучало, как колеса поезда на полном ходу. Стук в дверь. Колеса стучат в ушах Щербины, и он не знает где стоп кран. Валера мнется с ноги на ногу у двери, выглядывая в конец коридора, будто ждет, что КГБ помашет ему ободрительно. Он стучит второй раз, точно не зная, что именно скажет, просто попытается поговорить. После второго стука Щербина быстро шагает к двери и рывком открывает ее. Последняя чека с лимонки сорвана, словно была привязана к дверной ручке. Валера задерживает дыхание, а Борис не выходя из комнаты хватает профессора за галстук и тянет внутрь. Дверь в номер захлопнута, Валера чувствует лопатками стену прихожей, а на щеках горячее дыхание Щербины. Тот дышит, словно бежал к двери стометровку и не разжимая рук на галстуке, прижимает ученого всем телом. Валера в шоке, но ему не страшно: он чувствует боль в шее из-за резкого движения и немного в груди, которая тяжело вздымается под весом Бориса. Он чувствует, что его нос касается носа товарища, и более того – в полумраке прихожей он видит его взгляд, полный чего то, схожего с безумием. - Скажи, - тяжело, но шепотом хрипел Борис, буравя глазами и сжимая в кулак гастук проффессора, - скажи, что я для тебя просто друг, - он немного потряс кулаком на шее товарища и сильнее прижал его к стене. Борис часто принимал участие в политических и военных конфликтах, но впервые в жизни, теперь можно сказать с уверенностью на закате лет - он вступил в конфликт с самим собой. И близился к поражению. Валера устал от молчанки, в которую они играл, устал догадываться, что натворил позапрошлой ночью, устал делать вид, что каждое прикосновение Бориса для него пустяк. Он обмяк под натиском Щербины, и любой кто видел бы это сказал - это ведь насилие, чего он него хочет? Но это и было освобождением после нескольких дней самоуничтожения и насилия. - Ты же знаешь, я в этом плох, Боря, - вытолкнув весь воздух из лёгких шепотом, ответил физик. Температура внутри Щербины стала критической, для графитов стержней слишком поздно. Как оказалось, внутри него тоже сломала АЗ-5, он атомный реактор советского образца. Доли секунды не решали ничего, а лишь стали очевидным результатом. Губы Щербины впились в губы Легасова, с силой, с болью ударились о друг друга, так, что несомненно кто-то из них их разбил. И Валера ответил, обхватывая своими тонкими влажными – сухие и теплые губы Бориса. Щербина до боли впивался в Легасова, будто тот сейчас высохнет в его руках, как внезапно оказавшийся источник среди пустыни, а Валере было плевать: как сильно он впечатан в стену, как пылают огнем губы, он больше не сдерживал рук, а обвил ими крепкую шею политика. Щербина ослабил хватку, почувствовав, как мягкие пальцы обвили его кольцом и вдохнул воздуха, словно рыба, вынырнула из воды. Они кружились, встречая каждый угол комнаты с лёгкой болью и благодарностью за тьму, что прятала их. Им больше не нужно было говорить, когда Валера снимая на ходу черный устрашающий пиджак, припадал к любимому лицу, покрывая его мелкими мокрыми поцелуями, пытаясь, трясущимися пальцами расстегнуть пуговицы на скользящей рубашке. Без лишних движений, Борис кладет руки Валеры обратно к себе на шею, сам растегивая пуговицы, позволяя блукать, такими всегда ранее неуверенным пальцам по шее и спине. Зачем нужны слова, когда слышишь запах Красной Москвы и каких то трав, которыми пахнет Щербина. Борису показалось, что он нес тяжёлую ношу слишком долго, чтобы вспомнить насколько, и сейчас, наконец сбрасывая ее вместе с подтяжками с плеч Валеры – он не чувствовал ничего, кроме счастья. Кисло-сладкие губы Валеры напоминали ему ягоды любимой жимолости и привкус сигарет только добавлял терпкости. В отличии от белой кожи Легасова, что все жизнь проходил в свитерах и просидела в своей лаборатории, кожа Щербины была плотной, в какой-то степени загорелой, и кажется, совсем не собиралась стареть. Для своих лет, Борис не прилично подтянуто выглядел, и Валере хотелось верить, что в перерывах между партийными заседаниями и важными делами, Щербина просто не расставался с перекладиной. "Зачем считать секунды, когда снимаешь с Валеры рубашку и кожа его бледная, совсем не целованная солнцем, прохладная и куда моложе – жмется к тебе, как к последнему в мире источнику тепла, прижимаясь всем телом, не отпуская тебя ни на секунду из мягких рук – и ты греешь, принимаешь влажные поцелуи взамен и тебе достаточно." "Зачем считать минуты, когда большие и теплые руки Бориса считают каждую родинку на твоей спине руками, как его горячее дыхание упирается тебе в плечо и ты уже не можешь разобрать отчего покрылся мурашками. Валере вдруг кажется, что на месте каждого поцелуя Щербины появляется маленькая аккуратная родинка." От свалившейся на них тактильности после долгого его отсутствия кружилась глова, но идеально заправленная постель Бориса приняла их с удовольствием и свежестью, контрастируя с жаром соприкосющихся тел. Борис с тяжестью пропускает воздух сквозь зубы, когда Валера опускает свои поцелуи вниз по подборку, груди, животу... Валере казалось он уже умер много раз, когда лунный свет просто падал на этот взгляд обращённый на него, но потом Боря касался, исследовал каждый миллиметр его кожи руками, губами и все, что он мог – хвататься за пустующую подушку пальцами, сжимаяв кулак все звуки. Валера вскоре нарушит тишину, чтобы сказать такое нежное, такое родное ему из всех сновидений имя: "Боря", а Борис незамедлительно закроет ему рот поцелуем сдерживая слова от посторонних ушей. Борис уже не спал, когда утро заиграло медью и золотом в спутанных волосах Легасова, который лежал на его солнечном сплетении и щекотал дыханием живот. По размеренному дыхания проффессора, Борис мог предположить, что Валере было более чем комфортно, он монотонно перебирал его рыжие волосы одной рукой и смотрел в окно. Пока Валера проснувшись не привстал на локте, чтобы прищурив один глаз посмотреть на Бориса снизу вверх, словно убеждаясь, что ему это не приснилось, и увидев довольную улыбку сомкнутых губ Валера подлез к его плечу и нежно поцеловал его в щеку. *** "Лето в Чернобыле" – такую надпись не напишешь на открытке, ни сейчас, не через сотню лет, но с той ночи, всего для двоих людей: седовласого политика и рыжего ученного, всего для двух советских мужчин – мертвый Чернобыль заиграл не только серыми, но и желтыми, оранжевыми, красными цветами, а иногда и черными, как смоль летними ночами. Лето было в самом разгаре и все, что бы не пришлось им пережить они делили по пополам: Валера ласково охлаждал Бориса, а Борис - грел его душу и тело. Каждая минута стала на вес золота, но больше не тяготила. Они постараются запомнить каждый момент, в этом кратком промежутке перед возвращением в живой город, к их обычным жизням, где их ждут привычные вещи и где достаточно трудно оправдать их отношения. Трудно будет забыть, как Щербина сидит за столом и пишет отчёт о "биороботах" (как они теперь их привыкли называть), об этих отчаянных людях, что экстренно счищают смертоносные обломки, а Валера наклоняется над его плечом и обнимает, обвивая массивные плечи. Трудно будет забыть, как Валера вздрагивал от первый выстрелов звучавших в городе, а Борис тихо сжимал его колено под столом, или накрывал руку, говоря одними губами "все в порядке". Иногда они слышали, как скулят собаки и кричат убегающие кошки, и тогда Валера курил сигарету за сигратой на балконе, пока не выходил Борис, и не забирал у него пачку, параллельно притягивая за руку внутрь. Они встречали каждое утро, благодарные, что все ещё живи и с большим трепетом ждали ночей, которые давали чувство безопасности и свободы. Они оставались в Чернобыле до самого конца, вдыхая уже привычный заражённый воздух. Они часто слушают музыку, прячясь от посторонних ушей: он шепчут друг другу какие-то мелочи, случайных факты, с надеждой, что когда-нибудь у них будет возможность поговорить нормально, без ограничений, узнать о друг друге все. Иногда Валере казалось, что вернись они в Москву - то просто не смогут дышать чистым воздухом, что он будет ионизировать кислород, и они будут светится изнутри. Он панически боялся, что – все это закончится, и от их жизни в Чернобыле останется только слой графита в лёгких, но Борис тут же переубеждал его, без слов, только взглядом, только дыханием рядом на подушке, толька крепким плечом под его ухом. Валера иногда боялся своих мыслей о том, что был благодарен Чернобылю, за то, что дал им пристанище. В его голове эта благорность звучала жутко, и он морщил нос, зарываясь им в шею Щербины.