В промежутках между

Взгляд. Как на самом деле в нашей жизни важен взгляд? Взглядом можно успокоить, заинтересовать, разозлить, и поговаривают, что взглядом даже можно "убить". Не у всех есть эта способность понимать взгляды, как правило, люди слепы к окружающим настолько, что незамечают друг друга в принципе, не говоря о ценности взгляда, но эта способность, прививается, как привычка, у людей, которые слишком близки к друг другу, некоторые называют это "с полуслова", но чаще всего хватает и взгляда. Немногословный, но содержательный разговор глазами случился в огромном зале Московского суда, когда оживленная перестрелка взглядов происходила между ним, Борисом и Ульяной, он не был уверен, что знает, как вообще работают перестрелки и такого рода переговоры. Он сидел, переодически разглядывая руки, и ему казалось, что он обвиняемый, что его место перепутали, посадив его рядом со свидетелями: тяжёлое, прибивающее голову к рукам, вдавливающее шею в плечи чувство. Чувство ответственности он путал с чувством вины. Ему и впрям казалось, что сегодня его судный день. Так он себя чувствует даже не с Венской конференции (когда ему пришлось солгать всему миру об истинных причинах катастрофы, солгать, подвергая ещё тысячи людей опасности, трусливо подчиниться системе, которая разрушила бы не только его, но и других), а с того визита Хомюк, когда вместе с тем, чтобы зайти к нему в гостиную, она ещё и зашла в комнату его внутренней честности, ответственности и стыда. Она бесцеремонно и деловито вошла, зажигая свет, перекладывая и осматривая вещи, притягивая их к шатающейся лампочке на потолке, которая ранее только выцепляла из тьмы какие-то мелочи, но теперь Хомюк упорствовала, настаивала на том, чтобы пролить свет на все вещи в "совестливой" комнате. И вот сегодня она между ним и Борисом, не позволяя ему забыть о правде, а Борис, что смотрит на него украткой сквозь кудри Хомюк – не позволяет ему забыть цену этой правдой, оставив попытки переубедить его. *** Валера проходит пролет за пролётом в элитной Московской высотке, и когда наконец останавливается у двери, тяжело дышит, выталкивая из лёгких последние выкуренные сигареты и рассматривая заляпанные дождем туфли. Он касается звонка и через несколько секунд дверь распахивается. Валера даже видит, как хозяин в два шага пересекает квартиру. Борис стоит в темноте коридора, и без слов, одной рукой подзывает Легасова внутрь. Валера делает шаг в темноту и дверь за ним захлопывается, звенит защёлкой. Валера прижимается к Борису всем телом, вдыхает запах его шеи, касаясь носом ворота рубашки, и ещё больше начинает переживать, поспешно, он начинает тараторить: - Я, знаешь... Бо... – Валера не успевает договорить, как указательный палец Щербины падает на его губы. Легасов немного отстраняется, вырванный из своего порыва и смотрит, как другая рука Бориса прикладывает руку к уху. "Они слушают". Валера тяжело выдыхает, устало, зло. Ему и без того тяжело сказать Борису свое решение, но ведь даже здесь, в квартире Щербины они не могут поговорить откровенно. "Когда же это кончится", - показывает Валера жестами, в полоске света льющигося от кухни. "Скоро", – отвечает Борис, и Валера знает, как никто, что это правда, да вот только закончится не так радужно, как думает его Боря. - Знаешь, Борис, я с трудом нашел твой дом, мне не приходилось бывать у таких высокопоставленных лиц, - Валера так плох во вранье, что даже стены темной прихожей зажмурились от фальши. Но Борис думает, что это все же лучше, чем то, что он хотел сказать на самом деле. - Проходи, Валера, - говорит он вслух, опуская руку товарищу на спину. Кухня у Щербины огромная, раза в три больше, чем у Легасова, с изобилием шкафчиков, столешниц. Валера даже уверен, что него есть столовая, просто обязана быть. Но как и кухня, так и длинный коридор, что словно вагончик соединяет разные комнаты - все кажется большим и пустым, потому что с размерами жил площади – приходит необходимость заполнять ее, и это вовсе не о мебели и гарнитуре. Кухня кажется не живой, нарисованной, без хозяйки и даже Борис в рубашке на голое тело и в лёгких домашний брюках выглядит здесь чужим: соседом, зашедшим выпить чаю, который, как раз дымиться из тонкого носика белого чайника с голубыми цветами. Контраст этой кухни не выносим, как и бутылка медовухи рядом с этим уютным чайником. Крестьянская, совершенно простая и открытая натура Бориса смешалась с антуражем "большого" человека, которым он стал продвинувшись в партии. Они сидят наклонившись к друг другу по разные стороны одного кухонного стола и создают диалоги для "чужих". Валера рассказывает о каких-то событиях на кафедре, а Борис пару слов бросает о том, как там идут дела в Чернобыле после того, как они вернулись. - Выпьем, Валера? - предлагает громко Щербина и тянется за пузатой бутылкой медовухи. Валера быстро накрывает большую руку политика своей и отрицательно мотает головой. - Мне завтра на кафедру, Борис, без обид, - говорит он не своим голосом, и Щербина немного улыбается, медленно несёт руку к чайнику и наполнят чашки из того же сервиза с голубыми цветами. - Тогда чаю, - произносит он вслух. Чашки стоят нетронутыми, тянут пар к потолку на фоне двух мужчин сидящий за столом и державшихся за руки. И Борис понимает, что то, что Валера взял обветшалую красную книжечку в Чернобыльской библиотеке – для них большая удача. "Что случилось?", – спрашивает Борис одной рукой. "Я подумал насчёт суда", – показывает Валера. "Только не говори мне, что эта... Она тебя убедила", – Борис подбирал простые жесты для самоучки, Легасова. И Щербина вспоминает ту чёртову встречу в заброшенном здании, пошарпаные стены, советский герб на забытых окнах и двух учёных, разговаривающих на своей научном языке, а Щербина – лишь свидетель, молчаливый охранник, необъемлемая часть переворота в ядерной энергетики советского союза, та самая деталь, что подолгу служила огромной машине, а теперь – должна остановиться под влиянием правильно выброшенный камешков во вращающиеся поршни. Он объяснял себе это именно так, как механик, как железнодорожник. Но дело в том, что плевать ему уже было на то, какой он поршень и кому он служил, плевать ему было на правду и на ложь, плевать ему было на "храбрую" Хомюк, которой, он точно знал – терять было нечего. А вот ему было что терять. - Я видел людей по храбрее Вас, Хомюк, - Щерина встаёт с обшарпанного стула у стены и решает наконец вмешаться, стать между Хомюк и Валерой, преградить поток влияния на легковнушаемый ум проффессора. Он разворачивается лицом к лицу, на котором читает испуг и слышит его мысли роящиеся в рыжей голове, словно пчелы в улие. Его плечи в огромной пальто почти загораживают маленькую женщину, что упорствует, добивается, давит, на честность Легасова, как на кнопку АЗ-5. - Если бы этот шанс был моим... - продолжает упорная женщина за спиной политика. - Но он не Ваш, - резко прерывает ее Борис, разворачиваясь. В спорах ему нет равных, даже если вы знаете сотню законов и десятки формул, но он все ещё может спорить, все ещё в данной ситуации на поле боя, сражается за сознание совестливого Легасова. Его больше не заботило то, что она говорит с его Валерой на одном языке, потому что между ним с Валерой связь покрепче законов физики и химии. - Потому что когда речь идёт о вашей жизни и жизни ваших близких, ваши моральные устои – ничего не значат. Вы думаете только о том, чтобы вас не расстреляли. - сказал Борис Ульяне в глаза, чувствую спиной взгляд Валеры. "Раз уж она так волнуется за человеческие жизни, почему жизнь Легасова ей не дорога? Упертая одиночка - идеалистка.", – Борис словил себя на мысли, что три месяца назал был таким же, идеалы были разными, но упертости было не занимать. Но что делать теперь, когда упертость уступила чисто человеческим чувствам, что не видит миллионов других, не чувствует возможную радиацию; чувствам, которым нет дела до того, что будет с кем-то, когда-то, спустя пару их последних с Валерой лет, которые он, намеревался прожить с ним вместе. "Я скажу правду, так надо", – его в последнее время лёгкий и улыбчивый Валера, его рыжий и ласковый – сейчас серьезен и бледен, поедаемый собственным знанием, чувством долга и честностью. Заражённый правдой, которая куда заразительней лжи. "Там не было ничего справедливого, какой же справедливости хочет Валера?". Щербина злостно ударил кулаком по столу. Легасов вздрогнул и закрыл глаза. Щербина выдохнул, понимая, что злится на себя, на Хомюк, на все чёртову систему, на безответственных уродов, что допустили неправильное построение этого адского реатора, он был плюнул каждому в лицу, удушил бы, если мог. Он злился на кого угодно, но не на Валеру, что сейчас напряжённо поджал к себе руки. - Эти часы вечно падают со стены, не пугайся, - громко, не кстати прохрипел Щербина грозно сводя скулы. Он злился, жар злости на себя, что допустил это – накалял его, так, что Валере казалось, что из его ушей пойдёт пар, как недавно шел из близстоящего чайниках. Боря, сильный и страстный Боря. Валера встал из-за стола и Щербина сразу же встал тоже, не понимая что случилось. - Ты..., - начал он вопрос, но Легасов прервал его. - По приезду глаза стали часто печь, у тебя нет? - Валера дёрнул за цепочку на прикрученном к стене светильнике и щёлкнул выключатель света в кухне. Борис так и стоял у стола в мягком полумраке своей "неживой" кухни, пока Валера с оранжевым оттенком лица от светильника не подошёл к нему в плотную. Он снял очки и молча взял любимые руки в свои, и притянул к лицу. Борис не успел перейти от негодавания, подступившего от потери контроля – страха, к внезапному проявлению нежности. Он быстро свёл брови, но почти сразу разгладил складку на лбу, когда Валера нежно прикоснулся губами к его рукам. Он не говорил ему лжи, не уверял, что все будет хорошо, даже не говорил клешировано и пафосно "Я люблю тебя". Он просто был рад его присутствию, даже если это был последний раз, когда они могли коснуться друг друга. *** Валера с интересом смотрит, как Борис рассказывает о работе атомного реактора, гордиться им, как лучшим учеником. "Надо же, и этот человек грозился сбросить меня с вертолета, утверждал, что я больше ему не нужен", а потом они спустились на расскаленную землю Чернобыля и он, почти сразу начал доверять Борису: увидел в его глазах не только красное знамя и партийный билет, не только грубые приказы и желание "отделяться побыстрее", он увидел что-то теплое, в глубине зелёных глаз, что-то родное. "И когда я только стал таким романтиком". Но когда он сам выходит к требуне – гордости больше нет, ни за себя, ни за страну, ни за проделанную им работу, ведь он солгал в Вене, он все перечеркнул. Сейчас ему остаются только огромное количество фактов и пристальные взгляды десятков людей: иностранных коллег, судей, политиков, даже подсудимых, которые буравят его вглядом полным отвращения, так, будто он выносит им приговор. На деле же – он лишь глашатай, а приговор они вынесли себе сами Во время всего судебного процесса все трое обвиняемых выглядят спокойно, умиртворенно и даже нагло. "Наверное именно с таким лицом они столкнулись со взрывом и не приняли меры", думает Легасов, в очередной раз проговаривая, на этот раз в суде, хронологию того злополучного вечера. По другую сторону сидит Хомюк, укоризненно бросает на него вгзляды, обращённые к его нутру и подсознанию, призванные пристыдить и выманить из него все негодование отвращение к системе. Этим вглядом она напоминает ему мать, даже губы сжаты в ту же сосредоточенную строгую линию. А рядом сидит Борис, серьезный, опустивший плечи, тяжело дышащий через приоткрытый рот, и подавляющий приступы кашля, кашля, который бы и не тревожил в данный момент, если бы Борис не был так взволнован. Валера не позволяет себе слишком долго смотреть на Щербину, иначе он неприменно переносится поочередно во все места где они бывали вместе, в том числе на скамейку надалеко от зала суда, где Борис впервые рассказал ему о болезни, а Валера, даже не мог себе позволить дотронуться к покоевшейся на лавке руке. Его ладонь так и повисла в нескольких сантиметрах от Бори, а потом покойно опустилась на лавку, разочарованная, скованная. Он возвращается к фактам, сыплет ими, придает им веса, бросая их прямо в лицо обвиняемым. В какой-то момент табличка с главными виновниками взрыва – химическии веществами, падает на пол. Валера поднимает ее, думая про себя "не в первой". Он цепляется за требуну трясущимися от волнения, не от страха, руками и продолжает говорить факты, правду, которая успокаивает его и держит на ногах. В какой-то момент, судья чувствует куда поворачивается судебное заседание и пытается лишить Легасова слова. И здесь, Борис наконец понимает – какую роль ему отвела Хомюк и как именно может пригодиться шестерёнка полит.аппарата. Щербина не плохо разбирался в людях, и видел, что Валера застенчив и робок, он не грубит и не кричит о своих реалиях, он безучастен и закрыт, но только если это не касается науки и человеческих жизней. Он сразу заметил, как все вокруг словно сразу сбрасывают его со счетов, глядя снисходительно, он и сам таким был. Да вот только чтобы узнать Валеру поближе, ему не потребовалось много времени, чтобы узнать – насколько он важный человек. "Перед вами возможно, не самый уверенный, но самый достойный человек, который уж точно не достоин снисходительных вглядом." - Дайте ему закончить, - вскакивая со своего места, рычит Щербина, глядя даже не на судью, а в глаза Валере. Валера читает в глазах Бориса поддержку и боль, и поочередно видит перед собой: мальчишку, открытого и доброго, упорного и смелого, с горящими зелёными глазами и сердцем, в котором, как в кузнице закаляется будущий характер; и мужчину в годах, пережившего войну и голод, который прошел школу жизни и десятки поддельных улыбок и слез; мужчину, который с первого взгляда выглядит непоколебимым, но которого внутри убивает "длительная болезнь" размахивая перед глазами Легасова белым платком с каплями крови. Нет, это совсем не белый флаг, она не сдается. Человек, который был, есть и будет самым важным, который даёт ему сказать правду, жертвуя "ними", их хлипким "мы". Он делает это, позволяет увидеть суду грозного влиятельного политика, его протекторат, лишь бы Валере стало легче, ради правды, без которой у них могло быть маленькое, но свое будущее. Когда твоя жизнь на закате и тебе остается пару-тройку лет, все становится жутко не важным, только правда и смысл. Смысл твоей жизни, предназначение, дар, который должен быть оплачен, но ты не знаешь цену. "Какова цена правды?", – задавал вопрос Легасов. Он понимал, что ни его карьера, ни его жизнь ничего не стоила, и он не пытался придать ей ценности. Он лишь хотел придать ценности всем жертвам, что были отданы этой чертовой катастрофе и предотвратить последующие, придать важности проблеме, которая могла сгубить пол человечества. А дальше Валера видит все, словно снимки на проекторе – некоторые оставляют подолгу перед глазами, а не которые проносятся, без возможности взглянуть. Вот он говорит о цене таких реакторов, о том, какие ошибки на самом деле были допущены много ранее, и как ложь и желание сделать все быстрее, дешевле и проще – может стоить жизней людей и не меньших затрат. Он говорит, и трибуна становится его островком безопасности, ему на минуту кажется, что его слова останавливают все бракованные реакторы, но конечно, ему только кажется. Потому что следующий кадр, который сменил мимолётное облегчение – голубая комната покрытая сверху до низу плиткой. Валера сидит на стуле и думает, что это, наверное, для того, чтобы легче было отмывать кровь после допросов. Профессор опустил голову к полу, и чувствует, как давление бьёт его по темечку. Мир неизменился, потенциально опасные реакторы все ещё работают, сказанные им слова навсегда остались в стенах того суда, но никто их, разумеется, не вспомнит. Он не был уверен, что о нем вообще вспомнят. Бравадный запал Ульяны и его наивная жажда к справедливости – сейчас где-то за стенами этой пустой комнаты. И даже когда маленький противный Шарков заходит к нему, рассыпаясь в уничижительных речах – ему не страшно, он даже нервно шутит, пытаясь принять тот факт, что своими руками отказался от единственного человека который ему дорог ради "справедливости", которая не восторжествовала. Он будто жил в клетке, а узнал об этом только недавно. Профессор Легасов не был революционером, а был просто наивен. Ведь быть учёным - значит быть наивным? Но кое-чему наивный физик все таки научился – делать безучастный вид, когда внутри горит огонь. - Какую роль в этом всем сыграл Щербина? - спрашивает самодовольный коротышка у Легасова и нависает над его стулом. - Никакую. Он ничего не знал. И фактически, профессор не врёт, наверное поэтому он выглядит таким спокойным. Фактически, Борис не причем к их с Ульяной образовавшейся борьбе. Конечно, он узнал о попытке гласности, но...он точно не виноват. - Будет достаточно интересно, если вы соврете именно в этот раз, - отвечает КГБшник, а Валера лишь язвительно думает "Ты даже себе не представляешь, наглый ты шпионский сукин сын". Валера почти улыбается совокупности своих мыслей о тех моментах, когда они, буквально, обводили КГБ вокруг пальцев, общаясь жестами и горькой фразе Шаркова: "Зачем переживать о том, что никогда не случится". Легасов, понимая, что его не убьют, чтобы не сделать мучеником, жалеет лишь, что не приложил ладонь к сердцу, не описал полу круг от груди, и не показал тыльной стороной ладони на Щербину. Да, Валера часто думал, что для них это не важно, что это лишнее, слишком "нормальное" для их отношений, но теперь, он жутко жалел, что не "сказал" это Боре. Фотокарточки со сценами после суда продолжают попадать в луч проектора, освещая, как его выводят из пасмурного здания и он видит их, на другой стороне улицы – женщину, что помогла ему найти проблему и рассказать о ней, и мужчину – который стал для него больше, чем напарником по ликвидации последствий трагедии. И каждый последующий момент в течение двух суток он видит лишь эти обеспокоенные вгляды: Хомюк, которая поняла, что это не сработало, такая же сильная и упрямая, и вгляд полный любви и боли, полный вопросов – зачем и почему? Совершенно не принимающий такую концовку. Для Бориса это все не пахло справедливостью и близко, и поэтому именно в момент, когда Валере кажется, что экран проектора потухнет и что слайды закончены – дверь его квартиры распахивается и не включая свет, Борис хрипит ему короткое "собирайся" и Валера выбрасывает всю меланхолию в окно, так, чтобы достать до машины наблюдателей, и со скоростью знакомого ему атома бросает в коричневую сумку все самое необходимое. Следующим слайдом – неприметная зелёная машина, военного образца, километры до границы, потом поезд "Дебальцево – Львов" и бесконечные вгляды на Бориса с его давними и, судя по всему, верными университетскими друзьями. И почему то, Валера был уверен, что с тех пор у Бориса не было друзей, уж точно не в госаппарате.