В том отеле, по вторникам

– Подожди, подожди меня! – спешно застучали каблучки, то и дело застревая между камнями мостовой. Несколько голов обернулось, и всё не те. Он же только ссутулился и зашагал быстрее. Всё хорошее настроение от сытного ужина развеялось без следа. Через пару секунд нежная бархатная перчатка с брошкой прикоснулась к грязному запястью, торчавшему между карманом пальто и оборванным рукавом. – Ну чего ты?

***

Это был обычный субботний вечер, то есть время, когда отель, сам по себе имевший гадкий вид, становился похож на кишащую клопами подушку. Всё из-за обилия постояльцев и их пугающего вида: пьяные в стельку матросы, каждого из которых вели под ручку две-три престарелые шлюхи, с трудом добирались до номеров на третьем этаже; в холле скопились вонючие клошары (бомжи, просто-напросто. Это по уставу надо было так к ним обращаться: «Мсьё клошар, будьте любезны выметаться отсюда»), проскочившие в толпе мимо швейцаров и теперь, когда все разбрелись, не знавшие куда себя деть; нетрезвые коммивояжеры – элита этого местечка – сегодня, кажется, решили сделать из всех номеров четвёртого этажа один банкетный зал – так они ломились в стены; что творилось на первых двух лучше и не думать. Горничные уже давно не справлялись, и если часть из них отчаялась собирать помои хотя бы в коридоре, то другая охотно перешла ко «второй работе». Именно в такой час в этот смердящий кусок цивилизации, называемый отелем, зашли они. Администратор даже взглянуть поленился на оборванного поэтика в слишком узком пальто, хоть вид у него и был на удивление сытый и уверенный. – Мест нет. Мсьё может забронировать на ночь вторника, если желает. – Да, пожалуйста. – Такой спокойный голос. Что «да»? Администратору, этой сутулой надменной шпале, понадобилось какое-то время, чтобы вспомнить смысл зазубренных им слов и понять, что лохматый поэтик действительно хочет забронировать на вторник. – Так сколько стоит самый скромный одноместный номер на втором этаже? – Сейчас посмотрим. Записав юношу в журнал, он стал вежливо прощаться с клиентом, но не тут-то было. – А на сегодняшнюю ночь мы хотим двухместный номер тоже на втором этаже. – Я же вам объяснял, мест н-не… – замер на полуфразе администратор. Он увидел её. В холле горели звёзды. Её глаза. По низу лился утренний туман – её платье. Бутонами чёрных роз трепетали её искусные кудри. Нежный аромат женского тела рассекал скисший воздух помещения, как долгожданная молния рассекает свинцовые тучи. На заднем плане клошары от восхищения разевали рты шире собственных ширинок. Она приближалась. – Мсьё, вы понимаете, что мы хотели бы снять номер сейчас? – Этот спокойный голос! Зависть к молодому человеку обожгла администратора болью, почти физической. Но очарование продолжало действовать. – Я-я-я-я, эмм… Я посмотрю, что можно сделать.

***

Через пять минут несуразная пара уже шла по коридору, заставляя весь этаж высовываться из дверей и провожать их изумлённым взглядом. Сказать, что дама была красива, – это ничего не сказать. Она была нереальной. Она была настолько непостижимо иной, что мозг любого из этих людей не смог бы воспроизвести её очарование даже во сне. Но и юноша полностью соответствовал. Никто ни на секунду не подумал, что он отхватил кусок не по размеру (а вот глядя на того же Леона Дюфока, такие мысли иногда рождались). Он был хоть и неказист, но статен, хоть и грязен, как многие другие здесь, но не лишён ни самоуважения, ни гордости. Он не просто шёл рядом с красавицей. Он вёл свою даму в номер отеля, и она послушно шла за ним, шурша шёлковыми юбками в такт. Это был фурор. Стоило двери заветного номера тихо закрыться, как все сплетницы отеля были тут, горничные и местные шлюхи, со стаканами и без. Две-три дрались за место у замочной скважины, ещё несколько отчаянно искали любые щели, остальные прильнули ушами к двери в постороннюю жизнь. Итак, представление начиналось. Вначале зашуршали юбки. Это он подошёл к ней поближе и сказал на ухо тихо, но отчётливо: «Пусть они уйдут». Все женщины, подслушивающие за дверью вдруг изменились в лице. – Вот ещё, буду я слушать теперь их стоны, ага, как же! – Больно нужно, лучше уж самой к мужику пойти. – Не очень-то приятно смотреть на таких красавцев, когда знаешь, что за тебя уже алкаш заплатил! – Да и ничего в них особенного и нет. Будто я не видела, как это делается. И все разбрелись как ни в чём не бывало. Все, кроме одной. Поэтому их начальнице, вскоре подоспевшей проверить что да как, осталось лишь прикрикнуть слегка для порядка: «Кристина! Нечего подслушивать! Ступай в свою комнату, твоя смена окончена». И последняя тоже ушла.

***

Она вышла, только когда услышала выкрик в ночи, а начав слушать, уже не смогла оторваться, заинтригованная необычным разговором. – Ты никогда не поймёшь, как мне было больно! Все эти люди… Я был там своим, понимаешь? О, да о чём я говорю! Ты никогда этого не испытывала. Ты всегда приходишь и уходишь, распоряжаешься чужими жизнями, как дешёвой монетой, и никогда не несёшь ответственности. Тебе наплевать на всех и каждого, кто был в любом из миров. Тебе наплевать на всех тех, кто умирал там, у меня на руках так же, как на этого Леона, которого ты сейчас трахаешь. Ты их не различаешь, не так ли? И там и тут тебе важно лишь наличие члена. Не так ли? А ведь они были моими друзьями. Да ты хоть слово-то это знаешь? В грязной тёмной комнатке отеля бушевала немая буря. Чем дольше он молчал, тем больше эмоций, слой за слоем, поднималось из глубин души и, в обход логике и жизненным принципам, буйствовало сейчас у него в мозгу. Она видит их все. Вот свинцово-синяя волна страха. Не за себя, за всех этих милых людей, его «друзей», к которым он так привык. Боль, лимонно-жёлтая волна, накрывающая с головой. Безнадёжность светло-жемчужного, звенящего цвета. Последних выживших согнали в города как рабов, ни одному не удалось спастись. И наконец последняя, сравнимая с цунами волна. Ненависть. Он ненавидит её. Она пришла и разрушила его рай, его мир. Она принесла войну и рабство. Эта ненависть переливается чёрно-зелёным, в точности как чешуя рептилоидов, против которых он сражался, а запах – горелых костей. Пару слоёв стыда: за то, что они одной расы; за то что, проиграв войну, он просто ушёл не в силах что-то изменить, не в силах оставаться на опустошённом поле битвы. И наконец тонкая полоска разочарования. Поток эмоций, цветов, воспоминаний вдруг прервался на секунду и возобновился. Юная горничная осознала, что сейчас она проникла в голову к этим людям совершенно не по своей воле. Людям… Словно кто-то ослабил контроль над силой, сдерживавшей этот извечный поток, и теперь то, что должно было проливаться по капле из специального краника, разорвало все трубы и мчится бурной рекой. Им обоим было трудно. Но ему трудно вдвойне, потому что его собственные чувства, уже всколыхнувшиеся в душе из-за её появления, теперь рикошетом отскакивали с помощью её силы и накрывали измученную психику второй раз. – Ты думаешь, я не способна понять?! – Она кричала. Нет, она орала. Совсем не по-дамски. – Это я-то не способна понять? – Прекрати. – Скрип кровати: он сел. – Нет. Ни за что! Я разнесу и это место в клочья, если хочешь. Ты не думал, что я потому и закатила войну? Все эти, как их там, люди и остальные, они ведь слушают грустную музыку, когда им грустно, и агрессивную, когда они злы. Ты думаешь, мы чем-то отличаемся? Мы такие же ничтожества, поверь. Я устроила ту войну только потому, что хотела заставить миллионы душ страдать в унисон моей, хотела достойный аккомпанемент для моего отчаяния, усталости, ненависти и тоски. Каждое её слово было как толчок. Удар волны. Волна может опрокинуть, с силой бросить об камень, протащить лицом по дну беззащитную душу. И молодой человек, и Кристина (и многие другие постояльцы, метавшиеся сейчас в одном на всех кошмарном сне) поняли, что этот поток затянул их в самую бездну. Это были сырые, неконтролируемые эмоции. – И поэтому надо было уничтожить прекрасную расу и вознести до небес пресмыкающихся? – Ч-что?! – она просто опешила. – Да какая нахрен разница! – У тебя дома кронинберги скрещиваются с эльфами. Тебе явно никакой. Прежде чем ответить, он смерила свой пыл. Поток эмоций стал леденящим. – Тебя сейчас нет у меня дома. – Каждое слово было сказано отдельно, с нажимом. – А ты не думала, что я потому и ушёл? – Из-за эльфов? Или из-за кронинбергов? – спросила она, смеясь, и тоже села на кровать. Это был нехороший смех, звонкий и блестящий как лезвие кинжала. – Из-за того, что ты там устроила, – прошипел, взметнулся от злости он. – Ты развязала войну дома! Ты думаешь, наш мир бы это выдержал? Ты, наверно, до сих пор считаешь, что просто подралась несколько раз с моей бывшей, да? Но это уже не детские игры, Ари. Лорды из самых отдалённых концов материка начинали съезжаться, чтобы выбрать, кого из вас поддержать. Ты бы разнесла наш мир в клочья!.. – Он встал. Прошёлся по комнате несколько раз в ночной тишине. Буря эмоций стихла, оставив лишь ровный туман задумчивости. – Пойми, на пути войны ты никогда не доберёшься до моего сердца. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Дама, оставшись одна, бухнулась всем телом на кровать. Потом перекатилась на другой конец и шмякнулась об пол. Минут пятнадцать спустя, когда горничная, подслушавшая весь их разговор, уже лежала в кровати, раздался громкий смех. – Так это не всё! У меня есть второй шанс!