В глубине
11 августа 2019 г., 21:54
И мне оковами прорыть Ступени удалось в стене; Но воля не входила мне И в мысли… я был сирота, Мир стал чужой мне, жизнь пуста, С тюрьмой я жизнь сдружил мою: В тюрьме я всю свою семью, Все, что знавал, все, что любил, Невозвратимо схоронил, И в области веселой дня Никто уж не жил для меня; Без места на пиру земном, Я был бы лишний гость на нем, Как облако при ясном дне, Потерянное в вышине И в радостных его лучах Ненужное на небесах… Но мне хотелось бросить взор На красоту знакомых гор, На их утесы, их леса, На близкие к ним небеса.
У егеря были страшные глаза, а ещё от него несло выпивкой и лошадиной мочой. Он тащил Гермиону за предплечье, пока Гарри и Рона волокли за ними четверо крепких мужиков. Он смотрел на неё взглядом, в котором не просто читалась похоть, она, словно, была его частью. Струпьяр, вроде бы, так его зовут. Одежда грязная, костяшки пальцев сбиты в кровь, которая уже подсохла. Гермиона смотрела на него с вызовом, за которым прятался страх. Её рот был заткнут кляпом, который Струпьяр сделал из куска юбки Гермионы. Она слишком громко себя вела и всё время пыталась их разговорить. Поместье Малфоев, вот куда их притащили и сразу же разделили. Гермиону отвели наверх, Рона и Гарри спустили в подземелья. Тогда она их видела, кажется, в последний раз. Егерь связал её руки крепкой верёвкой, прежде чем открыть дверь одной из многочисленных комнат Мэнора. — Ну что, голубушка, вот и встретились. Снова, — Антонин Долохов коснулся тонкого шрама на своей скуле, который ему на память оставил Волдеморт, когда пытался вернуть его воспоминания с помощью пыток. Те воспоминания, что не просто стёрла Гермиона, а изменила, чтобы спастись. Изменила искусно, что до сих пор Долохов верил им, хотя и знал, что они — фальшивка. — То есть, — Беллатрикс наливает в бокал красное вино и берёт его в руки, — ты подтверждаешь, что эта та самая «подружка» Поттера? — Она и есть. — Замечательно, — Беллатрикс ступала к Долохову, — превосходно, — но прошла мимо него, шагая прямо к Гермионе. — Свободен, — обращается к егерю. — Антонин, — Беллатрикс оборачивается к нему, — не хочешь проследить за нашим разговором? — Следить не хочу, но участвовать… — он медленно улыбнулся. — Обойдёшься. Проваливай по своим делам. Беллатрикс обошла Гермиону, развязала узлы с помощью магии, освобождая её руки и разрешая ей говорить. На время. — У пареньков изуродованы лица, — Беллатрикс усмехается. — Ты это сделала? Отвечай! Ведьма не дожидается ответа Гермионы, приступая сразу к своей излюбленной части в допросах. К пыткам.***
Гермиона помнила, как Беллатрикс хохотала в Отделе Тайн, восторженно всем вокруг сообщая, что она убила Сириуса Блэка. Гермиона помнила, как она смотрела в сторону Гарри, как касалась винных губ древком своей палочки, как чуть ли не пританцовывала, кружась в тёмных складках своей одежды и мантии, что должна была скрывать её личность. Она размыкала губы, запрокидывала голову и, кажется, была счастлива от того, что испытывала. Это было чудовищно, грязно, пугающе, больно… Гермионе тогда было сложно представить, что испытывал в те моменты Гарри, но она видела это своими глазами. Гермиона видела, но этого оказалось недостаточно. Теперь, идя вдоль склепов на Лондонском кладбище, Гермиона выискивает одну единственную фамилию, которая ей необходима: «Малфой». Она их находит почти сразу, отодвигает тяжёлую дверь, заходя внутрь. Здесь стоит запах сырости и церковного воска. Свечи горят внутри, видимо, постоянно. Что ж, у Малфоев достаточно денег на такую роскошь. Гермиона их лишит её. Альбус Дамблдор, мечтая вернуть к жизни свою сестру, изучал дар смерти — воскрешающий камень. Сказки про то, что он сводил своих владельцев, что решили им воспользоваться по предназначению, с ума оставались лишь сказками. Опасными сказками, с которыми любой другой на месте Гермионы ещё несколько раз подумает, прежде чем воспользуется камнем. И всё же… Воскрешающий камень был в её руках, а ещё она давным давно лишилась рассудка. Терять ей больше нечего и верховной палочки у неё в руках нет. Есть лишь два дара из трёх и палочка погибшего Рона. — Любая смерть временна, и твоя не исключение. Она начала с Драко, потому что он был виртуозным волшебником, прямым наследником семьи Малфой, а ещё… он был её спасением в те бесконечные дни, когда Гермиону разламывала на куски его тётушка. Гермиона могла это сделать в любом другом месте, но она не хотела останавливаться только на Малфое. Армия — это не пара человек. Далеко не пара. Он появился перед ней. Его взгляд был пустым. Сказки не лгали. Он, наверное, понимал, что с ним произошло и от какого камня исходит такое тёплое золотистое свечение, притягивающее его в мир живых. И лишь потом, только потом он увидел Гермиону. — Верни меня обратно. Мне нет места в этом мире. — Неправда, — Гермиона еле заметно улыбнулась. — Теперь и навсегда твоё место рядом со мной.***
Беллатрикс выводила на её руке с помощью режущего заклинания надпись: «Грязнокровка». Гермиона молчала плакала, ощущая, как кожа вместе с мышцей надрезаются. — Знаешь, почему я терпеть не могу грязнокровок? Таких, как ты, а? Гермиона качала головой. Она понятия не имела. Точнее, возможно, раньше считала, что знает, но теперь она осознавала, что умозаключения сумасшедших почти всегда не поддаются всеобщей логике. — Вы же такие наивные все, заходите, словно на праздник, в мир, что был закрыт для таких, как вы, веками. Вы смотрите, любуетесь, а потом занимаете чьё-то место. Вы думаете, что это подарок свыше. Но нет, не подарок, грязнокровка. Этот мир не может терпеть так, как вы, что приносят в него лишь грязь, пачкая чистоту, портя чистую кровь волшебников. Вы лишь выродки, гнусная плесень в углу комнаты, что постоянно разрастается, расползается, отравляет воздух собой. Поэтому я тебя ненавижу, ненавижу таких, как ты. Вспоминай, сука. Всё вспоминай. Но что Гермиона должна была вспомнить, ей, конечно, не сообщалось. Может, она должна была рассказать ей о Гарри и Роне или об Ордене, но лучше уж сразу умереть. Разве не надёжнее использовать на ней заклинание, залезть в её голову? Нет, Беллатрикс лёгких путей не выбирает. Кровь из ран омывала белоснежную кожу правой руки. Беллатрикс резанула её по вене. — Меня от смрада твоей крови тошнит, — Беллатрикс поморщилась, но всё ещё возвышалась над Гермионой. — Чувствуешь, как жизнь покидает твоё тело с каждой каплей крови? Ощущаешь слабость? Головокружение? Сонливость? Мой племянник умер в луже собственной крови, сестра сказала, что ты его не сумела спасти. Бедная, бедная, бедная грязнокровка. Наверное, больно терять того, кто так сильно любил тебя? Ой, ты же не помнишь. Он же даже боль твою забрал с собой, чтобы ты не страдала. Беллатрикс смеялась, опускаясь перед ней на корточки, водила кончиком палочки по лицу Гермионы задумчиво-мечтательно. — Идиот, — широко улыбалась. Смерть не пришла, как и мольба о ней не достигла ушей мучительницы. Лишь исцеление и повторная пытка, пока в глазах Гермионы не потускнеет надежда.***
Гермиона стояла напротив зеркала в небольшой квартире на юге Лондона. Она смотрела на отражение, в котором видела не только себя, но и Драко — живого, тяжело и неровно дышащего, который смотрел в одну точку перед собой. Ему так шла чёрная бархатная мантия, а серебряная маска, которую он сжимал в своих пальцах, казалась слишком тонкой и хрупкой. Внимание привлекали его отросшие серебристые волосы, которые спадали на его лицо и шею. Прекрасный, замерший во времени принц боялся поднять взгляд на свою хозяйку. Гермиона касалась указательным пальцем своей нижней губы. Наклоняла голову в бок, оглядывая его со стороны. — Ты же слушаешься меня, верно? — она опустила руку к своей груди и сжала кулон в кулаке с мерцающим тёмным камнем. — Мне же не нужно тебя принуждать? — Гермиона изогнула бровь. — Драко, дорогой, ты же принесёшь мне голову Долохова, верно? — Принесу, — в его голосе чувствовалась покорность, в выражении лица — желание угодить. Гермиона шагнула к нему, прижимаясь вплотную. Она опустила ладонь на его щеку, привстала на цыпочки и невинно поцеловала в уголок губ. — Молодец, Драко, — шепнула она ему на ухо. — Хороший мальчик, — погладила по щеке. — Сириус следил за ним, поэтому мы знаем, что сегодня ночью он будет в магическом борделе развлекаться с одной французской шлюхой. Он всегда занимает четвёртую комнату. Я буду ждать тебя на набережной, — Гермиона завязала тесёмки маски Драко и вложила в его ладонь временную палочку. — Вернись ко мне, слышишь? Малфой молча кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. За окном медленно падал снег.***
От него несло. Табаком и спиртом. Под его пальцами была багровая кровь. На лице звериный оскал. — Заждалась, голубка? Гермиона тогда ещё реагировала на всё. Всё видела и слышала. А ещё боялась. Боялась так, что по коже этих садистов бежали мурашки от наслаждения. Подземелье Малфоев, освещённое с помощью магических голубых камней, дававших льдистый свет. Прутья клетки из магического металла, что при касании заключённого к ним оставляли жуткие ожоги. Из её камеры можно видеть и другие, точно такие же. А ещё она была самая дальняя, и в углу можно было затаиться, сесть, обхватив себя руками и уткнувшись лицом в колени. Гермиона ходила по камере туда-сюда часами: шесть шагов вперёд, разворот, шесть шагов назад, три шага влево, три шага вправо, семь шагов по диагонали. Клетушка, в которой она была заперта, даже не давала ей попытаться выскользнуть из лапищ насильника. Этого зверя с шальным взглядом, что говорил по-русски, что рвал на ней одежду и брал её прямо на каменном полу. И ему плевать, что на них смотрели другие: охранники, заключённые, исхудавший и обессиленный ребёнок. Он вгрызался в её плоть, а потом отступал, оставляя её распластавшейся на полу. — Послушай меня, сука, дальше будет только хуже, — он бросил ей верёвку, будто с барского плеча. — Воспользуйся. Во мраке дней и ночей, когда весь мир сводился к камере в подземелье и гостиной, в которой бешеная женщина изводила её своим тёмным искусством, действительно, не было не только выхода, но даже проблеска света. А надежда всё ещё глубоко жила вместе с одной единственной мыслью: «Пусть лучше мне одной будет так больно, плохо и тяжело, чем моим родным и любимым». «Пусть буду я. Пусть буду только я. Но не они, не они». «Очень скоро всё это исчезнет. Очень скоро меня спасут. Нас всех спасут. Кто-нибудь спасёт, достанет, вызволит. Кто-нибудь». «Я так сильно хочу увидеть звёздное небо и…»***
— …и вдохнуть полной грудью чистый воздух. Гермиона смотрела на предрассветное небо. С небосклона медленно летел снег. Она гладила чёрную собаку по холке и глубоко дышала, ощущая себя всё лучше и лучше. — Сириус, — обратилась она к псу, обнимая его и наблюдая за тем, как он жизнерадостно виляет хвостом, — ты такой хороший друг. Спасибо тебе, милый. Скоро мы пойдём за твоим крестником. Ты же хочешь увидеть его? Я тоже очень скучаю по Гарри, но, думаю, не так, как ты. Гермиона услышала хлопок аппарации и тут же обернулась на звук. — Драко, — она поднялась на ноги и шагнула к нему навстречу. Серебряная маска в каплях крови, чёрный бархат испорчен кровью безвозвратно. Он держал в руках матерчатую сумку, из которой часто-часто капали капли почти чёрной крови на брусчатку. — Достань его, — попросила она. Мужчина развязал верёвки, и вытянул отрубленную голову за волосы. На набережной пробежался счастливый женский смех. У Долохова были расширены зрачки, открыт рот, вывален язык. Гермиона взяла его в руки и, всё ещё хохоча, закружилась с ним в руках, а потом бросила его в тёмные воды Темзы. — Долгой и тяжёлой дороги, ублюдок, — Гермиона встала на цыпочки и, приложив к губам ладони, закричала так громко, что голуби, сидевшие на проводах, разлетелись. И только потом она обняла Драко, сняв с него маску. — Спасибо, любимый.***
Беллатрикс сегодня в хорошем настроении. Она улыбалась чаще обычного, а ещё не наносила раны, использовала лишь своё любимое непростительное — Круциатус, а ещё ела сладости в компании своей сестры. Нарцисса, впрочем, ничего не говорила и не смотрела в сторону Гермионы. Её взгляд был затравленным. — Она такая упрямая, — Беллатрикс разминала указательным пальцем переносицу. — Напоминает Драко, да? Он всегда был упрям до жути, и как ты его только терпела? Нарцисса заметно вздрогнула, Беллатрикс отвела палочку в сторону, чтобы Гермиона немного передохнула и вникла в её слова. — Цисси, я давно хотела тебе сказать, да вот случая всё не находилось подходящего. Ты знаешь, что я Драко учила не только заклинаниям? — Беллатрикс заговорчески ей подмигнула. — С Руди у нас тогда не заладилось, я к тебе переехала, мальчишке было четырнадцать. Он меня увидел обнажённой, всё и закрутилось. Знаешь, я тогда ещё немного жалела, что ты влюбилась в Люциуса. Если судить по Драко, Люциус в лучшие свои годы был прекрасен, — Беллатрикс облизала пальцы. — Я догадывалась, — Нарцисса опустила взгляд на свои дрожащие руки. — И, правда, такое скрыть слишком сложно от матери. И как? Хотела меня убить? — И сейчас хочу. — И я тебя люблю, сестрёнка. Беллатрикс поднялась с кресла и вприпрыжку прошлась до скрючившейся Гермионы. — А ты, грязнокровка? Ты хочешь меня убить? Гермиона еле дышала. Она подняла взгляд на неё молчаливый, опустошённый. — Убей меня. Беллатрикс засмеялась, словно, от самой лучшей шутки всех времён. Она пнула её ногой в живот, заставив Гермиону перевернутся на спину. — А кто сказал, что я люблю убивать? — Беллатрикс смотрела на неё почти ласковым взглядом. — Я люблю причинять боль. Жгучую боль всем вокруг, чтобы видеть в их глазах ненависть. Где же она, грязнокровка? Почему в них только страх? — Беллатрикс закричала так громко, что Нарцисса поморщилась, а Гермиона даже не моргнула. — Убей… — Круцио!***
— А что будет, если… — Невилл поддался вперёд и шёпотом произнёс: — …они узнают, что ты делаешь? — Они не узнают. Мы призраки, которые смирились. Посмотри на меня со стороны, Невилл. Я работаю в адвокатской конторе секретаршей с утра до ночи, где-то в маггловском Лондоне. Сижу в четырёх стенах, меня всегда видно. Вы с Луной уехали в Ирландию. А кто остался ещё из Ордена? Уизли, что ползают на коленях перед Волдемортом, забыв о Роне и Джинни, будто их и не было? Или, может, Чанг, кувыркающаяся с Забини? Кто ещё, Невилл? Никого ведь не осталось. Им нечего бояться. — Но… но… Долохов. — Они подумают, что это шпионы из другой страны. Французы, например. — Французы?! Гермиона! — Очень скоро Британии объявят войну, Невилл. И это буду не я, а те, кто будет против Волдеморта. Он слаб, у него не осталось крестражей. Они знают об этом. И они придут, чтобы… В дверь постучали. — Мне пора, — Гермиона потушила огонь в камине и встала с пола, чтобы открыть дверь. Сириус кружился вокруг двери в своей анимагической форме, когда она зашла в прихожую. Она посмотрела в глазок: Чарльз Уизли стоял на её пороге в министерской мантии. — Мисс Грейджер? — произнёс он холодно, когда Гермиона вышла. — Да. — Мы можем осмотреть дом? — из-за угла вышло несколько авроров, приподнявших мантии, указывая на то, что у них есть палочки. — Ордер? На каких основаниях? Чарльз достал бумаги, показывая их Гермионе. — Всего лишь плановая проверка бывших членов террористического Ордена Дамблдора. Не волнуйтесь. Гермиона отступила в сторону, пропуская мужчин внутрь. — Прошу. Можете опросить соседей, если желаете, конечно. И сослуживцев. Гермиона последовала за главой аврората. — Мы уже это сделали, мисс. У вас собака? — И хорёк, — Гермиона ухмыльнулась, указывая на животное, устроившее себе норку под диванной подушкой. — Нам нужно забрать вашу палочку для проведения экспертизы. — Но вы же мне её, надеюсь, вернёте? Гермиона достала свою палочку из кармана. — Да-да. А ещё, помните, где вы были в ночь со вторника на среду? — В своей постели, разумеется. — Одна? — С собакой и хорьком, а что? Чарльз кивнул, сделав очередную запись. — Что ж, подпишите акт, что вы дали согласие на изъятие у вас палочки добровольно. — С радостью.***
Гермиона стояла на коленях. Беллатрикс приказала ей стоять, не поднимая голову, не опуская рук. Стоять часами в этой позе под действием Империо. Гермионе не сдвинутся, не пошевелится. Но было время подумать. У неё много времени на размышления. Беллатрикс кормила своего ребёнка грудью. Малышке было пару месяцев отроду. А ещё она ей тихо пела песни, пока та не засыпала у неё на руках. Беллатрикс укладывала её в кровать. Гермиона слышала, как она ходила по своей спальне. — Так что, Гермиона, ты, правда, ничего не помнишь? Она слышала её голос за своей спиной. — Я помню многое. — А ты помнишь, кто научил тебя так искусно стирать и изменять память? — Я сама научилась. — Врёшь, — Беллатрикс ударила её ногой по спине. — Ты мне врёшь постоянно. Хотя не ты, а Драко. Он мне врёт, говоря твоими губками и произнося твоим голоском эту гнусную ложь. А я, ты знаешь, — Беллатрикс схватила её за волосы и потянула их на себя, но Гермиона не двинулась с места, стоя на коленях как каменная, потому что она была под империусом, и кричала от боли, — терпеть не могу, когда мне нагло лгут! — Я научилась этому сама! — Тебя научил Драко! Тебя научил он, потому что ты, безмозглая тварь, выводишь руны так, как выводил он, как вывожу их я. Ты, мразь, даже этого не помнишь! Она наслала на Гермиону удушающие чары и наблюдала за тем, как хрипела девчонка, всё ещё стоя в той позе, которую ей приказали держать. — Это Драко тебя всему научил, — слова, которые застряли тогда в голове Гермионы.***
Гермиона стала перед Драко, сидящем на диване, на колени и опустила его вялую холодную ладонь себе на макушку. — Погладь меня, любимый. Сириус готовил на кухне еду, и он, как ни странно, был живым, хоть она его и воскресила с помощью камня. Он был настоящим, живым, жизнерадостным, добрым. Он тоже хотел отомстить. Он тоже хотел вернуть Гарри к жизни. Он тоже желал смерти Волдеморта. Сириус был другим. Но Драко… Гермиона опустила на его колени голову и зажмурилась. — Пожалуйста, любимый. Прошу тебя, пожалуйста. И только после её всхлипа он слабо провёл по её макушке рукой, цепляясь пальцами за кудряшки, касаясь своей холодной ладонью её горячей щеки. — Гермиона, — он тихо спросил, — когда ты меня отпустишь? Она с силой сжала его ногу своими руками. — Никогда. — Но это неправильно, Гермиона. — Всё, что я делаю, — правильно. Она подняла на него взгляд своих заплаканных глаз. Он тоже плакал, и это разрушало её сильнее, чем она могла себе представить. В глубине его льдистых глаз читалась лишь одна непреодолимая тоска, будто отражение её собственной.
