a(wings)

/u think, it's so big and hard — i've already seen it, but we'll go harder/ Чимин и без объявлений и листовок был в курсе, что Чонгук считает его больным. Пак не мог ничего в опровержение сказать, и так же безмолвно показывал, что больным себя не считает. Молчание было негласным, гармоничным, и замечательно разрешало все проблемы. После долгих суток отпаивания Чимина из бессознательного состояния, это правило треснуло по швам. Чонгук уже совсем не безосновательно сомневался в адекватности решений омеги, а в белобрысой макушке наконец-то взыграл так долго придушиваемый инстинкт самосохранения. Альфа был уверен: последнее — единственное, что позволило беседе случиться. Пак наловчился избегать ненужных тем и лишних вопросов, и теперь был достаточно искусен в этом мастерстве, чтобы передвинуть вызывающий панику разговор на пару недель вперед. Но он этого не сделал. Так, или иначе, только из слов старшего очевидною истиной оказывалось лишь самое страшное — Чимин не желал принимать себя. Даже глядя на факты, говорящие об обратном, он видел лишь жир на своем теле, что, впрочем, не помешало ему, к огромнейшему удивлению альфы, согласиться на рекавери. Он пообещал, что будет заботиться о своем здоровье, и омега делал это. Чонгук, поначалу, с большими сомнениями принимал обещания перестать голодать и бросить диуретики, но за исполнением неуклонно следил и с облегчением подмечал честность старшего. Не прошло и суток, как этот тяжелый для пары разговор получил продолжение. Неловкое, непонятное и с открытым концом. В офисе было не очень людно, и парочка вокалитов смиренно шли за стажером, что вёл их в комнату для переговоров. Там уже собралось достаточно народу, и их напуганные глаза в момент объяснили, что неразрешиться этому разговору не представлялось возможным. Альфа вошёл первым, впуская за собой омегу и закрывая дверь. Пак, сглотнув, вцепился взглядом за потрепанную тетрадочку, что держал в руках менеджер. Мужчина тут же поднялся, передал тетрадку владельцу, и Чимин вежливо поклонился, принимая дрожащими руками повод этого происшествия. На лице старшего не появилось ни одной эмоции за весь разговор. Он только хлопал безжизненными глазами, выискивая холодными пальцами изъян в измятой глади обложки. Когда они вышли из здания и сели в машину, Чимин позволил себе отрегаровать. — Значит, к психиатру..? — произнес омега подрагивающим голосом, и слезы обожгли его бледные щеки. — Психотерапевту... — поспешил исправить альфа, взяв горячими руками кисть старшего. Омега вырвал руку из хватки младшего, ощущая, как душит истерика. Он не мог её остановить. Со слезами обвалилась вся штукатурка, которой выглаживал свои трещины Чимин. Он был разбит; смысл жизни, кажется, начал маячить красной тряпкой, словно желая умертвить его душу, выпотрошить внутренности и выскрести остатки. Ничего не оставалось с омегой, он становился с каждым мгновением лишь более пустым. Пак очнулся на чоновских коленях — его трясли за плечо, машина стояла возле клиники. Альфа спал. Идти на прием Чимин отказался. Пройдет долгая и мучительная неделя, прежде чем он сам поймет, что должен обратиться к специалисту. За это время он мысленно умрет раз пятнадцать, будет до боли в руках сжимать разодранные запястья, пытаясь не пустить прахом все труды, доселе вложенные, устроит ещё не одну истерику в руках Чонгука, но будет, как и обещал, есть. Общение с психотерапевтом пошло на пользу, этого нельзя не отметить. Альфа лет пятидесяти, сухой и безразличный, умудрился вывести парня на разговор, и Паку ничего не оставалось, кроме как говорить о проблеме, отвечать на вопросы и рассказывать, о чем просили. Психиатр, такой же безразличный, как и первый персонаж, посетовал на невозможность стационарного лечения, но выписал целый лист лекарств, будто специально создавая кучу проблем. Однако Чимин не пожаловался, и даже верил, что лечение работает. Никто его не разубеждал, надеясь, что сдвиг в голове парня вернется в прежнее положение от такого своевременного самовнушения. Лечение помогало недолго — толерантность к дозам всего выписанного установилась достаточно скоро, и утопила вечную улыбку в проблемах, что лежали на истощенных плечах. Пак начал снова загоняться, боясь предположить, сколько он набрал за последнее время — весы ему трогать не дозволяли. Настроение, как поднялось, так и упало в минус, теперь это происходило очень часто и без его ведома. Менялось, и причем не важно, изменялась ли при этом тема мыслей — он стал камертоном. "Жизнь прекрасна" — "хочу умереть". "Всё будет хорошо" — "я не справлюсь". Тик - так. Тик - так. Бороться с этими перепадами настроения Чимин старался внутренне, не пуская под кожу остальных — он и без того был большой проблемой. Когда становилось совсем тяжко, он заставлял себя выкладываться до потери сознания, чтобы всё забыть и отвлечься. Становилось от такого, если честно, лишь хуже. Но омега принял происходящее, уверил себя, что это — его плата. Прежде чем наконец взвеситься и убедиться в том, как он набрал, нужно было выдержать короткую паузу до подходящего момента. Морально тяжёлую паузу, но всё решившую. Шутка ли — омега похудел. Не от предыдущих голодовок, не от того постоянного стресса и безысходности, а от улучшившегося силами лекарств настроения и налаживающегося обмена веществ. Чимин в шоке смотрел на цифру внизу, слезы текли по его щекам. Нет, он замечал изменения и ранее, но лишь сейчас он начал их отчётливее понимать. Сначала пропали отёки. Они исчезли просто потому что были обязаны — ведь таблетки были брошены в урну, и Чимин к ним не прикасался; Чонгук же слащаво шептал на ушко, что омегу вылечила их истинность, и Пак покрывался красными пятнами. Эта сладкая романтика была как таблетка от лишнего стресса, и навязчивые мысли в светлой макушке были благодарны альфе за неё. Следом вниз пополз вес. И ведь вроде как тоже беспричинно; питался Пак хотя бы раз в день, калорийность даже в большей степени повышал, нежели чем сохранял. Но цифра с каждым днем незаметным для всех образом уменьшалась. Внезапные сорок девять делали в глазах омеги своё отражение только красивее. Он догадался о причинах такого поворота событий, но никому не сообщал. Парень искренне наделся вместо правды доказать альфе, менеджерам и всем вокруг, что его организм считает маленький вес здоровым и сам к нему стремится. Психиатру и психотерапевту о своём переменчивом настроении Чимин не говорил, убеждая их в успешном лечении. Всё в его голове снова перевернулось, и он был уверен, что справится самостоятельно. Нужно было лишь отвоевать свой суверенитет в этом вопросе... все оказалось так легко. Однако незаметно для омеги его затея обратилась пеплом — вдруг проявившийся природный аромат, не успев раскрыться, стал угасать. Альфа сообщил об этом в ночь, когда Чимин был намерен заронить зерно своей "правды". Всю ночь омега беззвучно плакал в подушку, представляя себе самые страшные картины будущего. Наутро бледного и опухшего от слез парня ждали съемки.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Чимин разглядывал свое перештукатуренное лицо в зеркале и не понимал, как будет сниматься в клипе. Нет, его лицо после часа колдовства перестало выдавать в нем пациента психиатрии, однако это не решало другой проблемы — он не мог изобразить улыбку. Совсем не получалось. Сангыль-нуна, перекопавши все вешалки в гримерках, собрала целый новый гардероб. Бэхва постаралась вместе со штатом стилистов придумать, что сделать с его кругами под глазами, и ведь обе постарались на славу. Признать в парне сорок семь килограмм было сложно — объёмная одежда крайне удачно скрывала всё, что было нельзя показывать. Жаль только, что Пак не мог решить своих внутренних вопросов самостоятельно. И их труд, кажется, был зря — весь материал нужно будет переснимать. Омега чувствовал себя бесполезным. Он боялся произносить мысленное «пустоцвет», но уже чувствовал, как оно подбирается к горлу. Страшная надпись мелькала перед глазами, упиваясь стенаниями парня, она выжигала всё внутри, посыпала пеплом и солью. Она как уродливый крест выцветала на истощенном теле. Он не хотел худеть более. Куска в горло не лезло. По просьбе Чимина, мемберов в подробности его проблем не посвящали, и потому в этот раз на съёмочную площадку их привезли лишь когда с парнем уже закончили. Все здесь было выкрашено в яркие цвета, и прежде чем зайти в гримерку, парни разбежались, чтобы осмотреться. Намджун с интересом рассматривал смешавшиеся краски на одной из стен, а Хосок с видом специалиста проверял паркет, на котором им предстояло снимать хореографию. Юнги с неподдельным удивлением разглядывал каждое помещение, Джина сразу же утащили стилисты. Тэхён, выцепив взглядом маленькую фигурку у зеркала, остановился. Всё окружение, словное нереальное, ярким пятном фона скрывалось под тягучим гнётом, черно-белым изнеможением, обволакивающим Пак Чимина. Это было его личным укромным уголком и клеткой, собственными руками возведённой. Чонгук стоял чуть поодаль, не решаясь подойти. Его плечи были опущены, а тяжкая аура вокруг омеги давила на виски. — Я хотел было спросить, не обижаешь ли его ты, — произнёс Ким отстранённо, — он всё бледнее и прозрачнее. Младший поднял глаза на друга, решая, говорить или нет. Однако ответ был очевиден. — Он борется с нервной анорексией, — произносит Чонгук одном на дыхании, пропадая в прострации. Ким, бросив взгляд на омегу, в шоке открывает рот. — Не говори, что не ожидал, — оборвал оправдания старшего Гук, — Ты подозревал, что всё это переросло во что-то похуже. Воздух будто исчез из легких; Тэхён едва сдерживал порыв броситься к Паку, одолеваемому всей этой тяжестью в одиночку. Но Чон стоял на месте, и не подходил ближе — а значит, подходить и не следовало. — Не повтори моей ошибки — сначала изучи, что это такое, не пытайся предположить, что всё знаешь, — сглотнул Чонгук, — всё оказалось не так и просто. Ким отошёл за стенку, выравнивая дыхание. Чимин всё ещё стоял у зеркала, вглядываясь в перештукатуренное многими слоями косметики лицо. Под нею шли трещины.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Они очередной раз прогоняли танец в новой локации, когда хореограф остановил все взмахом рук. — Что, черт возьми, с твоим лицом? — не удержался мужчина, поймав Чимина за локоть во время перерыва. Младший бросил отсутствующий взгляд на хореографа и вышел в пустующую гримерку. Пак ожидал этого, но не смог справиться с наваждением. Он упал на колени, впиваясь пальцами в покрытие на полу. Омега очень не хотел плакать, ведь чувствовал себя тряпкой, расклеившейся от всей этой помощи. Ему не хватало сил справиться самостоятельно? Ему оказалось недостаточно этого внимания к своей персоне? Собственная ничтожность и слабость давили на виски, и Чимин знал — ему следовало принять таблетку, как и говорил поступать в таких ситуациях врач. Парень поднял руку, протянул её к сумке — в реальности ладонь даже не сдвинулась. Омега попытался позвать — но его голоса не послышалось. Ужас вцепился в его глотку мертвой хваткой. Чимин сам не понял, как поднялся, покачиваясь. Он сделал шаг в сторону, хватаясь за вешалку, чтобы удержаться, и вся картинка в его голове поехала. Он перестал видеть привычные серо-голубые стены, желтое освещение и нагромождения реквизита, он видел свою могилу. Все вокруг будто пыталось его задушить. Тащило ниже, дальше и глубже. Каждый знакомый предмет, каждое изменение в скромном интерьере, все это словно пыталось его удавить. Вот стена, на которой он оставил большое солнышко маркером — этот рисунок хотел отпечататься на его сетчатке клеймом, и всё внутри полыхало от этого варварского оттиска. А эта цветастая шторка — она скручивалась в верёвку вокруг его шеи... Подарки арми — маленькие игрушки-зверята, они глядели в его разодранную душу с осуждением. Чимин осел наземь, хватаясь за ткань возле сердца. Он сходил с ума! Он умрёт от этого, он опустошит своё сознание этим безумием. Сумасшествие расползётся по его чреву как раковая опухоль, и больше не будет Чимина. Останется лишь оболочка. Чимин умрёт. Паника захватила разум в мгновение ока. Гребаная ткань — ужас эпилептика, она совершеннейше точно вознамерилась его свести с ума! Омега поднялся, едва удерживая тело на ногах, и сорвал назойливую штору с крючка, тут же пряча её в коробку. Игрушки посыпались туда же, за ними последовали фотографии, плакаты, подарки, сохранённый на память реквезит и даже одежда, что бельмом в глазу расположилась на вешалках. Кейсы с косметикой, какие-то бутыльки, непонятные шкатулки, странноватые рюкзаки — омега убрал всё. Гримерка оказалась девственно чиста. Лишь рисунок на стене выдавал его присутствие. Пак отыскал в убранных вещах бутылку шампанского, обвязанного лентой, и запустил её в стену. Со звонким хлопком и грохотом стекла её осколки упали на пол, со стены покатились крупные капли цветных разводов. На эти успокаивающие звуки в комнату вбежали. Чимин не плакал — он забыл, как это делать. Он стоял у входа, чуть сгорбившись, глядел на опустошенную гримерку, а затем медленно наклонился к коробке, взял какую-то ткань и подошёл к стене, вытирая разводы. Теперь не осталось даже рисунка. Отлично. — Что произошло? — как не своим голосом спросил Чонгук. Омега глядел в чистую стену, на которой остались лишь сколы и трещинки. Тряпка выпала из его рук. — Если я уберу все следы своего присутствия, я начну заново. Голос охрип, но уверенности в нем было хоть отбавляй. Чонгук сделал шаг к парню — тот не шелохнулся, неровно сглатывая. — Начну заново, — повторил Чимин, но не поверил себе. Самовнушение не сработало. — Всё будет хорошо, — дрожащим от отчаяния голосом продолжил он, отшатываясь назад и падая. Альфа поднял его с колен, надеясь объятиями подарить успокоение. Но подарил истерику. Себе и ему. От рук на плечах становилось горько. Омега прикрыл глаза, вспоминая слова альфы о запахе. Но ведь это не конец! Чимин сам желает вылечиться. Он не может есть, но очень хочет. У него получалось раньше. Всё пройдёт. Обессиленное тело висело в руках Чонгука, словно из парня вынули позвоночник. Так расклеиваться Пак не позволял себе в трезвом уме, но это было лишь мелочью, пускай и давившей на психику Чона. Альфа зарылся носом в мягко завитые светлые волосы, надеясь найти в них успокоение своим нервам. Но его найти было нельзя — запах исчез полностью.

end of the act «i'll make it less»