a(wings)

a little light in your soul became new microkosmos to your life. just wait.

Холодная мазь ложилась на запястья, длинные пальцы втирали ее по краям ран, стараясь не тревожить отходящие коричневые коросты. Часть розоватых шрамов, казалось, должна была уже давно зажить, но они не проходили, горели яркими неровными линиями. Особенно глубокие черты с расщелинами по центру испещрялись уродливыми стяжками из свежей кожи, которые столь старательно пытались закрыть края раны. Смотреть было больно, а как же больно было резать?.. А резать было не так и больно. Эта боль казалась недостаточной, и даже когда нож погружался сознательно глубже, с полным пониманием, что ближайшие пару часов будет невозможно от накатывающего жара и слабости, а все предплечье будет гореть и жечь, глаза лишь закрывались, а линия — продолжалась. Невозможный пожар внутри могла затушить лишь физическая боль. Это казалось заслуженным, оттого и менее болезненным. Возможно, были и другие способы справиться с гложущим изнутри, но открытие этого способа — то, что выбросило из головы прочее. Смотреть на собственные руки было одновременно мерзко и страшно. Мерзко — потому что смог, переступил, и, более того, достоин. Страшно — от себя, своей зависимости и того, что это может повлечь в будущем. От того, что кто-то мог за ним это повторить. Врач говорил, что приступы животного ужаса, с ним случавшиеся, — панические атаки, спровоцированные публичностью, от которой необходимо было его проблемы прятать. Последние события, расклеившие его и еще более напугавшие, стали спусковым крючком. Омега слушал все это как сквозь вату, отрешенно, будто и не о нем. Всякий раз, когда заходили подобные разговоры, он закрывался таким щитом от опасности, царящей в его голове. Чонгук закончил с правой рукой и нанес крем на несколько небольших старых шрамов на левой, заканчивающиеся крупным, зашитым. Они даже не перешли с запястья на предплечье, и это при том, что омега был правшой. Альфа никак не мог понять причин; уложив мазь с двух сторон разреза, он провел по каждому из оставшихся и отложил мазь на тумбочку, вытирая пальцы. Чимин отвернулся чуть вбок, раздалось едва слышное: — Спасибо.