a(wings)

— Can not believe in it. — it’s not necessary.

Каждое утро было новым испытанием для нервной системы. Начиная с какого-то момента, Чимин начал осознавать, что больше всего в жизни хочет здоровый сон в четыре утра. Еще год назад проблема была в голоде, мелатонине и восходе. А вот сейчас — в токсикозе. Мольбы не помогали, помогала специфичная заварочка из корицы с лимоном в четыре двадцать по Сеулу. Сидя на барном стульчике, омега грел ладони об огромную чашку-бульоницу. Вокруг было так много холода, что пришлось завернуться в огромную кофту с пушистым начесом и натянуть поглубже капюшон, дабы согреть мерзнущие уши. Ещё было слишком рано, чтобы квартира согрелась от лучей солнца, а подогрев почти не ощущался, хотя парень врубил полную мощность. — Ты почему здесь? — вопросил вдруг Тэхён, входя в комнату. Парень совершенно не понимал, почему его друг ранним утром с помятым кислым лицом потягивает какую-то мутную жижу из любимой чашки. Ким все еще не проснулся окончательно, только смотрел грустно и очень устало. Он хотел бы еще поспать, потому что чувствовал себя так, будто и не случалось восьми часов в постели, только это было нормально — не высыпаться. Даже если у тебя было время и полный покой. — Точно такой же вопрос, — прокомментировал Чимин, — тебе заварить чай? Ким помотал головой. — Не хочу. — Тогда завтрак, может быть? Тэхён поднял глаза на омегу и вздохнул. — Нет, есть я тоже не хочу. Чимин с доброй усмешкой подсел к другу. — Что, у тебя тоже токсикоз? — проговорил он, наклоняясь ближе, — знаешь, я читал о таком, но обычно речь про будущих отцов, хотя мы все как семья. Это же случается на почве… м-м… Пак не мог вспомнить слова. — Сопереживания, — ответил за друга Ким, — нет, я просто не чувствую желания есть в последнее время. Пак насторожился. — Знаешь, если бы мне сказали такое недавно, я бы позавидовал. Наверное, все то время, что меня серьезно мучала, — омега сглотнул, — анорексия, я бы только мечтал о таком. Но сейчас меня это пугает, потому что ты совсем недавно оправился после депрессии. Тэхен удивленно взглянул на друга. — Ты думаешь, я выздоровел? Ким замечал в своем состоянии улучшения, но если на данный момент он уже в норме, или даже около нее, то становится безумно плохо. Это получается, что его график уже давно должен был быть возвращен в полном размере, а он, ко всему прочему, еще и не справляется с теми делами, что поставлены в расписание, хотя их существенно меньше. Как же он позволил себе столько поблажек? Кима захлестнуло чувством вины перед мемберами. — Прости. Я все это время, и даже сейчас, очень сильно расклеился. Мне уже давно кажется, что нужно попросить менеджера ставить больше дел в расписание, чтобы я начал работать. Ко мне очень благосклонно отнеслись, когда по просьбе Намджуна сократили график, чтобы дать мне время оправиться, но я и так много времени уже не делаю в полной мере то, что должен. Чимин посмотрел в огромные карие глаза напротив, пустые и мутные. Это было то, что он видел прежде много раз и в глазах самого Тэхёна, и у Юнги, и у Намджуна. Это же он видел в зеркале не так давно. — Ты… не прав, — с дрожью в голосе произнес Пак, отставляя кружку, чтобы закатать рукав огромной серой олимпийки, но затем резко передумал, — Я ощущал то же самое, и знаешь, врач говорил, что это — депрессия… и она у тебя не прошла, я очень сильно ошибся. Ким взглянул другу в глаза, и Чимин видел, что эти слова старшего для альфы отдавали болью и отчаянием. — Лучше бы ты так не говорил. В плане, — тут же начал поправлять себя парень, — лучше думать, что у меня все хорошо, или, хотя бы, что я близок к норме. Твои слова заставляют меня позволять себе больше поблажек. «Это было бы хорошо, если бы этим ты не доводил себя мыслями о собственной лености и никчемности». Чимин пребывал в своих воспоминаниях, а Тэхён — в самоуничижении. Молчание затянулось, и Пак, взглянув на друга, осознал, что должен попытаться что-то с этим сделать. Его предложение казалось опрометчивым, потому что он знал, к чему приведут его слова. Но Чимин всем нутром чувствовал, что должен попытаться. — Слушай, Тэ, — позвал омега, — давай ты пойдешь к психотерапевту? Пожалуйста. Я очень за тебя волнуюсь. Реакция не заставила себя ждать. Ким встал, намереваясь уйти. — Нет, Чимин, я не пойду. Не хочу разговоров о себе, это говорит о том, какой я жалкий в том, что не могу справиться с собой и начать нормально работать. — Нет! — уже громче позвал Чимин, тоже поднимаясь с места, — никто не будет тебя жалеть, и я тебя не жалею. Я сочувствую. Потому что понимаю, как это тяжело, и потому что узнал, что такое депрессия, и как она работает. Пак хотел дать себе пощечину за опрометчивую мысль о том, что Тэхён смог бы так просто и легко прийти в норму. Нужно было спасать ситуацию, а еще лучше — внимательней относиться к другу. Но он не мог вернуть прошлое, потому оставалось только заботиться о будущем. — Садись, — попросил он альфу, — давай поговорим тогда не о тебе, а о том, как психотерапевт помогал мне. Ты не обязан идти к врачу, да, но обязан выслушать меня. Ким качнул головой. — Это ничего не изменит, — пораженчески выдал он, но под умоляющим взглядом омеги медленно присел на место. На часах тикало четыре двадцать семь. — Когда меня притащили на прием к психотерапевту, первое, что я услышал, было предложение прилечь на диван, что стоял в самом центре кабинета, — начал наконец Чимин, — мне было некомфортно это, и я просто сел на тот диван, чтобы не смущать врача. Через три недели я сам не понял, как устав после репетиции, прилег там. И это, наверное, очень важный момент. Тебе кажется, что ты не примешь то, что там будет происходить, но это не так, — Чимин обхватил пальцами холодеющую кружку, — Поначалу меня учили чему-то вообще не связанному с едой, а про питание вообще случилась лишь пара слов. Конечно, я был удивлен и считал все это бесполезным. В то время Чимину приходилось таскаться с блокнотом, куда психотерапевт велел записывать свои эмоции, ситуации, в которых он их ощущал, и то, что он чувствовал в те моменты физически. Омега, как прилежный и добросовестный ученик, исправно выполнял домашнее задание, ровными рядами маленьких букв заполняя таблички. И писал. Писал о том, как ему стыдно смотреть на себя в зеркало, и какая невыносимая вина мучала рассудок, стоило услышать от обеспокоенных ребят вопрос о его самочувствии; как страшно было открывать комментарии к своим селфи, и какая любовь затапливала душу, стоило прочесть теплые слова от арми. Чимин писал, думал и пытался сделать все, что предлагал врач — как бы он не признавал свое непонимание, он делал. И именно это было правильно, как позже понял омега, только это напряжение провоцировало лишнее беспокойство, и, следом, панику. Все было куда глубже чем просто ограничительное расстройство питания. — Меня учили узнавать свои эмоции заново. Это как когда ты чувствуешь что-то, но отчаянно не хочешь давать этому имя. Я совершенно не понимал, для чего я делал это, но, знаешь, — пальцы непроизвольно отпустили чашку, и Чимин протиснул пальцы под резинку олимпийки, чтобы ощутить неровности шрамов, — в том, что я не хотел признавать свои эмоции о еде, и была загвоздка. Не знаю уже, как, но мне и переедать расхотелось, и сознательно голодать, если только по привычке… но это решается своевременным вопросом к самому себе. Нужно просто осмыслить то, что ты чувствуешь и сделать правильный выбор. То же случилось и с этим. Чимин стянул пониже рукав кофты, чтобы показать ряд ровных белеющих шрамов поперек правой руки. Стоило это сделать, как страх и стыд перевалил за отметку «предел». Хотелось отмотать назад и не заводить и речи об этом унизительном моменте жизни. Чимин прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на желании помочь другу своим рассказом. Сказать, что видеть это было больно и страшно, ничего не сказать. Тэхён ощущал, как дрожат его ладони, которые сами тянутся к испещренному предплечью. Оно было тонким и беззащитным, но череда шрамов была бессменным отпечатком боли на нем. Он видел как руки омеги дрожат, и как парень открывает рот, пытаясь продолжить свой рассказ. — Первое время мне думалось, что я могу оставлять их на запястье, — сглотнул Чимин, — там очень быстро заживает кожа. И проходит все без следов, и… — омега замялся, — Я не могу сказать все до сих пор, похоже. Внутри было слишком много стыда от этого признания. И было очень страшно услышать реакцию друга на этот счет. Каждый из мемберов занял очень верную позицию — если вообще знал о порезанных руках Пака, — они не придавали этому никакого значения. И никто не стал об этом говорить. После долгого молчания, помимо короткой беседы с Чонгуком, это был первый сложный разговор. Потому что за это время пришло очень важное осознание. — Я не знаю, как, но теперь я не могу сознательно причинить себе боль, — выдохнул Чимин, — в какой-то момент в моей голове обесценились те причины, по которым я хватался за лезвие, и я понимаю, что это случилось благодаря тому, что я начал себя слушать и лучше понимать. «Так что психотерапия была мне очень нужна», — пронесся в мыслях омеги неозвученный итог. Тэхён ощущал, как колет сердце. — Знаешь, стыд за самого себя, чувство вины перед ребятами за свою слабость, отсутствие каких-либо сил хоть что-то делать — все это я ощущал, думаю, как и ты. Возможно, мне повезло, и я, — Чимин опустил ладони к животу, — пережил это проще потому, что не так глубоко оказался. Но я никак не должен был думать, что ты в порядке. Ким отвел взгляд в сторону, не понимая, с чего бы начать. — Мы все не замечаем элементарного, — наконец произнес Ким, — Я очень долго не понимал, что происходит с тобой. И за это чувствую себя виноватым перед тобой, бантан и твоими родителями. Однако в любом случае, даже если ты что-то пережил и знаешь, то можешь не заметить нечто похожее у другого. Чимин покачал головой. — Я не пытался даже искать, и, уверен, сразу бы все понял, — омега прикусил губу, едва сдерживая боль за друга. — Ты сам не пришел в норму на момент, когда я осознал, что не могу больше работать как прежде. И ты не должен был пытаться решить мои проблемы, но ты помогаешь мне даже сейчас. За окном занимался рассвет. Что-то холодное и очень пустынное бродило по комнатам, и Чимин посильнее закутался пушистую в кофту Чона. — Тэ, — позвал омега, — я бы хотел, чтобы ты дал шанс психотерапии. Уверяю тебя, что депрессивные мысли — это так логично и справедливо, что скорее мы поверим тебе, чем ты нам. Я боюсь за тебя, и хотел бы помочь. Ким поднялся с места и выдохнул. — Я попробую, — согласился альфа, отходя от старшего. Пак взглядом проследил, как друг поднялся и прошагал в свою комнату. Дверь закрылась, а мысли вернулись к тому, что омега понял для себя за этот разговор. На самом деле, Чимин не думал, что пришел в норму. Ему очень хотелось придумать план на несколько месяцев вперед: с чередованием моно-диет и правильного питания и с примерными цифрами, где он сколько потеряет. За многие месяцы похудения омега, кажется, мог продумать все, что могло бы помочь ему дойти до цели, и что и как могло отвлекать. Холод, что мучал его уже давно — с тех пор, как его пульс и температура упали ниже некуда, — так и не отпустил, и ощущение пустого желудка все еще давало безумную эйфорию, однако он не солгал Тэхёну. Чимин и впрямь больше не мог морить себя голодом и объедаться до тошноты, поэтому мысли о диетах оставались лишь мыслями. На плечи легло одеяло. — Не простынь, — попросил Ким, укрывая омегу с ног до головы, — Чонгук не простит это ни тебе, ни мне. Чимин тихонько усмехнулся. — Хорошо, — согласился омега, провожая взглядом альфу, что вернулся в свою комнату. От этого одеяла теплее стало, в первую очередь, на душе. На самом деле, Чимин знал, что взял от психотерапии не все. Дурные мысли не давали ему говорить все, что следует, честно и полностью, да и само наличие панических атак уже при лечении у врача… это издержки? Что это было? Врач сказал, что с этим можно бороться годами, и следовало бы уже начать. Но у Чимина нет этих лет. Однако самое разрушительное в жизни, что только может статься с человеком, это мысли. Горячие —даже сквозь одеяло — руки обняли со спины. Пак сам не понял, как не заметил заспанного и помятого Чонгука в коридоре. — Недоброе утро, да? — поинтересовался он, проскальзывая под одеяло, — Ладно хоть кофту надел. Иди сюда, снежная королева. Альфа обхватил его, прижимая ближе к горячему после сна телу. Он был в одной лишь футболке и шортах, но жар от него был как из печки. В такие моменты мысли были только о счастье от того, какой удачный выбор сделала природа. Хотелось попросту растаять в этих горячих руках. — Поедем сегодня в магазин, выбирать что-нибудь для детской? — попытался разговорить омегу Чон. — Рано же, — опроверг Чимин, чуть усмехнувшись, — я бы лучше отработал хореографию и сходил на тренировку к младшим. Чонгук положил голову парню на плечо и спустил ладони на живот омеги. — Ладно бы на вокал, но какого черта ты так рвешься испытывать свою спину на прочность? — возмутился альфа. — Да потому что я хочу поработать над хореографией столько, сколько смогу! — омега выпутался из одеяла и объятий, — ты бы меня понял, если бы поставил себя на мое место. Ты же так же любишь танец! Чонгук посмотрел на старшего обреченно, поднимая одеяло и откладывая на стул. — Если я поставил бы себя на твое место, то пошел бы спать и тебя бы с собой взял, — признался макне. — Как ты планируешь взять себя с собой? В этот момент мозг Чонгука взорвался. Альфа начал отчаянно хлопать ресницами. — Ты меня совершенно точно не любишь, — выдал обвинительно Чонгук, — учти, я не рэпмон-хён, у меня сложно с диалектикой! Этот ребенок в одном предложении попытался обвинить старшего в бессердечности, а себя — в глупости, параллельно при этом выдавая какие-то заумные словечки. — Диалектикой… что? — переспросил Чимин, едва удерживая себя от обвинений. — Ну, я не хорош в том, чтобы обсуждать какие-то манипуляции словами, и не понимаю это. Пак смотрел на него как на инопланетянина. — Ладно тебе, — попросил альфа, наклонив голову, — пойдем полежим еще час? Чимин все так же глядел большущими глазами на макне, медленно размыкая губы, чтобы наконец ответить. — И вот после «диалектик» ты мне говоришь, что у тебя какие-то там проблемы, — ошарашенно выдал он, — я лучше пойду позанимаюсь, а то совсем ничего не знаю и не умею… Как только омега сделал шаг в сторону, альфа взял его за руку, чтобы прижать к себе. — Ты чего сейчас? — испугался слов старшего Гук, — Я уже чувствую этот настрой. «Я ущербный», называется. Пак дернулся от слов парня, но не мог не признать его правоту. — Ты же знаешь, что я тебя люблю, и знаю, какой ты замечательный, — уточнил альфа. Чимин кивнул. — Более того, я совершенно спокойно считаю себя глупеньким, — согласился омега, — не знаю, что на меня нашло. Лучше правда пойти чем-то позаниматься, чтобы эта ерунда в голову не лезла. — Давай ты хотя бы поменьше будешь выкладываться, — попросил Чонгук, отпуская парня. Чимин бы хотел уговориться на это условие, но не мог отказаться от того, что скоро потеряет, пускай и ненадолго. — Я знаю, что ты никого не слушаешь, — признал макне, сдерживая нотки обреченности в голосе, — помнится, в день, когда ты узнал о том, что из-за беременности у тебя улучшится эластичность, ты пошел в балетный класс, чтобы провести там полдня за станком. Но отрабатывать DNA я тебя не пущу. Лучше к станку, чем задницей вытирать пол вперемешку с поппингом. Дальше, конечно, это будет еще травмоопаснее, но сейчас это тоже не очень. Честно говоря, именно это больше всего огорчало Чимина в его ситуации — ему и правда стоило делать меньше резких движений как сейчас, так и потом. — Я не хочу от вас отстать, — признался он. — Ты не отстанешь! — Да ладно? Без практики-то?.. — развел руками Пак. Чонгук уткнулся носом над ключицей омеги, усаживая того на диван. — Хочешь, я стану реже ходить на репетиции? — полушепотом спросил альфа, — а ты — вместе со мной. Старший отпрянул назад. Эти слова были еще крамольнее, чем предыдущее интервью. — Нет! — возопил омега, сложив бровки домиком, — Ты ума лишился, как можно такое подумать? Ты уж точно не должен отказываться от практик. Чон вздохнул, понимая, что даже в ущерб себе не сможет уговорить старшего на бережное отношение к своему телу. — Хорошо, — наклонил голову макне, задумываясь, — может быть, тогда, какую-нибудь плавную хореографию? Чимин прикусил губу. — А у нас такие есть? — обреченно спросил омега, разглядывая складку меж бровей младшего. — Будут. Чонгук резко выпрямился и сел прямо, подбираясь. — Ко второй части трека хёна. Там очень приятная мелодия будет, арабская какая-то. Ну ты понимаешь — танец живота, осылает на всяких там ханов-султанов, жемчуга-бриллианты-роскошь, это все как раз подойдет к атмосфере! Только не переусердствуй. Не более четырех часов и идем кушать, — строго отделил он. Чимин задумался. — Наверное, ты прав, — не осознав до конца мысль, произнес Пак, — и кажется, я уловил настроение. Дай мне десять минут на душ и едем в класс. — Какое «десять минут», сейчас полшестого, — спросил на выдохе Чонгук. А омега уже поднялся с места, поскорее убирая посуду. — Десять минут, или я начну сочинять хорео прямо сейчас, и ты тоже, — с шуточной угрозой произнес Пак. Чонгук поднял руки, имитируя поражение, и тут же направился в душ. Вообще, он бы сам сейчас подошел поближе к зеркалу и попробовал бы пару интересных мыслей на счет этой песни, так что угроза была очень даже справедлива. За окном занимался рассвет. Из-за высоток проблескивали редкие персиковые блики солнышка. Погода была морозной, но настрой — боевым. Все обязательно наладится.