Beautiful combination (satisfaction guarantee)

Стив Роджерс

Баки возвращается преувеличенно веселый, и если бы Стив не был уверен, что ему сложно опьянеть, — поставил бы на то, что он наглотался дешевого пойла, как много лет назад в Бруклине. Его глаза странно блестят, губы влажные, а до сих пор припорошенная бетоном темная прядь кажется почти серебряной. Он насвистывает легкомысленный мотивчик, выгружая продукты на стол, и вроде бы все хорошо. На первый взгляд. И на второй тоже. И только если присмотреться, видно, как слегка дрожат ресницы и складывается новая, непривычная морщинка в уголке рта. — Ты забыл телефон. — Черт… никак не привыкну таскать его с собой. Смотри, я принес мороженое и апельсины. — Что-то не так? — Стив вглядывается в его лицо, не пытаясь сократить расстояние. Синяк на скуле уже стал едва заметным, и запах, давний, хорошо знакомый — пороха, металла, крови, а не вакандских цветов и благовоний — бьет в голову жгучей смесью воспоминаний и желания. — Да, собственно, все, — криво улыбается Баки, впиваясь ногтями в кожуру апельсина. — Ты стоишь тут в одном клочке дрянного полотенца, которое едва сходится на бедре. Я делаю вид, что мне все равно, потому что все равно тебе. Ну то есть… ты не давал мне ни одного повода, с тех пор как мы прибыли в Ваканду, и, наверное, считаешь, что я все забыл, раз ведешь себя так же, как много лет назад. А я помню, как тогда ты гладил мои волосы во сне и украдкой поцеловал запястье. И всегда думал, что тебя хватит приступ, если ты задержишь пальцы в моей ладони на секунду дольше. Сейчас все то же самое, а отвратительный самогон О'Рейли, который сделал нас такими безрассудными, вряд ли еще можно достать. Кожура длинной спиралью падает на пол, в голосе — упрек и, может, малая толика надежды, и разве это не странно: нужно было уехать настолько далеко от всех, чтобы наконец-то поговорить. — Ничего не изменилось, Бак. — Кто знает, мелкий, кто знает… По моему опыту, я могу еще пару лет терпеть, дрочить и ждать, пока ты решишься. — Только потому, что ты не… — Да-да, знаю. С головой у меня нелады. Они всегда были. Меня вечно клинило на тебе. Так что не думаю, что нам следует тянуть до следующей войны. — Я просто хотел, чтобы ты был в порядке и полностью понимал… — Единственное, что я понимаю, Стив, что не хочу ничего понимать. И, боже, я люблю тебя почти сто лет. Неужели нужны еще какие-то причины? Кажется, что-то со звоном падает на пол. Кажется, следовало положить мороженое в гостиничный холодильник. Вполне возможно, лучше прояснить, до конца ли Баки осознает то, что говорит, или только следует сиюминутным желаниям, но Стив устал притворяться. — Баки, черт бы тебя… я… эммм… тоже… — Обожаю, когда ты теряешь дар убеждения, — Баки хватает его за край полотенца и дергает на себя, влипая губами в губы. В груди — горячее, большое, забытое. Стив всегда боялся таких слов, они словно клятва, как молитва, которую лучше произносить не вслух. — Я люблю тебя, — шепчет он в самые губы, и рука Баки тянет вниз тонкий клочок ткани, прикрывающий бедра. — Давно бы так, — отвечает тот, продолжая гладить бедра, выцеловывать и нежно прикусывать шею и ключицы. Его губы — жадные, настойчивые и такие знакомые, а холод металлической ладони ничуть не отрезвляет, а только заводит, когда она проходится по животу, и Стиву ничего больше не остается, как сдаться и позволить уронить себя на широкую кровать. — Почему, почему именно сейчас? — Потому что завтра может быть поздно? — смеется Баки. — Ты сам так говорил. Перед броском на римскую базу, помнишь? Блядь, каким ты был красивым в ту ночь. — Мы поставили палатку в мокрой яме… — Да-да, между сосен, и иголки впивались мне в колени, но ты стонал так, что я все никак не мог остановиться. Стив вскидывает бедра навстречу, но не один Баки хорошо помнит, как нужно пройтись языком вдоль шеи, а пальцами — под коленом, чтобы вырвать из горла умоляющий всхлип. Разбившийся на прошлое и настоящее мир обретает очертания двуспальной кровати в дешевом мотеле где-то на трассе штата Небраска. Баки торопится, не тянет время, быстро выворачивается из одежды, Стив даже рад, что тот не сходил в душ и пахнет не хвоей и мылом, а таким родным и горячим, что хочется немедленно попробовать на вкус. И он уже, конечно, видел рваные отметины на его теле, но налившийся кровью гладкий, ровный член — впервые за много десятилетий. Он прижимается щекой, губами, грудью — всем собой, впечатывается в Баки, впивается намертво, держит крепко — не оторвать, нежно гладит ладонью по ягодице, и Баки шипит возмущенно: — Нечестно, если все достанется одному тебе. Давай как в наше последнее Рождество. Он помнит! Стив не успевает ответить, только кивнуть, и тут же оказывается один, а Баки трясет на ковер пакет с покупками, выуживая с самого дна пластиковый флакон со смазкой. — Нравится так больше всего, — говорит Баки, оставляя легкий, дразнящий поцелуй под левым соском, а после поворачивается и ложится на него, накрывает телом, притираясь, скользя, и пристраивает колени у самых висков Стива. Перед лицом того покачивается член: красивый, темно-бордовый, твердый и жаждущий, и когда Стив касается губами выпуклой вены, по его собственному члену идет вибрация от гортанного стона. Они двигаются в такт. Найти общий ритм им удалось с первого раза, тогда, много лет назад. Стива уносит от желанной, такой долгожданной близости: рот распирает горячий и влажный член Баки, а тот пропускает его ствол глубоко в горло и смазанным пальцем давит в промежности, кружит по нежным складкам. Стив повторяет движение, и — о боже, господи, блядь! — Баки все такой же узкий и нежный внутри, каким Стив его помнит. — Ты по-прежнему жадный и нетерпеливый, — шепчет Баки, переводя дыхание, и его влажный палец тоже проникает внутрь. — Хочешь всего и сразу. — Как и ты, Бак. За право быть первым они сражаются всерьез. Баки побеждает, спускаясь языком так низко, что достает растянутый край ануса, и Стив выпускает его бедро, чтобы прикусить ребро ладони, глуша стон. — Пожалуйста, пожалуйста, сейчас, — он умоляет, но мог бы промолчать, потому что Баки все понимает без слов. Меняет позу, разводит его колени, добавляет смазки и начинает быстро, жадно, резко. Входит до упора, склоняясь к Стиву. На его губах горечь и влага, и Стив чуть подается вперед, заставляя его не медлить. Каждый удар в нужную точку выносит Стива на следующий круг удовольствия. Он силится не закрывать глаза, чтобы видеть лицо Баки, слизывать терпкую струйку пота с его щеки, а с губ собственный пряный вкус. И с каждым толчком костер внутри разгорается все сильнее — высокий, жаркий, опаляет яйца и достает до самого сердца, бьет изнутри по глазам ярким пламенем, а сдерживаться больше невозможно. И когда Баки только задевает рукой его член — пламя вырывается наружу, обжигающими пятнами оставаясь на коже. Мороженое растекается липкой лужицей и впитывается в ковер. Неважно. Стив отстраняет Баки, глуша протестующие стоны поцелуем, но тут же обнимает, засасывая и зализывая до одури, почти вгрызаясь зубами в живую кожу и нежно, самым кончиком языка проходясь по краям черных блестящих пластин. — Боже, да сколько можно?! — не выдерживает Баки. — Давай, как в День благодарения в папином гараже. Помнишь? О, Стиву не забыть этого и через тысячу лет. Он вздергивает Баки на колени и локти, хватает рукой за волосы на затылке, и сейчас это стократ лучше, потому что они тяжелой шелковой петлей обвиваются вокруг запястья. Тело Баки — крепкое, сильное, под ладонями играют мышцы спины, и можно не бояться ненароком навредить. Но он входит осторожно, хотя Баки нетерпелив, сам подается назад, дрожа от возбуждения и предвкушения. Первые несколько минут Стив все еще думает, что двери номера непременно начнут ломать, выясняя, по какой причине новые постояльцы дерутся, желая придушить друг друга. Он ловит стоны Баки, чувствуя, как тот сжимается все сильнее, так откровенно и жадно стараясь не упустить ни капли наслаждения. Но Стив знает, как им обоим приятнее всего: впечатывает обе ладони между лопаток Баки, не давая тому дернуться, и движется быстро, мощно, в одном темпе, под тем углом, который с каждым ударом выбивает из груди Баки просящее, молящее, восторженное. Когда Стив замирает, пережидая пик возбуждения, Баки вдруг шепчет: "Не останавливайся", и хватает всего лишь двух толчков, чтобы вновь выплеснуться глубоко внутрь. Баки поворачивается к нему с невозможно серьезным лицом, приникает, трется всем телом и задушено всхлипывает ему в плечо, оставляя вдоль живота длинные полосы спермы. А после целует так, что это лучше всякого секса, и Стив был бы согласен ждать еще дольше ради одного подобного поцелуя. Баки тянет из-под него сбившуюся простыню, укутывает обоих, словно в большой кокон, прижимается лбом к плечу, и во сне его дыхание тихое, ровное, без вскриков и стонов. Только веки подрагивают, и в ямке на шее бешено бьется пульс. Стив не мог бы уснуть более счастливым. Утром на пустой подушке — длинный темный волос, на простынях — пьянящий запах прошедшей ночи, а губы горят и искусаны в кровь. Стив вскакивает, как по тревоге. В небольшой душевой пусто и сухо, и вряд ли Баки отправился за утренним кофе, прихватив полюбившийся ему "Хеклер" Макгарретта. Он клянет себя последними словами. Тупой придурок, как можно было так неосмотрительно расслабиться, ведь знал же, что в голове у Баки засела шальная мысль. Но в самой последней надежде он набирает номер Баки. Звук раздается из-под подушки, словно в насмешку откликаясь хрипловатым гортанным голосом певицы: "Я выживу, я буду жить". Утреннее солнце окончательно меркнет в глазах, и непрочный замок двери в соседний номер вылетает от одного мощного удара. Дэнни вздергивается от грохота, не открывая глаз, нашаривает на тумбочке рукоятку пистолета, а на покрывале второй кровати — ни складки. — Надеюсь, твой ушел на пробежку, — кричит Стив, пока Дэнни хлопает ресницами. — Ты голый, — ошалело говорит он. — Голый, да, блядь! Ты тоже не очень-то одет. Дэнни швыряет ему простыню, и Стив ловит так неловко — дрожащими в панике руками, что тот уже должен был догадаться — дело плохо. — Скорее, — торопит он Дэнни срывающимся голосом. — Звони своему! Телефон Макгарретта тихо пищит откуда-то из душевой, бронежилет брошен там же в углу, но в сумке отсутствует несколько пистолетов и Ка-Бар, а значит… Стиву кажется, что его не держат ноги, он слепо цепляется за дверной косяк, и теперь уже Дэнни орет так, что закладывает уши. — Где эти два психа, Роджерс?! — Не знаю, — честно и отчаянно признается он. — Ну хотя бы нас не бросили у алтаря. Стив видит, как Дэнни пытается шутить, но его лицо постепенно покрывает мертвенная бледность, и пальцы не попадают по экрану телефона, пока он набирает еще один номер. — Постой, — говорит ему Стив. — Твоя команда ничем не поможет. — Давай, убеждай меня в том, что ты Капитан Америка и можешь разрулить все сам! Если ты сейчас не откроешь свой рот и не начнешь выдавать свои "страшно-ужасные" секреты, то я за себя не ручаюсь. Просто поверь, слышишь? Сейчас я без значка, и мне наплевать на все имена и звания. — Не тебе одному дорог напарник и друг, — Стив пытается говорить тихо и медленно, словно успокаивая буйного, но сам… Вряд ли ему хорошо удается держать лицо, когда поперек груди все еще видны следы царапин и засосов, оставленных Баки. — А я-то все думал, дурак такой, ну почему, почему именно сейчас, сегодня, что не так? Как ты позволил им выйти вместе? Как ты вообще его отпустил вчера вечером? Они же успели договориться! — Да никак. Баки сказал, что пойдет в магазин и захватит кого-то из вас. Я, блядь, понятия не имею, когда они успели перемигнуться. Должно быть, пока ты снимал нам комнаты. Я был против плана Баки. — И он нашел, кто будет "за". Стив мрачно кивает в ответ. — Тогда мы все пиздец как попали, да? Я верно понимаю? Стив кивает еще раз. И, конечно, ему приходится говорить о том, что не положено знать обычному человеку, пока Дэнни втискивается в узкие джинсы и позже следует за ним по пятам до номера рядом, хмыкая, оглядывает беспорядок, разворошенную кровать и не сводит с него убийственного взгляда. — Наташа — Вдова, — начинает Стив. — Баки считает, что и ваша женщина тоже. Я согласен с ним. — Насколько мне известно, Кэтрин никогда не была замужем. Впрочем, мы вообще о ней ничего не знаем, кроме того, что у нее был отец и она часто переезжала. И неизвестно, насколько это правда. Ее личное дело засекречено не хуже твоего. Стив рассказывает. Сбивчиво, перескакивая сквозь события и годы, опуская несущественные подробности, говорит о ГИДРе — тайной организации, об их давнем противостоянии со ЩИТом, увенчавшемся полным роспуском последнего. Об удивительной и страшной судьбе Баки, почти погибшего на Второй мировой, но выжившего стараниями ГИДРы и ее ученых, и превращенного в Зимнего Солдата — запрограммированную машину для убийств. О Черной Вдове Наташе — лучшей из всех, кого он встретил в новом времени, и снова о Баки, Баки, Баки, его воспоминаниях, реабилитации и чувстве вины за отнятые жизни. — Смотрел я фильмы и пострашнее, — морщится Дэнни. — Я понял, понял, Баки очень дорог тебе, Наташа тоже. Так какого черта ты все рефлексируешь? Давай-ка по существу. Что произошло ночью? — Лучше о вчерашнем вечере, — криво улыбается Стив. — Знак на плечах тех людей, шестилапая тварь в круге — метка ГИДРы, а ее девиз "отруби одну голову — вырастут две". Мы обезглавили организацию два года назад, но вычистить все базы невозможно, она разрастается вширь. Баки узнал одного из нападавших, когда-то тот был мелкой сошкой в одном из подразделений, и еще он знает многое о подготовке Черных Вдов. Программа заглохла в середине девяностых, но он считает, что ГИДРА решила ее восстановить. Поэтому девочки, танцы, определенный возраст. Возможно, Наташа что-то узнала, как и ваша Кэтрин, их точкой пересечения мог быть Киев, у Наташи там есть связи. — Все логично, — трет переносицу Дэнни. — И какого же черта твой Баки Барнс молчал? — В том-то и дело. Я не захотел его слушать. Это был совершенно самоубийственный план. — И в чем он заключался? — Много лет назад Зимний Солдат тренировал Черных Вдов, — выдыхает Стив.