Защитить Защитника, или Вареничная пятница

      На следующий день Летти еще не успела позавтракать, как к ним пришла Софи в новом платье, которое они выбирали вместе, с красиво уложенными волосами и вся сияя.       – Извини, если я не вовремя. Хаул потребовал, чтобы я отправилась к тебе как можно раньше, – объявила она вместо приветствия.        – Ты всегда вовремя! Рассказывай, – потребовала Летти, – надеюсь, ты заколдовала ему все башмаки, чтобы он падал через каждый шаг, или...       – Нет-нет! – перебила ее сестра. – Хаул ни в чем не виноват! Он мне все объяснил. Так что все в порядке, – Софи светилась. – Только он очень тебя боится. Сказал, что вчера у тебя был такой взгляд, словно ты собираешься при первой возможности наброситься на него и расцарапать. Я уверяла его, что это полный бред...       Летти промолчала.       – Но он не верит, – продолжала Софи. – Всю ночь беспокоился, не мог заснуть, говорил, что ему нужно отвлечься от горестных мыслей... но не важно. В общем, с утра пораньше вытолкал меня из дома, «Чувствую, надо мной нависла страшная опасность, – говорит, – и не знать мне ни сна, ни покоя».       – Как хорошо! – с облегчением воскликнула Летти. – А я места себе не находила. Не представляла, как тебе помочь.       По правде сказать, беспокоило Летти не только это, и она была очень рада, что хоть одна беда растворилась сама по себе. Защитник Ингарии был похищен. Случилось это вчера ночью, после того, как они с Беном вернулись со свидания в саду. И тот шум, который мешал ей спать утром, происходил от прибытия королевского гонца, примчавшегося за придворным магом. Оный маг в компании с Хаулом, которого тоже вытащили из постели, получил знатный нагоняй от короля и пребывал в самом мрачном расположении духа. Но не столько из-за собственно нагоняя, сколько от осознания невыполненного долга, проваленного дела, в общем, от жесточайшего приступа самокритики, на который только способны придворные маги. Хотя стоит заметить, что их способности в этой области значительно уступают соответствующим способностям обычных людей. Поэтому Летти даже позволила себе не слишком тактично поинтересоваться, как так вышло, что он ничего не почувствовал, пока король лично не обнаружил пропажу и не прислал за ним гонца. На что Бен потер лицо руками и честно признался:       – Я проспал.       – Ой, – только и смогла ответить Летти, сообразив, что две подряд бессонные ночи в ожидании луны не прошли бесследно для положения Ингарии на внешнеполитической арене.       Еще раз «Ой» она вчера произнесла, когда увидела в лаборатории магический макет тронного зала.       – Да, вот так это и выглядит, – устало подтвердил Салиман, услышав ее возглас.       – Не в этом дело, – протянула Летти, обходя развалины по кругу, чтобы найти знакомый ракурс.       – Что такое? – Бен насторожился.       – Я уже видела это прежде, – Летти подняла на него изумленный взгляд.       – Где? – Салиман прекратил собирать обрывки нитей и подошел к ней, с тревогой вглядываясь в ее лицо.       – Утром во сне. Мне приснилось, как домик разваливается, а в конце все выглядело в точности вот как сейчас, – Летти сама с трудом верила в произошедшее. А Салиман поверил сразу и ничуть не обрадовался.       – Вот только этого не хватало, – фраза была сопровождена приглушенным ругательством, что удивило Летти не меньше всех остальных удивительных событий этого дня – Бен всегда был крайне сдержанным и корректным в любых ситуациях. Если не принимать в расчет его диктаторские замашки, конечно, но это, как Летти уже поняла, было неотъемлемой частью его натуры.       – Это очень плохо? – она тоже встревожилась.       – Само по себе нет. Но если кто-то узнает о твоих способностях, то со спокойной жизнью можно будет распрощаться навсегда.       Летти сразу горячо захотелось, чтобы кто-нибудь узнал, ведь это было так волнующе и обещало множество приключений. Но Салиман умудрился вырвать у нее клятву молчать. Как ему это удалось, Летти сама не очень поняла. Наверное, свою роль сыграло владевшее ею в тот момент чувство вины.       Но больше всего от похищения пострадали стражники, охранявшие Защитника, сидя в крохотной каморке за гобеленом.       Их было четверо.       Все предыдущие дни многочасовых дежурств в духоте и неподвижности, когда невозможно было размять конечности, когда острый край неизвестно чего в экипировке товарища всегда умудрялся найти мягкое незащищенное место и принимался давить на него на протяжении всей смены, как бы они не пытались сместиться друг относительно друга, все это время они уже мечтали, чтобы похитители поскорее явились. А еще лучше – чтобы щит украли уже, наконец, к диким гномам. Поэтому, услышав среди ночи шаги, которым в это время и в этом месте раздаваться было совсем не положено, они обрадовались.       Шаги эти просто возникли в один прекрасный момент из ниоткуда, они не приближались ни от входа в зал, ни от окон. Чей-то каблук звонко стукнул по плитам зала, словно одна нога человека находилась еще неизвестно где, а вторая уже бессовестным образом вторглась в охраняемое ими помещение. Затем к первой ноге присоединилась вторая, и они уже по очереди пару раз цокнул каблуками по направлению к Защитнику.       Стражники откинули закрывающее их полотно и выскочили в зал. То есть в первое мгновение им показалось, что они выскочили, да и то только тем двоим, кто стоял ближе к гобелену. Бедняги из второго ряда никуда выскочить не успели, потому что наткнулись на спины товарищей. За тканью оказалась точно такая же конура, как и та, в которой они сидели. Каморка была по обе стороны гобелена. И сам гобелен тоже имел изнанку с обеих сторон.       Натыкаясь друг на друга и крайне нецензурно продолжая выражение «что за» на разные лады, они как кости в стакане перемещались в темноте по этому ставшему двойным помещению, кипя от ярости и желая поскорее вырваться и свернуть шею колдуну, загнавшему их в эту ловушку. Происходило это до тех пор, пока капрал Диглан Хили, очень спокойный, очень осторожный, обладатель самого длинного носа в Кингсберри не произнес:       – Я знаю, что это за колдовство.       Ему ответило нестройное и нецензурное трио, высказавшее еще несколько предположений, из категории «что за». К этому времени уже раздался скрежет примерно в том месте, где висел щит, какой-то глухой тяжелый грохот, а затем наглые каблуки процокали обратно в свое никуда.       – Лет десять назад нас с товарищем также закрыли, – продолжил Диглан, не обращая внимания на ругань. – Мы просидели часа три, потом чары развеялись. В тот момент мы с ним находились в разных частях. Я, как выяснилось, в настоящей, а он – в фальшивой. Она исчезла вместе с ним, и больше я его не видел никогда.       Воцарилась тишина.       – Мне кажется, я перешел через порог четыре раза. Следовательно, сейчас нахожусь в изначальной комнате, но я не уверен...       Трое стражников, пыхтя и потея от страха, бросились в ту сторону, где стоял Хили.       – Э, нет, – раздался скрипучий голос Бедвира Конолли, когда первый шок прошел, – Ты, Длинный, тут не один считать умеешь.       Свою фамилию, означавшую "свирепый, как пес", Бедвир оправдывал полностью.       Плотный приземистый парень был страшным задирой и спорщиком. Если кто-то видел его приунывшим, то можно было не сомневаться, что просто сегодня ему еще не удалось ни с кем обменяться парой оплеух. Данная же ситуация сулила возможность неплохой потасовки, а потому никакого уныния у него пока не вызывала.       – Сидите в фальшивой конуре, если вам так хочется, а я сегодня собираюсь вернуться домой. Реальная здесь, – и Конолли стал протискиваться между товарищами, чтобы перебраться на другую сторону.       Ему возразили. Он в ответ привел неоспоримые доказательства своей правоты, основательно подкрепив их самыми скабрезными выражениями, какие только смог придумать – нестандартность ситуации требовала отбросить полумеры. Другие стражники, в свою очередь, не остались в долгу и тоже аргументировали свою позицию весьма изощренными конструкциями. Через несколько минут препирательств в темноте двойной каморки установилось полное согласие и взаимопонимание, основанное на признании того факта, что никто не мог с уверенностью сказать, какая из сторон является настоящей.       – Нам кранты, – подвел итог дискуссии Дагда Бренон.       – Ну, не всем, – слов «сдаваться» и «отчаяние» Бедвир не знал в принципе. – Если мы разделимся, то двое из нас выживут, и это всем дает шансы пятьдесят на пятьдесят.       Стражники оживились.       – Надо бросить жребий, – Дагда плохо представлял, как конкретно они будут это делать в полной темноте.       – Не надо жребия, – раздался тихий голос Гвиллима Рейда, самого юного члена отряда. Это было его первое дежурство.       Все завозились, пытаясь придумать, как бы это провернуть, и не обратили на парня внимания.       – Жребий – это несправедливо! – повторил Гвиллим громче.       Бедвир собрался было уже наугад в темноте отвесить кому-нибудь подзатыльник. Предпочтительнее, конечно, глупому Рейду, а там уж как получится, но тут вмешался капрал Хили:       – Почему? – спросил он спокойно.       – У вас шестеро детей, сэр.       – И что?       – У вас шестеро, у Дагды – трое. Если по жребию вы попадете в одну группу и... и погибнете, то девять детей останутся сиротами.       Все умолкли, обдумывая идею.       – У меня детей нет, – вздохнул парень, продолжая, – у Бедвира – двое. Мы должны подумать о близких... – Гвиллим замолчал.       – Дело пацан говорит, – Бедвир Конолли принял решение за всех. – Что ж, Дагда, значит оставшееся время, будем с тобой напарниками. Ты смотри только не прижимайся ко мне! – воскликнул он в притворном ужасе и заржал, чем значительно разрядил обстановку.       Чтобы решить, какая пара будет на какой стороне, много времени не понадобилось – обе части закутка выглядели одинаково непривлекательно, и ни у кого особых предпочтений не возникло. Места теперь стало в два раза больше, и можно было уже не только стоять, но и сидеть, подтянув к себе колени, поэтому, разделившись, они уселись по разные стороны гобелена, и на какое-то время воцарилась тишина. Делать больше было нечего, и оставалось только ждать.       Затем неугомонный Бедвир снова завозился, засопел и, приподняв край полотна, бросил что-то на другую сторону.       – Значит эта... – начал он неуверенно, что было ему вовсе не свойственно. – Ножик мой. Передайте малому, который у меня старший. Он давно его хотел. Ну, это если... вы поняли.       Гвиллим нащупал брошенный предмет и кивнул, не сразу сообразив, что в темноте этого никто не увидел.       – Жене моей скажите, что в кладовке справа от двери есть кирпич с выбоенкой в форме улитки. Пусть вытащит его. Заначка у меня там. Эх... Да не забудьте, дурни!       – Не забудем, – спокойно сказал Хили. – И семье твоей поможем, в случае чего. А если нам с Гвилимомм не повезет, вы, ребята, Джилл мою не оставьте. А заначки у меня нет.       – Да уж какая заначка с шестью спиногрызами, – хохотнул Бредвин.       Все оживились и принялись передавать на другую сторону разные предметы и наставления, что сказать близким. Это давало иллюзию продолжения жизни. Как будто пока кто-то ходит к твоим родным, говорит твои слова и носит твои вещи, ты не умрешь. Да и вообще это было занятием, причем важным, которое уж всяко приятнее бессильного ожидания смерти или еще чего похуже, ведь никто не знал, что происходит с исчезнувшими. Поэтому все увлеклись, и через несколько минут в каморках царил полнейший бардак, хоть и скрываемый темнотой.       Дагда оторвал от своего мундира все сияющие медные пуговицы, чтобы их передали маленькой дочке, которой они всегда очень нравились, Бедвир волшебным образом извлек из невидимых карманов еще пару ножей и кастет, так что в случае его исчезновения сыновья должны были остаться вооруженными до зубов. Все эти вещи лежали кучкой возле Гвиллима. Он старательно запоминал кому и что нужно было сказать и кому отвесить оплеуху (задира Конолли не собирался уходить в вечность, не отдав долгов), но сам ничего не передавал и ни о чем не просил.       – Гвиллим, – тихо позвал его Диглан Хили. – Ты ничего не хочешь передать?       – Ну-ка, давай парень, не молчи, девушка-то есть у тебя? – с удовольствием подхватил Бедвир.       – Не совсем, – ответил парень, радуясь, что в темноте не видно, как он покраснел.       Солдаты заржали. Несколько минут они строили самые развеселые предположения, что означает «девушка не совсем». Гвиллим был не против – ему нравилось, что все смеются, от этого становилось не так страшно.       – Ну, совсем или не совсем – это ваше личное дело, – подвел итог Дагда, насмеявшись вволю. – Но передать-то ей что? Она разве тебя ждать не будет?       – Не будет, – честно признался Гвиллим и горестно вздохнул, – Она меня не знает.       – Э, брат, давай рассказывай, – потребовал Бедвир после очередного приступа ржания.       И Гвиллиму ничего не осталось, как рассказать о рыжей Ноэлин-Мэдж. Дочке часовщика из соседнего дома, в которую он был влюблен с детства, то есть большую часть своей жизни. Но на пути к счастью стояли робость и трое крепких братьев возлюбленной. Поэтому Ноэлин-Мэдж даже не подозревала, что является девушкой Гвиллима вот уже тринадцатый год.       – Эх, дать бы тебе сейчас подзатыльник, дурень! – высказал свое сочувствие Бедвир. – Длинный, ты давай двинь ему там!       – Не стоит.       – Вот выйдем отсюда, полу... – Бедвир осекся, вспомнив, что вместе они отсюда не выйдут никогда. – Так делать же что-то надо, дурья ты башка!        – Я знаю, – покорно вздохнул Гвиллим. – Иногда я представляю, как прихожу к ней с огромным букетом ирисов. Очень она ирисы любит. Так вот, прихожу... а потом ее братцы метелят меня, попутно объясняя, что мне с этими ирисами следует сделать.       Товарищи посмеялись почти ласково.       – Значит так, – решительно заявил Бедвир. – Если вам с Длинным не повезло, то уже ничего не попишешь. Но если вы отсюда выйдете живыми и здоровыми, то чтобы эти... как, мать их... лютики, были у девчонки завтра, ты меня понял!       – Ну... эээ... – ответил Гвиллим.       – А ты, Длинный, проследи. Сам шестерых настругал – теперь отдохни, помоги другу. Пусть тоже помучается, а то ишь прохлаждается парень, – Бедвир гоготнул.       – Прослежу, – не стал спорить Диглан.       – Так нет ирисов же, лето заканчивается... – Гвилим в волнении совсем забыл, что, возможно, для него все закончится в ближайший час, и никакие цветы ему искать не понадобится.       – Тебе к чародею Хаулу нужно, – подсказал Дагда. – У него раньше в Маркет-Чиппинге целый цветочный магазин был – все подряд в любое время. А сейчас он в Кингсберри перебрался.       – А Хаул ведь сразу сказал, что убрать надо этот гномий щит, куда подальше, – вспомнил Хили, который во время визита придворных магов к королю как раз нес дежурство в каморке и все слышал.       Все вздохнули.       – Что ж, братцы, – сказал Бедвир. – Сколько там нам еще осталось... Вы простите меня если что.       – А у... – начал было Хили, но что он хотел сказать, так никто и не узнал, потому что в этот момент та часть помещения, в которой сидели они с Гвиллимом, исчезла.       То есть исчезли стены и потолок, а сами стражники никуда исчезать и не подумали, а только вывалились на пол в тронный зал. Произошло все это в одно мгновенье, но как всегда в таких ситуациях мгновенье это растянулось на добрых полчаса. За это время Гвиллим успел попрощаться с жизнью, потом понять, что прощание было преждевременным, потом почувствовать, как он падает на каменный пол носом вниз и попрощаться с носом, потом опомниться и постараться не допустить расставания с носом, который ему еще очень даже пригодится в семейной жизни. В общем, много всего произошло.       Нос Гвиллиму спасти удалось. Он прекратил свое приближение к полу в паре дюймов от самых щегольских башмаков, какие ему только приходилось видеть. Пряжки на них сияли так, как ни одни порядочные пряжки себе сиять не позволяют.       Рейд перевел взгляд выше и увидел, что в эти неописуемые башмаки обуты ноги худощавого светловолосого молодого человека в ослепительном камзоле. На вид парень был чуть старше его самого самого.       – Не знал, что вы так боитесь темноты, – сказал он, улыбаясь. – Или из-за чего вы там такую панику развели?       Гвиллим встал, с трудом приходя в себя от шока, и заметил, что Бедвир подмигивает ему правым гла... нет, не глазом, а всей правой стороной тела, указывая на невероятного незнакомца.       Но в этот момент раздался голос короля, несколько всех отрезвивший:       – Нам бы тоже хотелось это знать, – произнес он.       Король сидел на троне, что он делал только во время официальных приемов или когда был чем-то крайне недоволен. И что-то подсказывало присутствующим, что в данном случае истинным скорее является второй вариант.       Вскинув одну бровь, он смотрел на пол перед гобеленом, который был усыпан совершенно не штатным холодным оружием в количестве трех штук, а так же совершенно штатными форменными медными пуговицами. От пуговиц на полу взгляд короля плавно переместился к мундиру Дагды, ни единой пуговицей не располагавшему, и вторая бровь присоединилась к первой. Наверное, чтобы той не было страшно в одиночестве на такой-то высоте.       Все испугались и подтянулись по стойке смирно, но Гвиллим уже понял, что он жив, что все живы, что завтра же он разыщет этого чародея Хаула, каким бы страшным тот ни оказался, добудет цветов, и ему все равно, сколько братьев попытаются встать на его пути. Поэтому он улыбался, несмотря на шиканье товарищей, сиял ушами и никак не мог заставить себя испугаться.