Der Krieg

Прошла неделя. Целая неделя в клетке. Миха даже не мог предположить, что немцы могут быть такими чёрствыми и безразличными. Он очень надеялся, что узники этого лагеря содержатся в более хороших условиях, чем он. Немец приносил ему каждый день воды. Раз в день. Он продолжал оставлять миску за прутьями, будто собаке. Миха продолжал выливать ее. Первые три дня немец это терпел, но потом видимо не выдержал, и теперь он сам лично вливал Михе воду в рот. Сначала он сопротивлялся, брыкался, кусался, но эсэсовец был настойчив. Тисками, держа сержанта за затылок, он вливал воду ему в рот. Вода лилась по подбородку, стекала за шиворот, после чего Миха всегда оставался мокрым. Болезнь прошла. Температура спала, и больше не беспокоила лихорадкой. Ребро побаливало, но все же это не была та боль, что в начале. Видимо, ребро всё-таки стало заживать. Самое омерзительное было, когда Миха хотел в туалет. Немец предусмотрительно поставил рядом с клеткой небольшое железное ведро. Смирнову приходилось вставать на колени, просовывать свой член через прутья, и справлять нужду. Этот мерзкий звук мочеиспускания был слышен во всей прихожей, и наверняка, и в других жилых комнатах на этаже. Немец, чаще всего, где-то пропадал. А если приходил, то запирался в своем рабочем кабинете, дверь которого была как раз возле клетки. Иногда приходили и другие люди. Это могли быть такие же эсэсовцы, или просто солдаты. Миха постоянно прятал глаза, и забивался в самый конец клетки, когда они проходили мимо него. Но офицеры были к нему равнодушны, будто он и, правда, домашнее животное. Потом стали приходить разного рода слуги, чтобы убраться, постирать одежду, или погладить чистые белые рубашки. Первое время, Смирнов пытался с ними заговорить, просил их о помощи, но и они были равнодушны. Кидали на него робкие взгляды, но все равно оставались немыми и глухими к чужим мольбам. Возможно, они просто его не понимали. Очень часто, Миха слышал выстрелы. Они звучали всегда по-разному. Некоторые были оглушающие громкими, другие наоборот тихие, будто их и вовсе нет. Иногда сержант Смирнов мог услышать целый ряд выстрелов, словно кто-то спускал целую кобуру сразу. Он никак не мог к этому привыкнуть, сколько бы их не было. Каждый раз он вздрагивал всем телом, моля Бога, чтобы он упокоил душу несчастного. Еще Миха все ждал, что немец вызовет его на допрос, но офицер будто и забыл о его существовании. Он приходил лишь, чтобы напоить его водой из миски. Обычно это случалось перед сном. После одной недели пребывания в клетке, у Михаила появилось опасное чувство, что скоро что-то должно произойти. И он был прав. В понедельник новой недели, эсэсовец ворвался в прихожую, как буря, сметая все на своем путь. Он был разгневан. Лицо оставалось каменным, но кулаки были плотно сжаты, а тело напряженное, как перед прыжком хищника на свою жертву. Взгляд серых глаз метнулся к клетке, немец подскочил, как ошпаренный, быстро открыл дверцу, и грубо схватив за ошейник, вытащил Миху. Ноги его не держали, и он повис безвольной куклой на эсэсовце. Тот приволок его в свой кабинет, усадив на стул. Руки он завел назад, и прищелкнул наручниками. Все его движения были рваными и резкими, будто за ним кто-то гонится. Сержант же пребывал в прекрасной эйфории от того, что его наконец-то выпустили, и он может почувствовать свободу передвижения. Немец что-то кричал, но Смирнов его абсолютно не слышал. Лишь после того, как немец влепил ему пару жестких пощечин, Миха смог сфокусировать свой взгляд на нём. — Я спрашивать, как твоё имя. Отвечать немедленно! — от немца снова пахло сигаретой, будто он курил, не переставая каждый день. — Что-то ты до сих пор не очень интересовался моим именем. Чего вдруг? — Миха даже не заметил, как перешел на «ты». Ему было так хорошо, что он даже не ощущал злобного шипения перед его лицом. Немец что-то шипел на немецком, и видимо из-за всех сил сдерживался, чтобы не накинуться на Михаила прямо сейчас. Теперь Смирнов мог увидеть хоть что-то в его глазах. Там был Зверь. Зверь с красными глазами, жаждущий свежей человеческой крови. Так вот почему эсэсовцев так боятся. Лишь посмотрев в эти глаза можно умереть со страху. — Миха. То есть, Михаил Сергеевич Смирнов. Младший сержант. После этого, немец немного успокоился. Он глубоко вздохнул, и медленно выпустил из себя весь воздух. В воздухе отчётливо был слышен скрип зубов. — Еще одна такая выходка, и я поломать все пальцы на твоей руке. Ясно? — немец наконец-то уселся в свое кресло. Включил лампу, и притянул к себе какой-то лист бумаги. — Что ты делать в лесу? Быстро отвечать! — голос немца стал приглушенным, он начал что-то записывать, и больше на Миху не смотрел. Смирнов быстро сглотнул. — Я вызвался пойти один на разведку. Так сказать, осмотреть местность. — Почему ты пошел на разведка? — эсэсовец недобро прищурил свои водянистые глаза, будто стал что-то подозревать. Миха не знал, что делать. Если он сейчас скажет про лагерь, то сдаст всех в потрохами. Его же наверняка все считают дезертиром. — Говори немедленно, иначе выйти отсюда без языка, — и немец угрожающе вытянул небольшой, но острый кинжал. — Я вижу тебя это не очень впечатлять. Я могу сделать много чего с тобой. Ты теперь мой животное. Зверёныш. Я — твой хозяин. И никто тебе не помогать. Ясно? Миха слегка отвернулся от немца, плотно сжав сухие губы. Да простит меня Лёша и Вадим. Он его все равно не убьёт. — Мы поместили небольшой отряд в лесу, под командованием старшего лейтенанта Морозова. Это не было серьезной операцией, это было больше похоже на проверку со стороны начальства. Мы не знали, что в лесу есть лагерь для военнопленных. По нашим данным, в этом лесу не должно было быть ни одного немецкого солдата, — Миха выпалил всё это на одном дыханием. Разве предательство должно звучать по- другому? Предатель. Трус. Да чтоб мне сдохнуть скорее. Несмотря на все внутренние разногласия, в сержанте теплилась светлая надежда на жизнь. Он так хотел жить. Хоть в клетке, хоть в будке, хоть в лесу. Миха опустил голову еще ниже. Эсэсовец возвышался над ним, как скала перед бушующим морем. Его рука, запрятанная в кожаную перчатку, плавно опустилась на его поникшую голову. Он мягко погладил его по тёмным волосам. Он хвалил его. — Хороший мальчик, — Миха сдерживался, чтобы не высказать этому мерзавцу всё, что он о нём думает. Всё, что он думает об этих лагерях смерти, войне, и Третьем Рейхе. — У тебя есть жена? — голос его снова стал спокойным, и даже в какой-то степени равнодушным. — Нет. — Дети? — Нет. — Perfekt! Ты сегодня быть хорошим мальчик, так что я дать тебе еду, — рука исчезла. Миха посмотрел на немца несчастными глазами голодной собаки. Еда? Его покормят? За эту неделю, он cтарался вообще забыть, что такое голод и еда. Так было легче переносить режущую боль в желудке. И вот сейчас, при мысли о еде, она снова напомнила о себе. Тем временем, немец вернулся к своему столу, и вытащил оттуда коробку с печеньем. У Смирнова загорелись глаза. Боже, как он хотел есть! Но офицер не спешил кинуть коробку Михе, наоборот, он взял ее в свои руки. Он подошёл обратно к Смирнову, медленно открыл коробку, не отводя взгляда от Михи. Он наблюдал за его лицом, мимикой и жестами. Будто изучал, как породистую псину. Наконец-то первое печенье оказалось в его руках. Оно казалось таким вкусным, и наверняка хрустящим, и свежим. Миха сглотнул слюну, выжидающе смотря на офицера. — Открой рот, — приказал ему он. Миха тяжко вздохнул. Опять? Ему доставляет это удовольствие? Желудок снова забурчал. Как же быстро он забыл, что такое быть человеком. Он готов был продаться за какое-то печенье. Рот открылся. — Высунь язык, — прозвучал второй приказ. Печенье продолжало оставаться в руках эсэсовца. Язык был вынут. Немец медленно положил простое сдобное печенье Михе на язык. Он хотел было закрыть его быстрее, как только ощутил вкуснейшие крошки на языке, но немец придержал его челюсть, не давая ей закрыться. Он немного приблизил лицо к Михе, все так же держа рот открытым. Сержант почувствовал, как мокрая слюна покатилась по подбородку. Язык стал высыхать, и Миха уже не ощущал никакого вкуса. Он попытался что-то промычать, но ничего внятного у него не вышло. Эсэсовец так же медленно убрал пальцы, и Миха быстро захлопнул рот, усердно жуя печенье. Самое вкусное печенье в его жизни. Немецкое. Как же жалко он сейчас выглядит. Да и чувствует он себя не лучше. Черные кожаные пальцы снова накрыли его подбородок, поднялись немного выше, обвели контур губ. Миха сидел тихо, и лишь участившееся дыхание выдавало в нём волнение. Большой палец вдавливал мелкие крошки от печенья, отчего губы неприятно саднили. Палец исчез. Крошки остались. Немец склонился еще ниже. Теперь он был сгорбленным в три погибели. Их глаза оказались на одном уровне. Каким-то чувством, Михе казалось, что немец сейчас его поцелует. Где-то на задворках сознания он осознавал, возможность такого насилия над собой, но в реальности не мог поверить, что это может произойти. Одним широким мазком языка, немец слизал последние крошки печенья с его губ. Лишь на миг Миха закаменел, ощутив теплый шершавый язык эсэсовца. Это произошло лишь на миг. На маленький короткий миг он позволил себя ничего не делать. Отдаться воле немца. Разрешить ему сделать с собой всё, что тому пожелается. Стать его животным. Он быстро отшатнулся, после того как немец выпрямился. Он круглыми глазами взирал на немца, чей взгляд был до невозможности полный язвительности, и даже какой-то брезгливости. Словно это не он только что лизал его. Он выпустил воздух сквозь зубы. — Не злить меня, зверёныш, — он резко схватил Миху за ошейник, пытаясь отодрать от стула, но видимо забыл, что приковал его наручниками. Не злить его? Что он сделал? Немец расстегнул его наручники, и снова потащил в прихожую. Увидев металлическую клетку, Миха содрогнулся. Снова? Что он натворил? — Я не хочу в клетку, пожалуйста. Только не в клетку, — но эсэсовец, с настойчивой силой, пытался впихнуть его обратно в клетку. В конце концов, ему это удалось. Миха опять оказался между прутьями. Один. Всего лишь животное.